3 года назад
Нету коментариев

«Как относится лев к человеку? Почитает его? Видит в нем высшее существо?.. Среди арабских племен бытова­ло убеждение, что лев видит в человеке образ божий и это преисполняет его покорностью… Но с этим трудно согла­ситься. Мнение сыновей пустыни скорее поэтический об­раз, нежели реальный факт. Лев, видимо, потому боится человека и избегает его, что никогда толком не знает, что может принести ему встреча с человеком. При такой встре­че льва одолевают сомнения: «Вот если бы я наверняка был уверен,— думает он,— что справлюсь с ним без ущер­ба для себя, я бы кинулся на него. Но кто его знает… А вдруг при нем какое-нибудь опасное оружие? Он так нагло смотрит на меня… Нет, дело слишком рискованное, пойду-ка я лучше своей дорогой». Словом, причина почти­тельного отношения к человеку у льва и других крупных хищников кроется в том, что они не могут предвидеть, ка­кими способами человек будет защищаться. А жизнь им слишком дорога, чтобы пуститься в столь рискованное предприятие».

Что это — шутка, сказка? Увы, нет! Перед вами, ува­жаемый читатель, извлечение из «вполне серьезного» со­чинения одного из немецких зоопсихологов начала нашего века. Это типичный пример того, как тогда «изучали» пси­хику животных, как гадали и судили даже не о том, ду­мают ли вообще животные, а о том, что составляет содер­жание их мыслей и рассуждений,— как будто имели дело с людьми.

На базе невероятной мешанины из случайно под­меченных фактов, нелепых охотничьих анекдотов и умо­зрительных спекуляций выросло нечто, что получило на звание «анекдотическая зоопсихология». Она сыграла в истории науки зловещую роль прежде всего потому, что дискредитировала сам предмет зоопсихологии. Стали раздаваться голоса об абсурдности исследования психи­ки животных, о том, что зоопсихология «вообще невоз­можна».

Однако зоопсихология не только возможна, но и необ­ходима. Истинная, научная зоопсихология не очеловечи­вает животных, а занимается исследованием психики жи­вотных как более простой и иначе организованной по сравнению с человеческой.

Психика человека в корне отличается от психики жи­вотных прежде всего тем, что она формировалась под воздействием общественно-трудовой практики, всецело отсутствующей у животных. Но человеческая психика, сознание зародились в недрах психики наших животных предков. Разобраться в этих сложных вопросах, а тем са­мым в сущности сознания вообще можно только с помощью сравнительного изучения психической деятельности жи­вотных и человека.

Познание психической деятельности животных, стоя­щих на разных ступенях эволюционного развития, помимо всего прочего, важно и для понимания закономерностей самого процесса эволюции животного мира. Выдающийся советский биолог А. Н. Северцов показал, что психика яв­ляется одним из важнейших факторов эволюции живот­ных.

Не касаясь многих теоретических, а также практиче­ских вопросов, выявляющих значение зоопсихологических исследований, отметим, что их тематика выходит далеко за рамки интересов узких специалистов. Еще В. И. Ленин указывал на то, что «история умственного развития жи­вотных» относится к тем областям знания, «из коих долж­на сложиться теория познания и диалектика».

Враги материалистического мировоззрения всегда утверждали, что мир непознаваем. Вот пример, иллюст­рирующий роль и место зоопсихологии в борьбе против идеализма.

Известный физиолог и физик прошлого века Э. Дюбуа-Реймон сформулировал семь «мировых загадок», которые, по его мнению, наука не сможет разгадать. Это были слова ученого о непознаваемости мира, о тщетности и бессилии науки. Пятой по счету, якобы совершенно неразрешимой, загадкой Дюбуа-Реймон считал появление ощущений и со­знания, шестой, почти неразрешимой,— происхождение мышления и речи. (Другими «загадками» объявлялись не­которые общие проблемы физики и биологии.)

Выступление Дюбуа-Реймона явилось следствием идео­логического наступления реакции, и даже крупные естест­воиспытатели, отступая под ее натиском, были готовы счи­тать человеческую психику вечной тайной природы, кантовской непознаваемой «вещью в себе», или попросту «божьим даром».

Страстный борец за дарвинизм, выдающийся немецкий естествоиспытатель Эрнст Геккель дал отповедь идеали­стическим теориям о непознаваемости мира. В своем тру­де «Мировые загадки» он специально взял на прицел кон­цепцию Дюбуа-Реймона и меткими аргументами сокру­шил один ее постулат за другим. В отношении пятого и шестого Геккель показал, что загадки происхождения пси­хики, человеческого мышления и речи вполне познаваемы, если изучать развитие психических функций животных, исходя из элементарных процессов раздражимости, свой­ственной самым простым живым существам, а затем про­следить усложнение психических качеств в процессе эво­люции вплоть до возникновения человеческого сознания, опираясь на учение Дарвина.

Прошло столетие с тех пор, как у реакционных про­фессоров, по выражению Ленина, розовели щеки от «тех пощечин, которых надавал им Эрнст Геккель».

Дальнейшее развитие естествознания доказало, что Геккель был всецело прав, когда он как биолог, как дар­винист заявлял, что человеческое мышление и язык, за­рождение человеческого сознания могут быть познаны лишь путем изучения психической деятельности живот­ных и закономерностей эволюции психики. Во многих, хотя далеко еще не во всех, отношениях пятая и шестая «ми­ровые загадки» уже решены. Но они и сегодня еще являются объектом ожесточенной идеологической борьбы, борь­бы материалистического мировоззрения с идеалистиче­ским.

Итак, вопрос о психических функциях животных, во­прос «думают ли животные?» не является отвлеченным, оторванным от нашей жизни. Знаем мы также, что психи­ка животных вполне познаваема. Но это далеко не так просто. Проблемы животной психики и происхождения сознания потому и попали в список Дюбуа-Реймона, что их изучение представляет чрезвычайную трудность.

В самом деле, как можно объективно, на строго науч­ной основе изучать то, что, казалось бы, невозможно по­стичь? Нельзя же «влезть в душу» животному и воочию убедиться в том, что там происходит. Но ученый не может произвольно гадать или судить о психических проявле­ниях у животных по аналогии с человеческими, как это делали «анекдотические» лжезоопсихологи.

Так как же зоопсихолог постигает психику животных, как он ведет свой научный поиск? Вот об этом и о достиг­нутых успехах зоопсихологического исследования и рас­сказывает автор книги, один из крупнейших зоопсихоло­гов нашего времени.

Вернер Фишель делится с читателем прежде всего лич­ным опытом исследовательской работы. Он внес большой вклад не только в зоопсихологию, но и в общую психоло­гию человека и нейропсихологию. Многочисленные моно­графии принесли ему мировую известность, особенно та­кие фундаментальные труды, как «Психика и деятельность животных» (1938), «Основные свойства центральной нервной системы человека» (1960), «Структура и динами­ка психики» (1962), «Психология интеллекта и мышле­ния»   (1969):

Научная деятельность В. Фишеля связана с универси­тетами и научно-исследовательскими институтами Мюн­хена, Галле, Грейфсвальда, Мюнстера, Лейпцига, Бамберга, а также Гронингена (Нидерланды). Переехав в 1954 го­ду из ФРГ в ГДР, он с 1955 года руководил Институтом психологии Лейпцигского университета им. Карла Маркса. Здесь, как никогда раньше, развернулась многогранная деятельность ученого, которая не прекратилась и после того, как он в 1966 году по состоянию здоровья сложил с себя полномочия директора института.

Большую    популярность    приобрели    организованные Фишелем и ежегодно проводившиеся в одном из городов или зоопарков ГДР «Зоопсихологические коллоквиумы», на которых, как может засвидетельствовать и автор этих строк, исключительно удачно сочетались вопросы теории и практики. Особенно большую пользу это приносило спе­циалистам сельского хозяйства при разработке и внедре­нии современных методов животноводства. Успеху этих международных встреч в большой степени способствовало личное обаяние радушного и остроумного хозяина.

Диапазон приложения творческих сил Фишеля исклю­чительно широк: от моллюсков до обезьян и дальше — до детей и взрослых людей, как здоровых, так и больных. Описанные в этой кпиге интересные опыты по выявлению способности птиц к «счету» были его первой научной рабо­той, в которой, однако, уже четко выступала основная тема всей его последующей исследовательской деятельности — проблема памяти и мышления у животных и человека. Как и в любом другом случае, Фишель уделял особое вни­мание сравнительному исследованию психики высших жи­вотных и людей. Упомянутой же работой по изучению способности птиц к распознаванию количеств Фишель от­крыл новое направление в исследовании психической дея­тельности животных.

Другая большая тема, изученная на разных млекопи­тающих и также проходящая красной нитью через все на­учное творчество Фишеля, это проблема мотивации пове­дения животных. Что побуждает животных действовать так или иначе, к чему конкретно они стремятся, каковы «цели» их поведения? Только ответив на эти вопросы, мож­но приблизиться к пониманию того, что управляет пове­дением животных.

И эта тема нашла свое отражение в настоящей книге, в частности при описании разработанных Фишелем опы­тов с применением ящиков с открывающимися крышками, а также опытов, проведенных по методу «обходного пути». Узловым является здесь сложный и во многом спорный вопрос о способности животных к «предвидению» резуль­татов своих действий. По Фишелю, высшие животные дей­ствуют, руководствуясь своим прежним опытом, и лишь обезьяны решают задачи также и «первично», то есть пред­варительно оценивая результаты своих действий. Поэтому обезьяны могут иногда сразу же, без предварительных проб правильно решить задачу.

Надо сказать, что и в этом случае животное, безуслов­но, опирается на свой прежний «житейский» опыт, но толь­ко этот опыт представлен здесь в очень обобщенной фор­ме. Поэтому «первичное решение задачи» едва ли являет­ся истинно первичным. Именно в способности к макси­мальному обобщению накапливаемой информации и эф­фективному применению этого обобщенного опыта в разно­образных, часто во многом несхожих ситуациях и прояв­ляется интеллект, ум животного. Разумеется, это тоже весьма обобщенная формулировка, и для окончательного решения этой «мировой загадки» требуется еще очень много исследовательского труда.

Немало внимания Фишель уделяет и роли эмоций, или «переживаний», в жизни животных. Этот вопрос также тесно переплетается с проблемой мотивации поведения, поскольку эмоции связаны с усилением физиологической активности организма, а следовательно, и общим подъ­емом его жизнедеятельности. Одновременно деятельность направляется на определенные, как бы фокусируемые объ­екты или процессы в окружающей среде. Свои исследова­ния и взгляды по этому вопросу Фишель обобщил чет­верть века назад в книге «От жизни к переживанию», из­дав ее вторично уже в переработанном виде в 1967 году.

Разрабатывая общие вопросы деятельности мозга на современном уровне научного познания, Фишель пользует­ся достижениями кибернетики. Но читателю этой книги небесполезно знать, что он далек от мысли свести биоло­гические процессы в центральной нервной системе к фи­зическим, наблюдаемым в кибернетических «моделях». Вопреки этому модному увлечению Фишель убедительно показывает, что в работе мозга и модели тождественным является только результат, но не сущность процессов, бла­годаря которым этот результат достигается. Однако имен­но специфичность этих процессов и является особенно важ­ной при изучении функций мозга. Иными словами, важно, что получается, но еще важнее, как это получается. На этот вопрос — поскольку речь идет о животных — могут дать ответ лишь зоопсихологические исследования, рас­крывающие форму и содержание психической деятельно­сти на разных уровнях развития центральной нервной си­стемы.

Вопрос  о  мышлении животных  настолько   сложен  и многогранен, что автору этой популярной книги, конечно, невозможно было рассказать о всех его аспектах.

Высшие психические функции животных — традицион­ная тема советской зоопсихологии. Строго научное экспе­риментальное исследование психики обезьян было начато Н. Н. Ладыгиной-Котс в Дарвиновском музее в Москве еще в 1913 году, раньше знаменитых опытов В. Кёлера, описан­ных и в этой книге.

Понятно, что в стране Сеченова и Павлова исследова­ния поведения животных могли строиться только на проч­ном фундаменте материалистической физиологии. Сам И. II. Павлов в последние годы жизни проявлял большой интерес к высшим психическим функциям обезьян и оста­вил нам в наследство очень меткий и содержательный тер­мин «ручное мышление» обезьян.

На сегодняшний день интеллект животных экспери­ментально изучен практически только на обезьянах, осо­бенно человекообразных. Сейчас нам уже точно известно, что обезьян от других животных отличает «ручное мыш­ление». Именно оно является предпосылкой способности к «первичному решению задач», к «пониманию», о кото­ром так подробно говорит автор книги.

Термином «ручное мышление» Павлов, а за ним и со­ветские зоопсихологи подчеркивают, что обезьяна приоб­ретает сведения и мыслит прежде всего руками. Это зна­чит, что обобщенный опыт формируется в процессе «прак­тического анализа» различных предметов, которыми ма­нипулирует обезьяна. Это — мышление в действии, мыш­ление, которое зарождается и совершается в ходе ощупы­вания, разламывания или вскрывания объекта манипули­рования, происходит ли это во время еды («обработка» плодов и других объектов питания) или игры. Обезьяна при этом внимательно всматривается в разрушаемый ею предмет и постигает механические связи между его де­талями.

Словом, обезьяна может понять только те связи и от­ношения, которые можно потрогать руками и непосред­ственно обозреть. Это определяет ее мышление, но и ста­вит предел ее умственным способностям. Остальные жи­вотные не способны и на это. Это не означает, что другие высокоорганизованные животные лишены хотя бы зачат­ков интеллекта, но ручное мышление свойственно только обезьянам.

Не следует, конечно, переоценивать мыслительные способности обезьян, особенно когда речь идет о низших обезьянах, например о макаках и павианах. В частности, это относится к употреблению орудий, которое в естест­венных условиях все же играет третьестепенную роль в жизни обезьян.

Как-то раз одна из моих подопытных обезьян, молодой павиан-сфинкс Тарзик, исключительно активное и «сооб­разительное» существо, долго обкусывал и сгибал руками кусок мягкой проволоки, так что в конце концов получи­лось нечто вроде крючка. Тарзик тут же нашел ему при­менение. В одном углу клетки железная сетка проржаве­ла, и Тарзик часто возился там, явно пытаясь ее сломать. Правда, причиной тому могла быть и самка в соседней клетке, к которой Тарзик постоянно стремился. Став обла­дателем самодельного «крючка», он тут же направился в этот угол и не без успеха пустил свое орудие в ход: ловко зацепив им петли сетки, он с силой дергал и рвал ее к себе и в результате выломал кусок проволоки!

Казалось бы, превосходный пример предусмотритель­ной целенаправленной орудийной деятельности обезьяны! Но… все это время Тарзик обрабатывал не только сетку крючком, но и сам крючок, причем самым бессмысленным образом — кусал и сгибал его как попало (при этом вни­мательно его рассматривая), пока крючок не перестал быть крючком. Тем не менее он по-прежнему пытался пользоваться им как раньше, что, конечно, ни к чему не привело. Выходит, что, несмотря на наглядно обозревае­мую ситуацию, обезьяна оказалась не в состоянии хотя бы не портить случайно образовавшееся выгодное орудие. Она не сумела уловить истинные возможности его приме­нения, то есть настоящие причинно-следственные связи в своей деятельности.

У человекообразных обезьян, как увидит читатель, дело обстоит сложнее, но и они могут постигнуть причину и следствие лишь в очень узких рамках.

Человеческое мышление изначально тоже «ручное»! основа и первоисточник человеческого разума — труд, при­чем труд ручной в самом прямом смысле слова. Труд не­возможен без применения орудий. Чтобы пользоваться орудиями труда, с самого начала нужны были руки, уна­следованные нами от наших вымерших предков — обезьян. Но именно потому, что руки действовали орудиями труда, а не просто орудиями, как это описывается в настоящей книге, у обезьян были разорваны узкие рамки животного ручного мышления и перед человеком открылся путь бес­предельного умственного развития. При этом совершилось и обратное действие — в результате труда руки тоже при­обрели специфические человеческие черты.

Но если развитие человеческого сознания определялось уже не биологическим, а общественно-трудовым содержа­нием, стало по природе своей социальным, то всякая пси­хическая деятельность животных, даже в высших своих проявлениях, никогда не переставала быть только биоло­гически обусловленной. Это значит, что если мы в отно­шении высших животных и можем говорить об их интел­лектуальных способностях, мышлении, то речь может идти лишь о средствах приспособления к условиям жизни, но не о творческом, созидательном начале, как у человека.

Итак, исследованиями советских зоопсихологов (Н. Н. Ладыгиной-Котс, Н. Ю. Войтописа, Г. 3. Рогинского и дру­гих) доказано наличие у обезьян элементарного, конкрет­ного, образного мышления, способности к обобщению и усвоению пространственно-временных связей в наглядно обозреваемой ситуации. Источником познавательной дея­тельности обезьяны является ее «ручная» практика, воз­действие руками на предметы окружающего мира. Интел­лект этих животных с наиболее развитой психикой возни­кает и проявляется только в их деятельности. В отрыве от деятельности нет «понимания».

Хотя интеллект обезьян и человека сродни по своему происхождению, первый качественно отличается от вто­рого отсутствием понятий, основанных на членораздель­ной речи. Обезьяне ни к чему такое мышление, которое нам, людям, совершенно необходимо для трудовой практи­ки и социальной жизни.

Выше уже отмечалось, что в популярной книге, посвя­щенной такой «мировой загадке», как психическая дея­тельность животных и предыстория человеческого созна­ния, невозможно обойтись без далеко идущих упрощений и приходится ограничиваться лишь некоторыми сторона­ми этой проблемы. Тем более это относится к краткому предисловию. Общедоступность требует жертв.

При этом возможны и неточности. Так, едва ли спра­ведлив приводимый автором книги критерий различения «восточных» и «западных» шимпанзе. Сейчас достоверно известно, что не только «западные», но и шимпанзе, оби­тающие в тропических лесах Восточной Африки, поедают крупных животных, например павианов. Чтобы их убить, шимпанзе ломают своим жертвам руками шею и с силой ударяют их головой о землю. И вот, что особенно интересно в плане обсуждаемого вопроса — в качестве оружия про­тив павианов шимпанзе используют и крупные камни.

Едва ли можно также называть некоторые достаточно сложные действия животных просто условными рефлек­сами, как это делает автор. С другой стороны, нет основа­ний усматривать принципиальное различие между условнорефлекторной деятельностью и «оперантным (или ин­струментальным)   обусловливанием» по Скиннеру и т. д.

Много можно и надо бы еще сказать по обсуждаемым Фшнелем вопросам, но пора предоставить слово ему са­мому, а читателям мы пожелаем почерппуть побольше по­лезных сведений из этой интересной книги.

К. Фабри

comments powered by HyperComments