3 недели назад
Нету коментариев

О существовании живых организмов, невидимых простым глазом, люди догадывались уже очень давно. Так, величай­ший мыслитель древности греческий философ Демокрит (ок. 460—377 гг. до н. э.) приписывал таким мельчайшим существам способность проникать внутрь тела человека и вызывать различные болезни. Сохранился такой фраг­мент из его работ: «…некие мелкие животные, которые не воспринимаются (нашим) зрением и которые через посред­ство (воздуха) могут входить внутрь в (наше) тело через рот и нос, производя тяжелые болезни» (Материалисты Древней Греции, 1955, с. 178).

Римлянин Марк Теренций Варрон (116—26 гг. до н. э.), которого соотечественники за исключительную эру­дицию называли «отцом римской учености», в одном из своих многочисленных сочинений интуитивно предполагал, что в сыром воздухе болотистых местностей носятся мириады невидимых мельчайших животных, которые служат причиной болезней, характерных для таких мест. Подобного же взгляда придерживался позднее Колумелла (I в. до н. э.), очень образованный римлянин; историки науки считают его произведения вершиной агрономи­ческой науки в античном мире (цит. по: Лункевич, 1936).

Значительно позднее, но все же за 150 лет до открытия Левенгуком простейших, веронский врач Джироламо Фракастеро (итальянский ученый-энциклопедист, зани­мавшийся геологией, астрономией и физикой) в своем некогда знаменитом медицинском трактате «О контагии, контагиозных болезнях и лечении» тоже высказал мысль о важной роли невидимых животных в возник­новении болезней у человека (цит. по: Лункевич, 1940). Однако только исследования Антона ван Левенгука (Leeuwenhoek, 1632—1723) создали настоящую основу для научного исследования невидимых простым глазом организмов, в том числе и простейших.

Родился Левенгук в голландском городе Дельфте в бюргерской семье. После смерти отца он учился в школе, поскольку его мать мечтала о чиновничьей карь­ере для сына. Однако когда Левенгуку исполнилось 16 лет, он уехал в Амстердам, где поступил в мануфактурную лавку. Позднее вернулся в родной город; здесь он устроился работать в качестве привратника и хранителя судебной палаты, при городской ратуше: открывал палату по утрам, закрывал по окончании рабочего дня, а также топил и чистил помещение, когда в этом была необходимость. Должность эту он занимал вплоть до пенсии, т. е. в течение 39 лет (1660—1699 гг.). Имея довольно много свободного времени, Левенгук при­страстился шлифовать оптические стекла и достиг в этом деле небывалого по тем временам совершенства. Это позволило ему создать микроскопы своей оригиналь­ной конструкции, дававшие увеличение до 280 раз.

Естественно, что когда человек имеет микроскоп, он на­чинает им пользоваться. Левенгук стал рассматривать с помощью своих оптических приборов все мелкие объекты, живые и неживые, которые попадались ему под руку. Но так продолжалось только сначала, пока он не сделал открытие, сущность которого понял с самого начала и поэтому перешел к систематическим целеустремленным микроскопическим исследованиям. Дело в том, что од­нажды Левенгук поместил под микроскоп каплю воды, взятую из бочки с застоявшейся водой, и обнару­жил совершенно новый, ранее неведомый мир живых существ — простейших. Мириады микроскопических, не­видимых простым глазом животных бегали, плавали, ко­пошились в капле. Они были такие живые… и такие маленькие! Это случилось в 1675 г. Левенгук назвал открытых им микроскопических животных анималькула; animalculum по латыни означает «зверушка», «зверек» или «маленькое животное». В одной из своих первых работ он писал так: «Эти маленькие животные — самые несчастные существа, которых я когда-либо видел».

Нужно сказать, что Левенгук имел природный дар исследователя высокого ранга. Он обладал необыкновен­ным трудолюбием, предельной тщательностью и неподкуп­ной добросовестностью в своих наблюдениях. Обнару­жив ранее никому не известных животных, поразитель­ный мир невидимых глазом существ, он не сразу сообщил об этом научной общественности. Более года Левенгук изучал капельки воды из разных водоемов, научился получать культуры простейших на настоях трав, листьев, корицы и перца. Только после этого, в 1676 г., он послал сообщение о своих микроскопических работах в Лондонское королевское общество. В этом первом своем научном письме, которое было опубликовано в трудах общества лишь в 1677 г., Левенгук дал описание (пока еще без рисунка) одного из представителей инфу­зорий — сувойки (по современной терминологии родVor­ticella).

И вот, начиная с 1675 г. и до конца своей жизни, т. е. в течение 48 лет (почти полвека!) великий голланд­ский ученый неустанно изучает анималькулей. Он впервые описал стилонихию, опалину, лямблию, вольвокса и еще множество других простейших. Он открыл бактерии, впер­вые обнаружил сперматозоиды животных и сделал еще много других крупных открытий. Обо всем увиденном и исследованном он посылал обстоятельнейшие письма (теперь уже с детальными рисунками изученных объектов) в Лондонское королевское общество, в ученых трудах которого было опубликовано в общей сложности свыше 130 его сообщений. Последняя публикация появилась в год смерти Левенгука (1723), ему было тогда 90 лет.

Исследования Левенгука сначала вызвали недоверие членов Лондонского королевского общества. Была назна­чена специальная комиссия (во главе с Робертом Гуком — первооткрывателем клетки) по их проверке. Эта высокая комиссия приехала из Англии в Дельфт, но она лишь полностью подтвердила открытие великого голланд­ца. Оно было признано,— и молва о нем прокатилась по всей просвещенной Европе.

Есть историки науки, которые считают, что Левенгук всю жизнь был не ученым, а лишь дилетантом-любителем. Они прямо говорят о его научном невежестве. Даже вели­колепный Поль де Крайф в своей изумительной книге «Охотники за микробами» (1957) — настоящей поэме о первооткрывателях и исследователях простейших и бак­терий — в своеобразной форме присоединяется к подобной точке зрения. Он пишет: «Малоизвестно, как протекала жизнь Левенгука в возрасте от 26 до 46 лет. Он не успел многому научиться за это время и в глазах людей своего времени считался невежественным человеком». Правда, по мнению Крайфа, «его (Левенгука,— Л. С.) невежество оказалось для него очень полезным, так как, избавляя его от всякого псевдонаучного вздора того времени, заставляло верить только собственным глазам, собствен­ным мыслям и собственным суждениям» (с. 11).

Однако все это неверно. Именно в период от 26 до 46 лет Левенгук достигает невероятного совершенства в изготовлении оптических стекол и изобретает свои микро­скопы, равных которым не было тогда в Европе и ко­торые, кстати, полностью, до последнего винтика, он делает собственными руками. Чтобы достичь всего этого, мало одного наития, недостаточно и одного природного та­ланта, следовало еще в совершенстве знать современ­ную ему физику, и в первую очередь оптику и механику. Именно в этот, рассматриваемый нами период, когда Ле­венгуку было 43 года, он открыл простейших. Именно в этот период, когда Левенгуку исполнилось 45 лет (1677 г.), его открытие было проверено и признано Лондонским королевским обществом, в трудах которого в том же году было опубликовано первое письмо гол­ландского исследователя. Всего лишь чуть позднее, в 1680 г., когда Левенгуку было 48 лет, его избирают дейст­вительным членом Лондонского королевского общества (т. е., по нашим понятиям, академиком). Для того чтобы оценить этот факт, следует мысленно перенестись в рас­сматриваемый нами период — вторую половину XVII в.

В Лондоне, на знаменитой Пикадилли-стрит, и в наше время стоит особняк, в котором находится одна из старейших и известнейших Академий наук мира, основан­ная самим Ньютоном как общество естествоиспытателей; названо оно было Лондонским королевским обществом. Это название сохраняется и до сих пор. В зале засе­даний у стола председателя стоит старинное кресло с надписью, которая является девизом общества: «Ничего в словах», т. е: надо верить не словам, а экспериментам и наблюдениям. Вот одна из причин, почему для проверки неожиданного (и невероятного по тем временам) открытия Левенгука была направлена в Голландию спе­циальная комиссия. Лондонское королевское общество в то время было наивысшей научной инстанцией по естест­венным наукам в Европе, а следовательно, и во всем цивилизованном мире. Опубликование данных, получен­ных Левенгуком, в трудах этого общества, а тем более избрание членом этого общества, означало полное при­знание его научной компетенции в выбранной им области исследования. А Левенгук работал в области биологии, которую открыл сам; он изучал тот мир, который до него не был известен никому. Поэтому любые научные трактаты на латинском (язык науки в те времена) либо на любом другом языке ничем не могли помочь ему. Более того, с самого начала и до самой смерти в 1723 г. Левенгук оставался признанным лидером в изу­чении анималькулей. Крупнейшие ученые и философы об­ращались к нему за советами (Гук, Лейбниц и другие) или черпали необходимые знания из его работ. Можно смело утверждать, что в отношении микроскопических су­ществ все ученые того времени были значительно «неве­жественнее» Левенгука и признавали это. Естественно, что в своих исследованиях великий голландец действи­тельно вынужден был опираться практически всецело на свой ум, свою наблюдательность, свою проницатель­ность и свое нескончаемое трудолюбие.

Нет, никак нельзя назвать Левенгука невежественным человеком (и никому из его современников в голову не приходило называть его так). Он четко и ясно соз­навал значение своего открытия и конечную его цель. «Я стараюсь вырвать мир из власти суеверий и направить его на путь знания и истины» — писал он в своем монографическом труде «Тайны природы, открытые при помощи микроскопа» (Leeuwenhoek, 1696, с. 194).

Посетить дом Левенгука и посмотреть в его микро­скопы поразительных анималькула почитали за честь са­мые высокопоставленные особы, в том числе короли и им­ператоры. Как известно, в 1697 г. Петр I отправил в За­падную Европу Великое посольство. Он сам вошел в его состав, правда, инкогнито, под именем Петра Михайлова. Будучи в Голландии, Петр I в 1698 г. специально съездил в Дельфт, чтобы побывать у Левенгука, о работах которого он знал и которым искренне восхищался. Есть сведения, что после встречи с великим ученым царь заку­пил у него несколько микроскопов. Производство этих оптических приборов было, по распоряжению Петра I, налажено в России (в Москве) несколько позднее, в 1719 г. Все это еще раз показывает, что расска­зы о современниках, считавших Левенгука невежествен­ным самоучкой,— неумная и ни на чем не основанная легенда.

Существует и другая, столь же неверная легенда, будто открытие Левенгука вскоре после его смерти было забыто и до 70-х гг. XVIII в., когда появились работы Отто Мюллера, о простейших никто из микроскопистов не вспоминал (см.: Соболь, 1949). На самом же деле, как при жизни Левенгука, так и после его смерти продолжается непрерывное исследование анималькула. В 1703 г. анонимный автор, личность которого так и не смогли установить историки науки, опублико­вал в трудах Лондонского королевского общества описа­ние инфузории туфельки (Paramecium), которая позднее стала излюбленным лабораторным объектом многих био­логов. Затем были открыты Colpoda, Euglena и целый ряд других простейших. Выходит в свет специальная монография Жобло (Joblot, 1718), посвященная анималь­кула. В 1744 и 1747 гг. Трамбле публикует свои иссле­дования по сувойкам. Жобло в 1754 г. описывает солнечника (Actinophrys), Рёзель — амебу (Amoeba pro­teus) (цит. по: Лункевич, 1940).

Мы можем сослаться на авторитетное мнение круп­ного специалиста по истории изучения клетки Е. М. Вер­меля (1970), который вполне обоснованно утверждает, что открытия Левенгука обратили на себя внимание не только ученых, но и всего образованного общества того времени. Новые достижения микроскопистов обсуждались в свет­ском обществе, где простейших иногда демонстрировали под микроскопом. Любительское исследование анималь­кула уже тогда получило столь широкий размах, что среди микроскопистов-дилетантов выдвинулось несколько человек, вошедших в историю биологии как выдаю­щиеся протозоологи. Один из них — Ледермюллер (Le­dermuller, 1719—1769) — скромный нотариус, безмерно любящий науку. Приобретя микроскоп, он усердно иссле­дует с его помощью различные объекты, особенно простейших. Своей любовью к мельчайшим существам он заражает всех окружающих. В течение 1762—1773 гг. Ледермюллер издает двухтомный труд «Микроскопические развлечения для души и глаз», где описывает и многих простейших, причем некоторых впервые для науки (цит. по: Лункевич, 1940).

Отто Мюллер (Muller, 1730—1774) начинал свой путь в биологии тоже как дилетант-любитель. Будучи сначала юристом, геологом, а потом учителем, он одновременно «баловался» микроскопом и в конце концов настолько увлекся изучением анималькула, что стал крупнейшим ученым своего времени в этой области. Соотечественники называли его «датским князем микроскопических исследо­ваний». Особенно прославилось его имя после выхода объемистого труда «Наливочные животные», над которым он работал длительное время; к сожалению, этот труд увидел свет только через 12 лет после смерти автора. В этой книге Мюллер описывает под именем инфузорий более 150 видов микроскопических (или очень мелких) водных животных. По тем временам, естественно, это были не только инфузории в нашем современном понимании, но и различные другие микроскопические существа, живущие в воде: амебы, жгутиконосцы, коловратки, круг­лые черви (угрицы), диатомовые, зеленые водоросли и некоторые бактерии. Так, к роду Vibrio Мюллер от­носит спирилл, спирохет, большинство инфузорий, часть зеленых водорослей и угриц.

Естественно, мы привели здесь лишь малую толику протистологических исследований, которые тем не менее показывают, что Левенгук дал толчок к изучению простейших и, начиная с его работ, изучение этих организмов протекало непрерывно и со все нарастающей интен­сивностью. Более того, уже в 10-м издании «Системы природы» (1757—1760,— цит. по: Лункевич, 1940), до вы­хода книги Мюллера, т. е. в 60-е гг., Карл Линией признал анималькула и отнес их к самому низшему подразделению своей системы животного царства, а имен­но к «животно-растениям» (Zoophyta). Там они были включены в группу червей, в род Volvox, который состоял из двух видов, один из которых получил видовое название chaos. Этим названием великий натуралист хотел подчерк­нуть, что микроскопический мир еще слишком мало изу­чен, чтобы его классифицировать. Более подробно Линней расшифровал свое отношение к простейшим в 12-м (последнем прижизненном) издании своей знаменитой книги (1767), выделив Chaos в специальный род, куда он отнес не только микроскопических живот­ных, но и спермин многоклеточных организмов. Анималь­кула он свел в единый вид Chaos infusorium — инфу­зорный хаос, который он определил как «таинственные живые молекулы… разобраться в которых надлежит по­томкам» (цит. по: Соболь, 1949, с. 468—469). И именно книга Мюллера является первой попыткой разобраться в «инфузорном хаосе», опираясь на работы своих пред­шественников и свои собственные исследования.

Считается (см.: Бродский, 1937), что термин «инфузо­рии» впервые ввел в научный обиход Ледермюллер в 1763 г., однако в форме выражения animalcula infusoria — наливочные зверюшки. На латинском языке infusium означает «настой», «наливка». Дело в том, что все микроскописты вслед за Левенгуком, как известно, стали разводить культуры простейших, используя водные настои трав, листьев, почвы и т. п., отсюда и возникло слово инфузория. Полагают, что окончательно этот термин ут­вердил в науке Врисберг (Wriesberg, 1765), ко­торый начал использовать его, отбросив словоanimal­cula.

Чтобы узнать, как готовились такого рода настои в XVIII в., познакомимся с отрывком из первой русской протистологи ческой работы, выполненной в 1775 г. в Страсбурге (Германия) в качестве диссертации,— «De Chaos infusorio Linnaei» («О наливочном хаосе Линнея») М. М. Тереховским (1707—1788) (цит. по: Соболь, 1949). Отрывок, помимо того, позволит воссоздать тот стиль научных сочинений, который господство­вал в XVIII в.

«В июне месяце я кладу зенок из цветов садовой гвоздики (Dianthus caryophyllus), очистив его от пыли, в чистый стеклянный сосуд и наливаю чистую свежую воду, зачерпнутую металлическим сосудом из колодца, об­несенного каменной оградой. Я ставлю этот стеклянный сосуд в комнате у окна. Проходят дни, и вянут цветы, пока время неслышно уходит. Прозрачная и лишенная за­паха жидкость по прошествии семи дней становится мутной и зловонной. Я набираю волосной стеклянной трубочкой одну-две капли этого настоя; набрав, поме­щаю их на стеклянную пластинку и устанавливаю в фокусе сложного микроскопа; установив, рассматриваю. И вот, изумленный, я вижу мириады телец, не знаю — каких, различных по внешнему виду и величине, плавающих взад и вперед наподобие маленьких водяных животных. Вижу и едва верю своим глазам… Я сам сказал бы, что этого не может быть, если бы этого нельзя было видеть своими глазами и ощупывать ру­ками».

Это восхищение микроскопическими животными сохра­нялось у исследователей длительное время. Даже в сугубо научных трудах, посвященных простейшим, можно найти весьма эмоциональные лирические высказывания. Так, в 1866 г. Густав Егер пишет в своей книге «Микроскопи­ческий мир»: «Я прошу тебя, любезный читатель, если ты только можешь достать микроскоп, полюбуйся сам. Право стоит хоть раз взглянуть на этот удивительный мир, не ради удовольствия, которое ты будешь испытывать в продолжение двух минут, пока глаз твой не будет в со­стоянии оторваться от микроскопа, а ради того, что если какое-нибудь представление природы и в состоянии разбу­дить твои мысли и задать тебе вопросы о причинах бытия, то это именно мир инфузорий под микроскопом. Нужно самому его видеть: всякое описание будет безветно в срав­нении с впечатлением, производимым этим миром на наблюдателя» (с. 43).

Высказывание Егера о том, что простейшие могут заставить задуматься о причинах бытия, совсем не слу­чайно. Ныне известно (и об этом сообщается в нашей «Философской энциклопедии»), что Лейбниц, лично зна­комый с Левенгуком, создал новое философское (идеалистическое) учение — «монадологию»— под влиянием открытия микроскопических организмов.

Готфрид Вильгельм Лейбниц (1649—1716) —выда­ющийся математик, физик и философ — считал, что все вещи обладают внутренней способностью к непрерыв­ной деятельности (говоря современным языком, они спо­собны к самодвижению). Именно внутренние силы явля­ются истинной субстанцией вещей. Все они — первоэле­менты или предельные единицы бытия — монады. Monas по-гречески означает «единство» или «то, что есть одно». В знаменитой работе «Монадология» (1717) он изложил свои взгляды. По Лейбницу, монада — это духовная еди­ница бытия, представляющая собой сущность, принцип, деятельность всех вещей. Иными словами, монады — ма­ленькие, идеализированные анималькула.

В свое время учение Лейбница оказало огромное влияние на просвещенные умы Европы и сыграло сущест­венную роль в становлении диалектического метода, кото­рый нашел в идеалистической философии завершение в работах Гегеля. Что касается собственно биологии, то монадология практически никак не повлияла на ее раз­витие. Единственный след, который монадология оставила в науке о простейших — это слово «монас» (т. е. «мо­нада»). Среди микроскопических существ уже в XVIII в. был выделен специальный род жгутиконосцев Monas. Ро­довые названия ряда современных флагеллат также содер­жат этот корень: Chlamidomonas, Trachelomonas, Chilo­monas и др. В ранней протозоологической литературе весьма часто, а в современной совсем редко мелких про­стейших называют монадами.

Принято считать, что теория «живых органических молекул», объясняющая, в частности, происхождение и природу микроскопических существ, которую предложил выдающийся французский ученый Бюффон, является пря­мой реакцией на монадологию Лейбница.

Жорж Луи Леклер де Бюффон (1707—1788), начав­ший свой путь ученого как математик, физик и хи­мик, прославился в особенности как биолог и автор много­томного издания «Естественная история», где он не только изложил свое учение о происхождении и строении Земли, но и описал почти все известные в его время живые организмы. При жизни этого замечательного исследова­теля вышло 36 томов его трудов. Бюффон, бесспорно, обладал блестящими литературными данными и все, что вышло из-под его пера, читается легко и с удоволь­ствием. Он считал, и не без основания, что правильно может мыслить только тот человек, который умеет писать, т. е. владеет настоящим литературным стилем. Его афо­ризм: «Стиль — это человек» жив до сих пор.

Будучи материалистом, Бюффон не мог признать то положение, что духовное есть первооснова всего, по­этому он отвергал и монадологию Лейбница. Бюффон считал, что «живое и одушевленное, вместо того, чтобы быть метафизической степенью существ, есть физическое свойство материи» (цит. по: Канаев, 1960, с. 92). На основании этого он и пришел к своему учению о живых органических молекулах, которые имеются везде. Собира­ясь вместе, эти молекулы, по его мнению, склады­ваются в комплексы. Таким комплексом являются и анималькула. Из анималькула или из живых молекул непо­средственно могут образовываться организмы любой сложности, которые после смерти, при гниении, вновь рас­падаются на живые органические молекулы, способные потом вновь давать начало новым организмам. Поэтому для Бюффона вопрос о самозарождении животных и растений был простым и очевидным; он был крайним и энергичным сторонником самозарождения живых существ. Идеи Бюффона хорошо были известны его современникам и некоторыми из них полностью поддерживались. Более того, эти идеи в той или иной форме возрождались и позднее, почти вплоть до наших дней.

В работах некоторых историков биологии можно найти утверждение, что Бюффона при жизни считали несерьезным ученым, писавшим много, красиво, но поверх­ностно. Это совершенно неверно. Такая точка зрения возникла относительно недавно, когда ошибки и огрехи в работах Бюффона стали видны и понятны благодаря развитию биологии. На самом же деле при жизни этот ученый нашел полное и справедливое признание у своих современников. Когда Бюффону было менее 30 лет, он был избран во Французскую академию (стал академиком); в 32 года ему поручили высокий пост директора Ботанического сада в Париже. Его труды переводились (как при жизни, так и после смерти) на все основные европейские языки. Бюффона высоко ценили и чтили еще в XIX в. Так, Томас Гексли, друг Чарльза Дарвина и ярый защитник его учения, писал в 1882 г. в письме Роменсу: «Едва ли можно подумать, что я могу низко оценивать роль Дарвина в истории науки, но, однако, я склонен считать, что Бюффон и Ламарк не отстают от него ни по гениальности, ни по плодовитости. По широте кругозора и по объему знаний эти два чело­века — гиганты, хотя мы и склонны забывать их заслуги» (цит. по: Канаев, 1960, с. 5).

Как мы все же бываем подчас несправедливы в своих суждениях о тех наших предшественниках в науке, на чьих «плечах» мы красуемся сегодня!

Очень близких к Бюффону взглядов придерживался Карл Линней, который, как уже было отмечено, в 12-м издании «Системы природы», выделив простейших в род Chaos, определил их как живые органические молекулы. Первый русский протозоолог М. М. Тере­ховский в своей работе (1775), о которой мы уже упо­минали, горячо возражал против такого отождествления аиималькула с молекулами и стремился доказать, что они являются настоящими, полноценными животными, кото­рые имеют те же органы, что и крупные, видимые глазом существа. Следует подчеркнуть, что весьXVIII в. и по крайней мере первую половину XIX в. среди микроскопистов господствовал взгляд, что инфузо­рии (в старом понимании этого слова) являются именно такого рода животными. Поэтому некоторые исследователи называли их уменьшительно «мушками» или «рыбками» (из-за миниатюрных размеров).

В ранний период (начало XVIII в.), еще при жизни Левенгука, такую точку зрения развивал Жобло (Joblot, 1645—1723), профессор математики в Сорбонне. В своем труде, посвященном анималькула (Joblot, 1718, — цит. по: Соболь, 1949), он привел рисунки, на которых инфузории изображались нередко с насто­ящими (почти человеческими) носами, глазами и зубастыми ртами. Некоторые исследователи полагали, что простейшие являются микроскопическими личинками, зародышами или яйцами сложных, хорошо видимых жи­вотных (например, насекомых или рыб).

Идея о том, что простейшие по своему строению и функ­циям подобны сложно устроенным животным, нашла наи­большее развитие в книге немецкого ученого Хрис­тиана Готфрида Эренберга (1795—1876) «Инфузории как совершенные организмы», которую он опубликовал в 1838 г. Это был выдающийся исследователь (на­туралист и экспериментатор). Эренберг объездил полмира и всюду брал многочисленные пробы воды и почвы, разыскивая микроскопические существа. Поэтому он опи­сал множество новых видов инфузорий (все еще в ста­ром смысле этого слова). В промежутках между путе­шествиями ставил эксперименты, изучая биологию прос­тейших (образ жизни, питание, размножение и т. п.). Благодаря своим конкретным исследованиям этот ученый оказал существенное влияние на формирование и развитие протозоологии. Однако по своей научной идеологии Эрен­берг был и оставался традиционалистом. Он придер­живался той точки зрения на природу простейших, кото­рая шла от Жобло. Правда, он не видел и не опи­сывал у этих животных носы, уши, зубы и т. п., однако находил у них мышцы, нервы, яичники (ядра), семен­ники (сократительные вакуоли), желудки (пищеваритель­ные вакуоли) и т. д.. которые он легко идентифи­цировал с соответствующими органами высокоорганизо­ванных животных.

В книге Эренберга рядом с инфузориями соседствовали коловратки и некоторые другие мелкие многоклеточные организмы, которые ныне исключены из простейших. В. В. Лункевич (1940) полагает, что ошибочное мнение Эренберга о сходстве инфузорий с некоторыми много­клеточными животными связано с тем, что этот иссле­дователь много изучал коловраток, а затем перенес их особенности строения на простейших. Однако это не так. Во-первых, основная идея, которой придерживался уче­ный, возникла еще в начале XVIII в. и непрерывно существовала и господствовала вплоть до выхода книги Эренберга. Во-вторых, уже в 1812 г. Кювье выделил коловраток из инфузорий в особую, независимую группу животных, а к началу 30-х гг. прошлого века их сбли­зили с червями. Эренберг был очень образованным зоологом и не мог не знать этого (тем более работ Кювье — признанного лидера в биологии того вре­мени). По-видимому, коловратки тут ни при чем. Эрен­берг просто сознательно отстаивал и развивал традицион­ную, уже устоявшуюся среди микроскопистов идею, иду­щую от Жобло. Недостатки микроскопической техники то­го времени позволяли ему оставаться на такой позиции.

По иронии судьбы, монография Эренберга вышла в том самом 1838 г., с которого началось триумфальное шествие клеточной теории. Авторами этой теории счита­ются Шлейден и Шванн. Она очень быстро была применена к простейшим. Уже в 1841 г. вышло общее руководство Дюжардена (Dujardin) по инфузориям, где был сделан решительный шаг на пути доказательства их одноклеточ­ности. Бэри (Вагу, 1843) прямо применил клеточную теорию к простейшим. В его монографии имеется спе­циальная глава «Сравнение инфузорий с клеткой». Обобщил подобного рода работы Зибольд (Siebold, 1845), который окончательно доказал одноклеточную природу всех простейших. Именно он выделил их в особую группу, исключив из нее все многоклеточные организмы, и дал этой группе название Protozoa. Зибольд воспользовался уже готовым термином, который еще в 1817 г. был создан для других целей Гольдфусом (Goldfus).

Идея, что все Protozoa имеют одинаковый план строе­ния, общий с планом строения клетки Metazoa, иными словами, что они являются одноклеточными животными, имела прогрессивное значение и послужила фундаментом для создания научной протозоологии. Вскоре Перти (Реr­ty, 1852) в пределах простейших выделяет особый таксон Ciliata — ресничные, или собственно инфузории, в совре­менном понимании этого слова, а Кон (Kohn, 1853) — жгу­тиконосцев (Flagellata). Геккель (Haeckel, 1866) предла­гает объединить безъядерные микроскопические организ­мы и простейших в особое царство протистов. Он же в 1873 г. разделил всех животных на два под-царства: Protozoa и Metazoa.

Казалось бы, взгляды Эренберга были полностью и окончательно опровергнуты. Однако на самом деле оказа­лось, что это не так. Сторонники традиционной точки зре­ния продолжали придерживаться его идей, активно их за­щищая. В качестве примера рассмотрим один эпизод, представляющий интерес для нашей отечественной биоло­гии, особенно для протозоологии.

Профессор и заведующий кафедрой зоологии Санкт-Петербургского университета С. С. Куторга был ярым приверженцем и последователем Эренберга. После выхода капитальной монографии по инфузориям этого немецкого исследователя Куторга уже в 1839 г. опубликовал свою книгу «Естественная история наливочных животных, составленная преимущественно из наблюдений Эренберга», которая представляет собой не только подробное и тща­тельное изложение взглядов немецкого ученого, но и восторженный панегирик в его адрес. В ней Куторга настойчиво проводит мысль, что инфузории имеют настоя­щие глаза, нервы, мышцы, яичники и семенники. Свою приверженность идеям Эренберга он сохранил до конца жизни, и вот к какому конфликтному случаю это привело.

Замечательный биолог Л. С. Ценковский (1822—1877) в 1846 г. защитил магистерскую диссертацию на ботани­ческую тему «Несколько фактов из истории развития хвой­ных растений» и был оставлен при Санкт-Петербургском университете для подготовки к профессорскому званию. Он начал заниматься изучением простейших. В 1847 г., желая читать лекции в качестве приват-доцента, Цен­ковский, как полагалось по правилам того времени, пред­ставил на факультет научное сочинение на тему «О строе­нии простейших животных организмов», которое было да­но на отзыв профессорам И. И. Шиховскому (заведующий кафедрой ботаники) и С. С. Куторге. Оба они дали отрицательные рецензии. Мотивировка без всякой аргу­ментации была такой: «Работа является недостаточной для звания приват-доцента по причине поспешности, с которой она написана». В результате Ценковскому было отказано в должности, и он вскоре ушел из универси­тета.

Историк русской биологии Б. Е. Райков (1959) разыскал рукопись цензовой работы Ценковского и опуб­ликовал ее. Он показал, что молодой ученый, опираясь на собственные исследования и литературные данные, чет­ко доказал неправильность взглядов Эренберга на при­роду простейших. Обобщая известные ему факты, Цен­ковский писал: «Семейства евглен, амеб, энхелид пред­ставляют животных, состоящих из одной только клеточки. Мускулов, желудочков, нервов, глаз, семенных железок — нет» (цит. по: Райков, 1959, с. 650).

Между тем прекрасно известно, что не только Ку­торга, но и Шиховский был поклонником взглядов Эрен­берга. Это и решило судьбу молодого талантливого иссле­дователя. Однако Ценковский все равно, даже уйдя из столичного университета, достиг в науке больших высот. В конечном счете он получил приглашение вер­нуться в Санкт-Петербургский университет, где со временем возглавил кафедру ботаники. (Нужно отметить, что Куторга и в дальнейшем, когда Ценковский уже достиг известности, неоднократно выступал против его работ по простейшим).

Историческая справедливость в конце концов востор­жествовала. Инфузории, простейшие вообще, во всем ми­ре, в том числе и в России, были признаны одноклеточ­ными организмами, а научные работы Куторги, да и сам он, были забыты. Напротив, работы Ценковского нашли мировое признание, а его портрет и сейчас висит в 300-метровом коридоре главного здания Ленинградского госу­дарственного университета среди портретов самых выдаю­щихся ученых, выросших или работавших в славных сте­нах одного из главнейших вузов страны.

Увлечение изучением простейших продолжалось в био­логии до конца XIX в. и даже немного дольше. Считалось своего рода хорошим тоном начать монографию или сводку, обзор по любому вопросу с Protozoa, которые еще совсем недавно были такими таинственными, а в конце концов благодаря исследованиям биологов оказались всего-навсего типичными клетками, правда, самостоятельно жи­вущими клетками-организмами. В этот период возникла уверенность, что стоит лишь тщательно исследовать стро­ение, поведение, движение и другие функции одноклеточ­ных существ, а также их реакции на действие различных химических и физических агентов, как нам не нужно будет изучать все это у Metazoa. Благодаря этому облегчится и познание самих многоклеточных животных, поскольку они представляют лишь совокупность большого количест­ва клеток, точно таких же, как клетки Protozoa. Вот почему простейших стали исследовать со всех сторон. Апогей такого подхода мы видим в «Общей физиологии» Макса Ферворна (1897). В двух объемистых томах все основные вопросы общей физиологии животных и даже растений автор пытается рассматривать главным образом на данных, которые добыты в опытах на одноклеточных животных.

Однако уровень лабораторной техники в то время еще был довольно низок. Изучать сократимость, возбудимость, подвижность и другие функции простейших оказалось довольно трудно. Поэтому перейти от изучения феномено­логии клеточной физиологии Protozoa к ее механизмам не удалось. Постепенно становилось ясно, что перспективнее, нагляднее и практически выгоднее вести по­добные исследования на специализированных клетках и тканях многоклеточных животных, т. е. изучать сократи­мость на мышечных клетках, возбудимость и проводи­мость — на нервных, выделение секрета — на железистых и т. д. В результате произошел идеологический пере­вертыш: исследователям стало казаться очевидным, что, изучив функции специализированных клеток Metazoa, они легче смогут понять и отправления простейших, в клет­ках которых все эти функции выражены в одинаковой степени и в какой-то мере маскируют друг друга. Во всяком случае интерес к изучению простейших в общебиологи­ческом плане в начале XX в. стал довольно быстро угасать. Простейшие оказались всего лишь одним из типов животного царства, таким же как губки, мол­люски, членистоногие, изучением которых занима­ются соответствующие специальные науки: спонгиология, малакология, арахно-энтомология и т. д. Исследования простейших стали проводиться почти исключительно в пре­делах науки протистологии. Поскольку среди одноклеточ­ных существ есть формы, обладающие хлорофиллом и по­этому способные к автотрофному питанию путем фотосин­теза, подобно растениям, а тип Protozoa входит в цар­ство животных, возникла тенденция исключать виды фотосинтезирующих одноклеточных из рассмотрения зо­ологов, т. е. считать их ботаническими объектами.

Таким образом, протистология — наука, изучающая все одноклеточные организмы как особый уровень орга­низации живой материи независимо от их способа пи­тания и функционирования. Протозоология — лишь часть протистологии; она занимается исследованием протестов, обладающих гетеротрофным (анимальным) способом пи­тания. Тип Protozoa ко второй половине нашего столе­тия был разделен протозоологами на 5 классов: Ciliophora — инфузории, Mastigophora — жгутиконосцы, Sarcodina — саркодовые (амебоидные простейшие), Spo­rozoa — споровики иCnidosporidia — книдоспоридии (простейшие, имеющие споры со стрекательными капсу­лами).

comments powered by HyperComments