3 недели назад
Нету коментариев

Животные стали объектом искусства с той поры, как возникло само искусство. Пещерная и наскальная живопись, созданная в палеолите первобытным человеком, в основном посвящена их изображениям, лишь в сценах охоты появляется человек. Анималистическое направление в изобразительном искусстве сохраняется на всех этапах развития человеческого общества. Животные — непремен­ные участники и герои устного народного творчества и древних мифов. Они являются главными действующими лицами в классических литературных произведениях — романах, повестях и рассказах («Холстомер» Л. Н. Тол­стого, «Каштанка» А. П. Чехова, «Белый клык» Джека Лондона, в многочисленных книгах Сетона-Томпсона и других).

Вполне понятно, что простейшие могли в той или иной конкретной форме (хотя бы в виде упоминаний) появиться в произведениях искусства лишь после того, как они были открыты Левенгуком. Однако поскольку эти организмы при массовом размножении могут порождать необычные грозные явления («кровавые» дожди, «кровавые» воды и т. п.), которые оказывают на человека очень сильное впе­чатление, то существование простейших через описание этих явлений нашло отражение в самых ранних литера­турных и религиозно-литературных памятниках (см., например, Библия, 1900).

Великий поэт древности Гомер (X—IX в. до н. э.) рассказывает в «Илиаде» о том, что верховный бог Зевс предвозвестил поражение греческих войск в битве с троянскими воинами, ниспослав «кровавую» росу.

…Смятение злое

Поднял меж ними владыка Кронид.

С высоты из эфира

Росу кровавую он ниспослал.

Собирался Кронион

Много могучих голов отправить в жилище Аида.

(«Илиада», песнь 11)

Гера (сестра и жена верховного бога), узнав, что их сыну Сарпедону предстоит погибнуть от руки Патрокла, упросила Зевса послать на землю знамение в виде «крова­вого» дождя.

…И внял ей родитель бессмертных и смертных. Капли кровавее начал он сеять на черную землю, Чествуя милого сына, которого должен был нынче В Трое Патрокл уничтожить, далёко от родины милой.

(«Илиада», песнь 16)

«Библия» также не обошла стороной такие непонятные в те времена и грозные явления, как «кровавый» дождь и «кровавая» вода. В «Апокалипсисе» («Откровение святого Иоанна») рассказывается в форме видения о жестоких карах, которые падут на людей за все их грехи перед скончанием мира. Одна из таких кар — «кровавый» дождь. Вот как об этом говорится в первоисточнике: «Первый Ангел вострубил и сделались град и огнь, сме­шанные с кровью и пали на землю…»

В книге «Исход», как известно, являющейся составной частью «Библии», излагается легенда о том, как древние евреи добивались, чтобы фараон отпустил их из Египта. Десять раз предводитель еврейского народа Моисей и его брат Аарон обращались к фараону по этому поводу, и каждый раз он отказывал им. Однако после каждого отказа, следуя советам бога и с его помощью, Моисей и Аарон насылали на Египет и египтян тяжкие кары, которые известны под названием «казней египетских».

Одна из десяти «казней египетских» отображает в фантастической форме явление Красного Нила, о кото­ром мы уже рассказывали (гл. 2). Посмотрим соответ­ствующее место из «Библии» (книга «Исход», гл. 1). Там говорится, что после очередного отказа фараона отпустить евреев из Египта на родину, бог послал Моисея к Аарону сообщить ему, чтобы оба они вновь пошли к фараону и сообщили от имени бога: «Господь, бог евреев, послал меня сказать тебе: отпусти народ мой, чтобы он совершил мне служение в пустыне, но вот, ты доселе не послушался. Так говорит господь: из сего узнаешь, что я господь: вот этим жезлом, который в руке моей, я ударю по воде, кото­рая в реке, и она превратится в кровь. И рыба в реке умрет, и река возсмердит, и Египтянам омерзительно будет пить воду из реки». Пошли они к фараону, но он опять ответил отказом. «И сделали Моисей и Аарон, как повелел (им) Господь. И поднял (Аарон) жезл (свой) и ударил по воде речной перед глазами фараона и перед глазами рабов его, и вся вода в реке превратилась в кровь. И рыба в реке вымерла, и река возсмердила, и Египтяне не могли пить воды из реки; и была кровь по земле Египетской».

Нам удалось найти не очень много свидетельств об использовании простейших или явлений, с ними связанных, в изобразительном и прикладном искусстве. Приведем их.

9 декабря 1842 г. в Петербургском Большом театре состоялась премьера оперы М. И. Глинки «Руслан и Людмила». На декорациях для сцены «Сад Черномора» были, помимо прочего, нарисованы простейшие, взятые из атласа Эренберга. Интересно, что рисунки ажурных скелетов радиолярий, опубликованные Эрнстом Геккелем, не раз использовались при создании декоративных тканей.

Как известно, жизнь зародилась в воде, и все живые организмы не могут обходиться без нее. Многие мысли­тели Древнего мира полагали, что вода — вообще перво­основа всего сущего, поэтому она и получила свое латин­ское наименование aqua. Это слово представляет сокращение от выражения a qua omnis sunt — то, из чего все. Когда в столице Мексики — городе Мехико, стра­давшем от нехватки питьевой воды, была построена огромная водопроводная станция, муниципальные власти приняли решение украсить ее грандиозной фреской. Своеобразная удивительная гуманистическая монумен­тальная мексиканская живопись, с одной стороны, реалистическая, но полная символики и аллегории — с другой, была в это время на подъеме, породив таких трех гигантов-художников, как Д. А. Сикейрос, Д. Ривера и X. К. Ороско. Роспись станции была поручена Диего Ривера, и он выполнил ее в 1940 г. Фреска расположена над водным тоннелем, в который устремляется открытый водный поток. Ривера воплотил в своей монументальной картине древнейшую идею о том, что вода есть источник и первооснова всех живых существ. Представьте, читатель, в центре фрески две огромные, тесно сдвинутые, несколько согнутые ладони, наполненные прозрачной искрящейся водой. Ее капли просачиваются между пальцами, сливаются друг с другом, образуя струйки и ручейки, которые «смешиваются» с реальным потоком прозрачной и искрящейся воды, стремящейся в туннель. А на дне потока виден разнообразный и эволюционирующий мир живых существ: амебы, инфузории, черви, а дальше — моллюски, морские звезды и другие организмы. В быстро­текущей воде они выглядят живыми. Наблюдателю кажется, что, хотя и медленно, но непрерывно они ползут в сторону тоннеля и постепенно исчезают там. Хотя Диего Ривера при создании фрески использовал самые водо­стойкие (по тем временам) краски, десятилетия и бег воды сказались на них. Сейчас общественность Мехико настаивает на проведении реставрационных работ, которые позволили бы воссоздать первоначальный облик необычного по замыслу и воплощению произведения. Очень впечатляющая картина, по своей тематике внешне связанная с протозоологией, создана О. Турпае­вой. Об этом полотне пишет во второй части своего романа «Перед зеркалом» известный наш писатель В. Каверин (1971). Пишет настолько образно, настолько вдохновенно, что мы просто приведем его слова: «Она называется «Малярия в Порто-Веккиа». Синий треугольник неба тяжело ниспадал к другому треугольнику, состоящему из пристани, бухты и набережной, на которой тревожными поблекшими пятнами застыли редкие фигурки людей. Небо было написано так, что оно, казалось, сейчас упадет на Порто-Веккиа. Это было не небо, а твердь небесная, написанная беспощадными, неумолимыми, мерцающими, раскаленными сиреневато-серыми тонами. А внизу медленно плыла твердь земная, как бы охваченная лихора­дочным бредом. Зернистый свет горел в глубине картины, и пустота набережной, пристани была полна этим тревожным светом» (с. 94).

На картине нет ни трупов, ни исстрадавшихся лиц больных людей. Сама земля больна болотной лихорадкой, само небо тежело давит вниз, сама даль, как глаза изнуренного лихорадкой, мерцает утомленным испуганным светом. В Порто-Веккиа — малярия.

Мы уже говорили о той реакции, которую вызвало открытие Левенгука среди образованных людей, в том числе и не имеющих никакого отношения к науке. Не боясь формального повторения, процитируем одно место из книги Е. М. Вермеля (1970), имеющее прямое отноше­ние к этому вопросу: «В настоящее время, когда о микро­скопе мы слышим с детских лет, трудно себе даже предста­вить, какое колоссальное впечатление производили в то время микроскопические исследования. Не надо забывать, что микроскоп открыл новый мир — микроскопических существ, о существовании которого ранее ничего не знали. Именно поэтому микроскопические животные всех так интересовали…» (с. 19).

Интерес широких кругов публики к микроскопическим исследованиям нашел свое отражение в некоторых новых приемах, использованных писателями в художественной литературе того времени. Вермель приводит целый ряд примеров этого.

Достоверно известно, что гениальный сатирик Джона­тан Свифт (1667—1745) не только читал работы Левен­гука, но и лично был знаком с замечательным ученым. Поэтому неудивительно, что в своем романе «Путешествие в некоторые отдаленные страны света Лемуэля Гулливера» (1726 г.), где он бичует отрицательные явления общества и нравы людей того времени, в путешествиях Гулливера к лилипутам и великанам он рассматривает современный ему мир как бы через две разные оптические линзы, сначала через уменьшающую размеры объектов, а затем через увеличивающую их. Такой прием позволил ему в острой гротесковой форме показать современникам самих себя. Все исследователи творчества выдающегося мастера сатиры в один голос утверждают, что этот литера­турный прием был навеян Свифту исследованиями Левенгука. Он же был использован некоторое время спустя знаменитым Вольтером в антиклерикальном сатирическом произведении «Микромегас» (1752 г.), само название которого содержит потайной смысл: в переводе с латин­ского «микро» означает «мельчайший», «мегас» — «колоссальный». Путешествуя по Балтийскому морю, великан Микромегас поймал корабль (для него еле види­мый глазом), на котором «ватага ученых возвращалась из полярной экспедиции». «Микроскоп, при помощи которого он (Микромегас) едва мог различить кита и корабль, не годился для наблюдения таких крошечных тварей, как люди» (Вольтер, 1954, с. 79). В какое унизительное положение поставил Вольтер людей одной только фразой, использовав этот «биологический» прием (и применив свое хлесткое литературное дарование)!

По-видимому, самое первое печатное художественное произведение, в котором речь идет собственно о простей­ших, — известный роман Карла Иммермана «Мюнхгаузен. История в арабесках» (1838 г.). Что же собой представ­ляют инфузории? Какова их природа? Имеют ли они что-нибудь, похожее на душу? Эти вопросы в тот период обсуждались не только учеными, но и разными людьми в светских гостиных. Поэтому Мюнхгаузен, случайно попав в замок фактически незнакомого ему барона, чтобы привлечь его внимание и завоевать доверие, с первых же минут беседы, вроде бы и рассказывая о своей поездке, незаметно обратился к модной в то время, весьма интри­гующей всех теме. Мюнхгаузен, по привычке привирая, говорил: «Сидя на лошади, я предавался различным наблюдениям, так как мои довольно обширные познания способствуют тому, что самые разнообразные вещи приходят мне в голову одновременно. Я нашел, что инфузо­рии, быт которых, между прочим, занимает меня в послед­нее время, представляют собой в сущности недоразвив­шихся карпов и обладают памятью…» «Можете ли вы обстоятельно рассказать мне про инфузорий?» — со страстным энтузиазмом прервал оратора старый барон. «Сколько хотите; я находился в самом близком отношении с этими существами», — возразил тот» (с. 157).

Как можно видеть из этого диалога, Мюнхгаузен действительно заинтриговал хозяина замка, благодаря чему сумел поселиться здесь. В тот же день, несколько позднее, разговор о простейших был снова продолжен. Со свойственными ему красноречием, энтузиазмом и выдумкой (скорее даже лживостью) беседой руководил Мюнхгаузен. Вот как об этом написано в романе: «Закончив работу, он спустился вниз и нашел старого барона помолодевшим на десять лет. Мюнхгаузен распи­сал быт инфузорий в таких очаровательных красках, что его слушатель пришел в восторг; он нарисовал ему целые идиллии, эпопеи и трагедии, которые, по его завере­ниям, происходят в каждой капле воды» (с. 162).

Приведенные разговоры об инфузориях позволяют автору романа вскрыть некоторые особенности характе­ров своих героев. Как живые встают перед нами Мюнх­гаузен с его болтливостью, стремлением похвастаться образованностью, точнее всезнайством, с его умением приврать, присочинить, обмануть и старый доверчивый наивный барон, который рад скрасить свое одиночество беседой даже со случайным и развязным посетителем.

Именно для того чтобы дополнить характеристику своего героя или подчеркнуть какую-то его своеобразную черту, используют некоторые писатели упоминания о простейших. Так поступил, например, И. С. Тургенев в романе «Отцы и дети» (1862 г.). После знакомства с этим великолепным произведением современники писа­теля, отрицательно относившиеся к революционному нигилизму молодежи того времени, создали собственное мнение о Базарове как о безалаберном молодом человеке, который не стриг волосы и резал лягушек (такое мнение неоднократно фигурировало даже в прессе). Между тем научные интересы Базарова даже во время его поездки с младшим Кирсановым (а тем более, конечно, во время занятий в университете) были несравненно шире и разно­образнее. Вот что об этом написано в романе: «На другой день после приезда в Марьино он (Базаров) принялся за своих лягушек, инфузорий, за химические составы и все возился с ними» (с. 133). Через несколько страниц Тургенев рассказывает подробнее о микроскопических занятиях своего главного героя. Оказывается, что Павел Петрович Кирсанов — аристократ, англоман и сноб,— явно уже прежде слышавший в обществе, а может быть и читавший в толстых журналах о модных в ту пору инфу­зориях, «…иногда просил позволенья присутствовать при опытах Базарова; а раз даже приблизил свое раздушенное и вымытое отличными снадобьями лицо к микроскопу для того, чтобы посмотреть, как прозрачная инфузория глотала зеленую пылинку и хлопотливо пережевывала ее какими-то очень проворными кулачками, находившимися у нее в горле» (с. 135).

Тургенев несомненно сам видел под микроскопом то, что описывает — настолько предельно точно и образно он отразил живой организм, который показал Базаров Кирсанову. Мы можем без колебаний утверждать, что герои романа рассматривали, по современным представле­ниям, вовсе не инфузорию, а микроскопическое много­клеточное животное — коловратку. Роман «Отцы и дети» появился на свет в 1862 г., т. е. еще когда многие ученые сохраняли свою приверженность взглядам Эренберга (подобно проф. Куторге, о котором мы уже рассказывали в гл. 3) и по-прежнему объединяли под понятием «инфу­зории» всех простейших и коловраток. Так что Тургенев по тем временам не совершил биологической ошибки, не делая различия между коловратками и инфузориями.

Как известно, размножаясь бесполым путем, простей­шие делятся на две равные части. Путем последовательных делений они могут образовывать множество особей. Эту особенность использовал Бернард Шоу, чтобы в новелле «Картинка из семейной жизни Фрэнклина Барнабаса» (1932 г.) дать дополнительную характеристику своему главному герою. В эпизоде, который мы приведем, идет разговор двух других действующих лиц — мисс Эттин и Конрада (приятеля Фрэнклина).

Конрад: Да. Как утверждает наука; вся беда в том, что Фрэнк не амеба. Мисс Эттин: А что такое амеба?

Конрад: Наш общий предок. Ранняя форма жизни, которую вы обнару­жите в ближайшей канаве. Мисс Эттин: Но при чем здесь Фрэнклин?

Конрад: Амеба способна делиться надвое, затем из двух образуется четыре и так далее. Фрэнк не способен к делению, из него не образуется десяток Фрэнков, чтобы всем желающим женщинам досталось по Фрэнку. Он только один и принадлежит Кларе. Не лучше ли вам примириться с этим».

Очень долгое время считалось, что все простейшие — микроскопические существа, поэтому уже в прошлом веке словом «инфузория» в переносном смысле обозначали очень мелкие, еле видимые глазом объекты. Это использо­вал Лесков в своем «Сказе о тульском косом Левше и о стальной блохе» (1881 г.), чтобы подчеркнуть необы­чайную умелость русских людей. При этом он, великий знаток русского языка, необыкновенный стилист «опросто­народил» такие слова, как «инфузория» и «микроскоп», называя их «нимфазория» и «мелкоскоп». Однако обратимся к самому сказу.

Когда российский император Александр Павлович пребывал с донским казаком Платовым в Англии, замор­ские мастера преподнесли государю необычный подарок. В сказе все описано так:

Но только пришли в самую последнюю комнату, а тут стоят их рабочие в тужурных жилетах и в фартуках и держат поднос, на котором ничего нет. Государь вдруг удивился, что ему подают пустой поднос.

— Что это такое значит? — спрашивает, а англицкие мастера отвечают: — Это вашему величеству наше покорное поднесение.

— Что же это?

— А вот, — говорят, — изволите видеть сориночку?

Государь посмотрел и видит: точно, лежит на серебряном подносе самая крошечная соринка. Работники говорят,

— Извольте пальчик послюнить и ее на ладошку взять.

— На что мне эта соринка?

— Это, — отвечают, — не соринка, нимфазория.

— Живая она?

— Никак нет, — отвечают, — не живая, а из аглицкой стали в изобра­жение блохи нами выкована, и в середине в ней завод и пружина. Извольте ключиком повернуть: она сейчас начнет даже танцевать. Государь залюбопытствовал и спрашивает:

— А где же ключик?

— Здесь и ключ перед вашими очами.

— Отчего же, — государь говорит, — я его не вижу?

— Потому, — отвечают, — что это в мелкоскоп.

Подали мелкоскоп, и государь увидел, что возле блохи действительно на подносе ключик лежит.

Вот эту-то блоху, размером с инфузорию («нимфазо­рию»), и подковал туляк Левша. Кстати, на протяжении всего сказа слово «нимфазория» встречается неодно­кратно.

Ярослав Гашек в своем неистощимом по остроумию романе «Похождения бравого солдата Швейка» использо­вал для своих сатирических целей тот факт, что простей­шие способны к регенерации: «Оккультист Юрайда считал, что хотя на первый взгляд кажется бессмысленным писать шутки ради о том, что совершится в будущем, но не­сомненно и такая шутка очень часто содержит пророческие факты, если духовное зрение человека под влиянием таинственных сил проникает сквозь завесу неизвестного будущего. Вся последующая речь Юрайды была сплошной завесой. Через каждую фразу он поминал завесу буду­щего, пока, наконец, не перешел на регенерацию, то-есть восстановление человеческого тела, приплел сюда способ­ность инфузорий восстанавливать части своего тела и закончил заявлением, что каждый может оторвать от ящерицы хвост, а он уже снова отрастет».

Вольноопределяющийся Марек, присутствовавший в компании, где разглагольствовал Юрайда, воспользо­вался случаем, чтобы обратить все слышанное в насмешку над австрийским войском. «Вольноопределяющийся заявил, что в настоящее время, благодаря достижениям военной техники, неприятеля можно с успехом рассечь, хотя бы даже и на три части. Существует закон восста­новления отдельной части некоторых инфузорий, каждый отрезок возрождается и вырастает в самостоятельный организм. В аналогичном случае после каждой битвы австрийское войско, участвовавшее в бою, утраивалось бы, удесятерялось бы, из каждой ноги развивался бы новый свежий пехотинец».

Иногда простейшие или явления природы, вызываемые ими при массовом размножении, используются писателями для воссоздания и описания окружающей природы как фона, где происходит действие.

Все мы с детства любим увлекательную сказку, создан­ную Алексеем Толстым, «Золотой ключик, или приключе­ния Буратино». Однако всякий ли из нас может вспомнить, что в ней упоминаются инфузории при описании обстанов­ки, в которую попал бедный деревянный человечек, когда полицейские собаки в Стране Дураков сбросили его в пруд, где жила черепаха Тортилла. Та самая черепаха, которая чуть позднее подарит Буратино золотой ключик и расска­жет тайну двери, занавешенной изображением очага, в комнатушке, где живет добрейший шарманщик папа Карло. Вспомним: «Не нужно забывать, что Буратино был деревянный и поэтому не мог утонуть.

Все же он до того испугался, что долго лежал на воде, весь облепленный зеленой ряской.

Вокруг него собрались обитатели пруда: всем известные своей глупостью черные пузатые головастики, водяные жуки с задними лапами, похожими на весла, пиявки, личинки, которые кушали все, что попадалось, вплоть до самих себя, и, наконец, разные мелкие инфузории.

Головастики щекотали его жесткими губами и с удовольствием жевали кисточку на колпаке. Пиявки заползли в карман курточки. Один водяной жук несколько раз влезал на его нос, высоко торчавший из воды, и оттуда бросался в воду ласточкой.

Мелкие инфузории, извиваясь и торопливо дрожа волосками, заменявшими им руки и ноги, пытались подхватить что-нибудь съедобное, но сами попадали в рот к личинкам водяного жука».

Гончаров в своей книге «Фрегат Паллада (1858), описывающей его длительное кругосветное путешествие на корабле, несколько раз необычайно образно дает картины свечения моря. Вот одна из них:

«В одну из ночей оно (море) необыкновенно блистало фосфорическим светом. Какой вид! Когда обливаешься вечером в темноте водой, прямо из океана, искры сы­плются, бегут, скользят по телу и пропадают под ногами на палубе».

Действительно, какая впечатляющая картина! И какое необычное выражение образа светящегося океана через обнаженного человека, покрытого скользящими искрами светящейся воды.

Столь же эмоционально, но более напряженно и даже тревожно изобразил (и в прозе, и в стихах) это дивное явление природы, вызываемое простейшими, Виктор Гюго. Вот отрывок из его романа «Труженики моря»:

«Казалось, вода была охвачена пожаром… Синеватые полосы на воде лежали складками савана. Широкое разлившееся бледное сияние трепетало на водной поверхности. Но то был не пожар, а его призрак… Рыбачьи сети под водой — словно огненная вязь. Половина весла из черного дерева, другая же, что под водой, — из серебра. Капли, срываясь с весла в волну, осыпают море звездами… Опустишь руку в воду и вынимаешь ее в огненной перчатке; пламя это мертво, его не чувствуешь».

Необычайно мелкие размеры многих простейших, види­мая простота их строения и необычайно сложное поведение настраивали многих наблюдателей на философский лад. Мы уже говорили, что в какой-то мере это послужило для Лейбница поводом к созданию его учения о монадах. Однако и других людей они наталкивали на размышления философского толка.

В глубоко философском романе Томаса Манна «Волшебная гора» (1924 г.) простейшие дважды исполь­зуются в качестве объектов для рассуждения главным героем произведения Гансом Кастропом. Он серьезно бо­лен туберкулезом. А в те времена эта болезнь нередко при­водила к смертельному исходу, что, конечно, накладывает особый отпечаток на эмоциональную окраску и направлен­ность всех рассуждений. Так, Кастроп много думает над тем, что же такое жизнь и смерть: «Однако сама жизнь казалась чем-то непосредственно данным. И если о ней что-либо можно было сказать, то лишь следующее: ее строение должно быть высокоразвитым, что в мире неорганической материи мы не найдем ничего, хотя бы от­даленно напоминающее жизнь. Расстояние, отделяющее амебу с ложноножкой от позвоночных, было ничтожным и несущественным в сравнении с тем, что лежало между простейшими явлениями жизни и той природой, которая не заслуживала даже названия мертвой, так как была неорганической. Ибо смерть является лишь логическим отрицанием жизни…»

Размышляя над соотношением в обществе отдельной личности и людей, «я» и «мы», Ганс Кастроп опирается на некоторые аналогии из мира простейших. В частности, он использовал свои представления о зеленом колониаль­ном жгутиконосце вольвоксе. Хотя этот организм в книге и не назван прямо, однако из контекста хорошо видно, что автор имеет в виду именно его. (Как известно, бота­ники относят вольвокса к водорослям). Посмотрим соответствующее место в романе Томаса Манна: «…Ганс Кастроп размышлял над такими явлениями, как колонии клеток, полуорганизмы, водоросли, отдельные клетки которых, обладающие студенистой оболочкой, часто распо­ложены далеко друг от друга, однако все же являются многоклеточными образованиями, но, будучи спрошены, не смогли бы ответить, что они собой представляют — колонию или единое существо, и вынуждены были бы при таком самоопределении удивительнейшим образом коле­баться между «я» и «мы». В этих случаях природа создала нечто среднее между высокоспециальными объединениями бесчисленных особей, образующих ткани и органы некоего высшего порядка, и своеобразным обособлен­ным бытием этих простейших существ».

Герой рассказа А. С. Новикова-Прибоя «Соленая купель», проповедник Лутатини, которого, подпоив, обманным путем заманили на морское судно, уходящее в длительный рейс, а после выхода в море заставили работать простым матросом, первое время еще пытается вести с «морскими волками» религиозные споры, хватаясь за любые аргументы, в том числе и за микроскопические существа. Вот кусочек одного диалога между бывшим священником и рулевым Карнером.

Глаза Лутатини засверкали гневом. Но он сдержал себя и заговорил тихо:

— Вы все отрицаете, Карнер, и надо всем смеетесь. Для вас не су­ществует бога. А между тем величайшие умы человечества не отрицают высшего разума. Мне кажется, объясняется это тем, что вы никогда не задумывались над мудрыми явлениями природы. Возьмем простой пример. Вы когда-нибудь рассматривали в микроскоп инфузорий или микробов?

Матросы насторожились, а Карнер подошел поближе:

— Нет, не имел такого счастья, но по книгам кое-что знаю об инфузориях и о другой подобной нечисти.

Так. Она, инфузория, настолько мала, что ее можно увидеть только вооруженным глазом. Насколько же малы ее органы! И все-таки она живет по известным законам. Теперь бросьте взгляд в недоступную высь. Каждая звезда представляет собой огромнейшее солнце. И каждое такое светило, плавая в пространстве, также живет по определенным законам. Неужели после этого будете отрицать то, что существует какая-то всемогущая сила, которая управляет миром?

Иногда микроскоп и простейшие используются для того, чтобы придать описываемой ситуации особую смысловую, я бы сказал, социальную окраску. Хорошим примером этого может служить рассказ Бориса Ряхов­ского «Человек с картой, или повесть об учителе Нурмолды». Дело происходит в 1930 г. в Казахстане. Практически неграмотный Нурмолды Утенгов готовится ехать бороться с неграмотностью среди казахов. В респуб­лике для этой цели уже были организованы из местных кадров курсы для подготовки инструкторов ликбеза (ликвидации безграмотности). Нурмолды зашел в дом, где находились такие курсы. «В первой комнате курсанты толпились вокруг микроскопа. Нурмолды заглянул в его зрачок: там двигались животные. Прозрачные, со своими ресничками, скрученными нитями, с кружочками заглотан­ных водорослей, они были как часики внутри». По описа­нию это явно инфузории с хорошо заметными пищевари­тельными вакуолями.

Что здесь знаменательного? Курсантов, которые вскоре разъедутся по далеким становищам и кишлакам обучать совершенно необразованных людей, самих учат не только тому, как преподавать начатки грамоты, счета, но и естествознанию. Разъехавшись в разные стороны, они понесут казахам новое видение мира, новое представление о природе и обществе. Простейшие под микроскопом в этом случае символизируют совершенно новый подход к обуче­нию отсталого тогда казахского народа.

Нам известно не так уж много стихотворных произведе­ний, в которых говорится или упоминается о простейших. В первую очередь следует сказать о поэме Эразма Дарвина (1731 —1802), родного деда Чарльза Дарвина, «Храм природы» (1803 г.). Эта весьма объемистая поэма изла­гает естественно-научные взгляды автора на весь окружающий мир. Есть в ней и строки, посвященные простейшим. Вот они:

Монада, точка малая, средь вод,

Без ног, без членов плавает, снует;

Там вибрион, как угорь вьется,

Живым мерцает колесом Сувойка.

А там играет формами Протей,

То шар, то куб, то будто червь иль змей.

(цит. по: Лункевич, 1940)

Хотя Эразм Дарвин использовал для своих размышле­ний стихотворную форму, получился все-таки скорее научный труд, а не поэтическое литературное произведе­ние. Поэтому оно традиционно рассматривается и изучается историками биологии, а не литераторами, что, по-видимому, справедливо.

Наш великий соотечественник М. В. Ломоносов (1711 —1765) касается вопроса о микроскопических животных в своем известном стихотворении «Письмо о пользе стекла» (1752 г.):

Хоть острым взором нас природа одарила,

Но близок оного конец имеет сила.

Коль многих тварей он ещё не досегает,

Которых малый рост пред нами сокрывает!

Но в нынешних веках нам микроскоп открыл,

Что Бог в невидимых животных сотворил.

(Ломоносов, 1950)

Хотя это стихотворное послание признается историками литературы, однако, с нашей точки зрения, оно, как и у Эразма Дарвина, не художественная, а научная поэзия.

В современных лирических стихотворениях сведения о простейших используются поэтами, для того чтобы наиболее остро наглядно оттенить основную мысль поэти­ческого произведения. В этом отношении наиболее демонстративны стихи Михаила Светлова и Александра Кушнера.

Стихотворение Светлова, начальные строки которого мы уже приводили ранее (гл. 6), опубликовано впервые в 1932 г. и не имеет специального названия.

В каждой щёлочке,

В каждом узоре

Жизнь богата и многогранна.

Всюду — даже среди инфузорий —

Лилипуты

И великаны.

После каждой своей потери

Жизнь становится полноценней —

Так индейцы Ушли из прерий, Так суфлёры

Ушли со сцены…

Но сквозь тонкую оболочку

Исторической перспективы

Пробивается эта строчка

Мною выдуманным мотивом.

Но в глазах твоих, дорогая,

Отражается наша эра

Промелькнувшим в зрачке трамваем,

Красным галстуком

Пионера.

Стихотворение Кушнера обращено к школьникам и называется «Над микроскопом».

Побудь среди одноклеточных,

Простейших водяных,

Не спрашивай: «А мне то что?»

Сам знаешь — всё о них.

Ну как тебе простейшие?

Имеют ли успех

Милейшие, светлейшие

Глупейшие из всех?

Вот маленькая туфелька

Ресничками гребет.

Не знает, что за публика

Ей вслед кричит: «Вперед!»

В ней колбочек скопление,

Ядро и вакуоль,

И первое томление

И уж конечно боль.

Мы как на детском празднике

И щурим левый глаз.

Мы как десятиклассники,

Глядим на первый класс.

Научно-фантастические произведения совершенно справедливо относят к художественной литературе, однако использование сведений о простейших научными фантас­тами мы рассматриваем особо. Дело в том, что в обычной художественной литературе, как и в поэзии, на первом плане стоят человеческие характеры и их взаимоотноше­ния, личные или общественные, совершенно независимо от того, имеют они какое-нибудь отношение к науке и технике или нет. В гротесковых и сатирических произведе­ниях, например, окружающая героев обстановка и их собственные действия могут быть сколь угодно фантасти­ческими и даже мистическими («Нос» Гоголя, «Мастер и Маргарита» Булгакова, сказки, наконец). При этом могут нарушаться пространство и время, не соблюдаться законы природы и т. п. И все же мы не имеем права говорить о невежестве автора, если соблюдена правда характеров, соблюдены законы их развития. Все подобного рода фантасмагории используются как раз для того, чтобы наиболее ярко, выпукло осветить личности героев произведения и вскрыть их взаимоотношения и связи с окружающим миром (обязательно художественными средствами).

Иное дело — научно-фантастические произведения. Хотя в них, как и в чисто художественных, обстановка, в которой действует герой, также может быть для совре­менного читателя сколь угодно нереальной и мистической, но она тем не менее должна быть научно обоснованной хотя бы законами, которые еще не открыты или просто постулированы автором. Так, А. Азимов в цикле рассказов «Я — робот» определяет действия роботов (а через них и людей) выдуманными им самим законами роботехники. И уж особенно важно, чтобы писатели рассматриваемого нами направления, говоря о тех или иных явлениях и объектах природы и общества (или аналогичных таковым), по-настоящему, на уровне современности знали о них. Например, если автор путает амебу с инфузорией, то абсолютно все равно, встречает герой произведения эти существа в первичном океане нашей планеты или в космосе где-то в 3000-м году — ничего не поделать. Произведение будет свидетельствовать лишь о научном невежестве автора. Короче говоря, научно-фантастические романы, повести и рассказы должны быть не только фантастическими, но и научными. Когда художественная фантастика стала модой, в нее, к сожалению, устремилось много людей, которые почему-то считают, что способность пофантазировать вполне может заменить научные знания.

В связи с этим хочется напомнить, что такие классики-фантасты, как Жюль Берн, Герберт Уэллс, Беляев, Ефремов и другие, на самом высоком уровне знали естественные и технические науки, уж по крайней мере те разделы, которые они затрагивали в своих произведениях. Вот почему многие, в свое время фантастические их «выдумки» были позднее реализованы инженерами и уче­ными, а книги, написанные ими, живут до сих пор.

Знакомство с современными произведениями научной фантастики, в которых в какой-то мере используются сведения о простейших, показывает, что существует известная корреляция между знаниями автора об этих организмах и художественной ценностью его произве­дения. Образно говоря, простейшие являются неплохим индикатором образованности создателя научно-фантасти­ческого рассказа, повести или романа и ценности его созданий. Это объясняется очень простым обстоятель­ством. Истинный писатель, коснувшись каким-то образом научной стороны дела, обязательно обратится к специаль­ной литературе или, на худой конец, к научно-популярным изданиям, освещающим интересующие его вопросы. Нерадивый литератор не делает этого и опирается в своих писаниях лишь на смутные воспоминания, сохранившиеся со школьных лет в его памяти. Наиболее слабые воспо­минания, как показывает опыт, у людей-небиологов сохра­няются о самых низших животных и растениях. Между тем — и это обычное явление — если писатель нерадив в одних частях своего произведения, он остается таким же и в других,

Рассмотрим некоторые из научно-фантастических рас­сказов, где авторы касаются простейших.

В довольно объемистом произведении (свыше 30 стра­ниц) Г. Гуревича (1970) с оригинальным названием «Глотайте хирурга» рассказывается о пребывании чело­века (кстати, биолога) на одной из планет Шарового скопления. О простейших упоминается в разговоре этого человека (имя сто неизвестно) с одним из разумных существ планеты:

— …Человек, у вас есть на Земле живые существа без мозга? Они бессмертны?

— Кто у нас без мозга? Растения. Но одни из них живут тысячи лет, а другие — одно лето. Амёбы? Эти вообще делятся через каждые пол­часа.

Безусловно, если встретятся два биолога, живущие на разных планетах, да к тому же отстоящих друг от друга на миллионы световых лет, вряд ли они будут вести столь бессодержательный научный разговор, а тем более давать друг другу неверные сведения. Амеб, которые делились бы через каждые полчаса, земные биологи не знают. По-видимому, главный герой рассказа — биолог перепутал амеб с бактериями, у которых темп деления действительно очень высок. Правда, эта ошибка лежит не столько на совести этого человека, сколько на совести автора, который в своем рассказе допускает множество всяких нелепиц.

Например, по традициям (непонятным читателю) на той планете, куда (неизвестным способом) попал землянин (не имеющий имени, облика, характера), придают каждому жителю личного хирурга. Это автомат, память которого наполняют всевозможной информацией о строении тела и особенностях функционирования буду­щего пациента. Причем сам пациент, в данном случае человек с Земли, хотя он и биолог, дает, если судить по рассказу, поразительно скудную, весьма примитивную информацию о самом себе. Правда, автомат-хирург полу­чает также сведения, добытые в результате различных объективных исследований пациента (считается, что исчерпывающих). Затем такого хирурга, насыщенного информацией, переводят из макроформы в микроформу (объем и масса его тела при этом уменьшаются на не­сколько порядков) и запускают в кровеносную систему человека. Абсолютно непонятно, каким образом микро­объект будет искать «больное» место в макрообъекте, двигаясь пассивно с кровью. Как он будет оперировать органы, будучи размером меньше отдельной клетки? Зачем вообще этот хирург нужен? Все в результате кончается тем, что переполненного информацией хирурга съедает один из лейкоцитов, и теперь встает задача найти его [хи­рурга] и вызволить из организма пациента. Рассматривае­мое произведение поражает полной его бессмысленностью во всех отношениях: и научных, и литературных.

Герой рассказа А. Днепрова «Фактор времени» (1963) Брайнин изготовил искусственные живые существа, кото­рые он называет протеиноидами. Так иногда обозначают в научной литературе о происхождении жизни доклеточные существа. Однако Брайнин сообщает своему собеседнику, что наблюдал у них митозы (а этот процесс встречается только у высокоразвитых, эукариотных клеток, как знают все биологи). Так или иначе герой произведения, зани­мающийся биологией (хотя и не знает ее, как мы видели), получил из этих протеиноидов огромных мутантов. А как? Об этом он рассказал своему собеседнику: «Когда вы ушли, я установил под ванной кобальтовую пушку и наобум облучал моих протеиноидов гамма-лучами минут десять, не больше. Затем я убрал источник света и стал ждать, что будет. Представьте себе, сколько я ни ждал, ничего не произошло. . . Тогда я ушел домой. И вот, придя утром в лабораторию, я увидел страшную картину. Среди совершенно прозрачных особей появились темно-коричневые существа со щупальцами. Их структура была совершенно асимметричной. По виду они напоминали огромных амёб» (с. 457).

Только человек, совершенно невинный в области зна­ния биологии, может написать такое. Однократное облуче­ние живого существа, естественного или искусственного, не сможет привести к образованию принципиально нового организма за какие-то полсуток. Я уж не говорю, что амебы не имеют щупалец, поэтому появившееся животное вряд ли будет похоже на это простейшее. Произведение, о котором идет речь, — не фантастика, это — невежество, ибо автор ничего не знает о том, что пытается описать. Тем более здесь совершенно не применим термин «научная».

А вот отрывок из рассказа В. Григорьева «И ничто человеческое нам не чуждо» (1965): «Когда-то мы научились синтезировать белок. Вы помните и тот радостный момент, когда мы искусственно получили амебу. Теперь перед вами биологическая камера, где минуту назад окончилось формирование пока еще неизвестного живот­ного» (с. 397).

И в этом случае все свершается точно так же, как и в рассказе А. Днепрова и ему подобных.

Все мы хорошо знаем Станислава Лема как чрезвычай­но эрудированного, замечательного фантаста, хорошо разбирающегося во многих сложных, в том числе и научных вопросах. И все-таки даже у него происходит осечка, когда он затрагивает простейших в рассказе «Правда» (1972). Он пишет:

Профессор поглядел наш фильм и, когда зажегся свет, выразил вежливое удивление, почему это мы, физики, занимаемся столь далекими от нас делами, как жизнь инфузорий. Я спросил его, уверен ли он, что видел действительно колонию инфузорий. . . Другой биолог, посмотрев фильм, сказал:

— Это какие-то глубоководные амёбы…

Инфузории и амебы устроены столь различно, что теперь их относят к двум разным типам животного царства. Для зоолога перепутать их все равно, что перепутать червя и лягушку. А это уже действительно «научная фантастика». Оказывается, что даже Лему, когда он говорит о малознакомых существах, следует обращаться к необходимым научным источникам. Неудивительно, что и по литературным достоинствам его рассказ «Правда» нужно отнести к неудачным созда­ниям писателя.

Читатель, наверное, уже заметил, что амебам чрезвы­чайно «повезло» в научно-фантастической литературе: они часто фигурируют в различных космических событиях. Есть рассказы, где они предстают в виде живых озер, выпускающих гигантские ложноножки; амебообразной может быть даже целая планета. . . Биологически все это невозможные варианты, но разве может удержаться автор, когда ничего подобного еще никто не выдумывал, а редакторы научно-фантастических сборников и альмана­хов охотно берут подобного рода произведения.

Амебам повезло, потому что есть рассказы, где эти существа являются главными героями.

Так, в юмористическом научно-фантастическом произведении Уильяма Тенна «Две половинки одного целого» (1974) все действующие существа (амебоидные суще­ства) — разумные жители планеты Гтет, в том числе и главный герой Л’пэйр. Рассказ написан умело, живо и остроумно. Однако непонятно, почему он считается научно-фантастическим, поскольку ни на Земле, ни где-то в космосе на основе амебообразной структуры никогда не сможет возникнуть разумная жизнь. Это совершенно ясно. И поэтому, в конечном итоге, следует признать, что амебам вовсе не повезло. Не повезло по той причине, что в современном бурном потоке фантастической литературы существенно преобладают авторы, которые недостаточно хорошо знают науку, в том числе и биологию. Поэтому фантастику им нередко приходится заменять домыслом. Вот почему они могут перепутать простейшее с бактерией, амебу с инфузорией или приписать амебе такие особен­ности, которые ей не были свойственны и не могут быть никогда свойственны ни на Земле, ни в космосе.

В названии этой главы было отмечено, что она будет посвящена протозоологической тематике в журналистике (научно-популярных журналах и газетах). Статьи о простейших, их значении в природе и практической деятельности человека изредка появляются в газете «Известия» под рубрикой «Неизвестное об известном». Здесь публикуются очень интересные заметки, написанные квалифицированными или просто добросовестными специалистами. Все сообщения, помещенные в этом разделе и посвященные простейшим, заслуживают самой положительной оценки, они весьма полезны для широкого круга читателей.

Однако такое благополучное положение характерно не для всей прессы. Чтобы показать это, мы приведем примеры за разные годы из различных периодических изданий.

В общесоюзном научно-популярном журнале «Наука и жизнь» (№ 9, 1970 г.) в разделе «Бюро иностранной научно-технической информации» приведено анонимное (значит, составленное штатным сотрудником) сообщение под заголовком «Обучение бактерий»: «Бактерии Tetra­hymenapyriformls обычно на свет не реагируют. Шведские ученые проделали следующий опыт: одновременно с действием света бактерий подвергали электрошоку. После нескольких сеансов бактерии начинали двигаться прочь от света. Боязнь света сохранялась два часа». Цитируемая заметка вызвала бы сенсацию у биологов и психологов, если бы. . . Teirahymena pyriformis была бактерией, а не инфузорией. Бактерии (прокариоты) и инфузории (эукариоты) относятся к двум различным надцарствам живой природы и путать их не к лицу научно-популярному журналу. Даже теперь, десять лет спустя после рассматриваемой публикации, не появилось ни одной работы по обучению бактерий.

В газете «Советская Россия» от 17 декабря 1971 г. под рубрикой «В лабораториях ученых» особо крупными буквами выделен заголовок сообщения, подготовленного журналистом Б. Льяновым «Поиски ахиллесовой пяты». В нем идет речь о работах директора Всесоюзного инсти­тута вирусологии им. Д. И. Ивановского академика меди­цинских наук В. М. Жданова. Сначала автор заметки пересказывает то, что говорил ему академик о вирусах. Затем приводит прямое высказывание ученого, где тот касается вопроса о происхождении клетки. Если верить записи, которую публикует журналист, то В. М. Жданов сказал, что клетки зародились «…в те доисторические времена, когда животный мир Земли состоял из одних инфузорий и бактерий». Надо полагать, что это не слова академика, а выдумка журналиста: их не мог бы сказать любой мало-мальски грамотный биолог. Во-первых, бактерии не являются животными. Во-вторых, инфузории произошли от жгутиконосцев, многие из которых имеют одноклеточную организацию. Следовательно, «животный мир» в то время никак не мог состоять из одних бактерий и инфузорий. В-третьих, инфузории — клеточные орга­низмы, произошедшие от жгутиконосцев. Отсюда стано­вится ясно, что раз существовали инфузории, то клеткам незачем было возникать, они уже и так существовали.

Можно в дополнение написать еще и «в-четвертых», и «в-пятых», но и без этого все понятно. Даже поразитель­но, сколько нелепостей может вместить в одну фразу невежественный в биологии журналист.

В 1977 г., а это был, пожалуй, год самого яростного увлечения женщин обувью на поразительно толстой подошве — туфлями на платформе, в первоапрельском номере ленинградской молодежной газеты «Смена» была опубликована в принципе остроумная шутка А. Розева: «В институте бактериологических исследований открыт новый вид живых организмов — инфузория-туфелька на платформе». В Ленинграде имеется не менее 100 000 че­ловек с биологическим и медицинским образованием (включая студентов разных высших учебных заведений); думается, что в этом городе не менее половины жителей вообще прекрасно знают: инфузория-туфелька имеет только то отношение к бактериям, что питается ими (это проходят в 6-м классе школы), поэтому инфузорий не изучают в «Бактериологических» институтах (в дей­ствительности называемых Институтами микробиологии). Короче, шутка не прошла, она вызвала у ленинградцев лишь чувство недоумения, что автор не знает самых обычных вещей.

К сожалению, число подобных примеров можно уве­личить во много раз. Мы не будем этого делать лишь потому, что они поразительно однотипны и свидетель­ствуют о незнании авторами заметок и репортажей биологических истин даже на уровне школьных учебников.

Резюмируя суть того, о чем говорилось в этой главе, можно отметить, что простейшие большей частью (за очень редким исключением) не являются героями произведений искусства (литературных или изобразительных), однако некоторые сведения о них и явлениях природы, вызывае­мых ими, в той или иной мере могут быть использованы в этих произведениях. В литературе они привлекаются чаще всего в качестве средства для воссоздания обста­новки, где происходит действие, или для того, чтобы вы­явить, подчеркнуть некоторые черты характера какого-то литературного героя. Подобное использование простейших мы можем найти в книгах таких мастеров слова, как Гончаров, Тургенев, Гюго, Лесков, Томас Манн, Гашек и другие.

В научно-фантастических произведениях и публика­циях журналистов информация о простейших очень часто излагается неверно, путано. Это связано с тем, что сами авторы имеют столь слабые представления об этих живых существах, что было бы лучше, если бы они вовсе не использовали их в своих литературных творениях. По-видимому, биологическое образование в школе не дает ученикам необходимых знаний об одном из основных уровней организации всего живого, а именно о клеточном уровне.

comments powered by HyperComments