9 месяцев назад
Нету коментариев

Более двух тысяч лет назад великий философ древности Аристотель высказал предположение, что чувства, мысли и память человека «заключены» в его сердце, а мозг служит только для охлаждения крови. Но еще до Аристотеля, в V веке до н. э., Гиппократ и Кротон указывали на мозг, как на орган «разума», предоставляя сердцу роль органа «чувств». Древнеримский врач Гален (II век) рас­сматривал мозговые желудочки (полости в мозге) как хранилища впечатлений, получаемых человеком от внешнего мира. Таким образом, уже в древние времена представления о связи психики с мозгом развивались одновременно с борьбой между мате­риалистическими и идеалистическими учениями.

Однако в середине XVI века фламандский уче­ный Андреас Везалий поставил под сомнение спра­ведливость высказываний Аристотеля. Примерно в те же годы, когда Коперник опроверг теорию Пто­лемея, согласно которой Земля была центром нашей планетной системы, Везалий доказал, что мышление и память человека связаны не с работой сердца, а с деятельностью мозга. Признав мозг органом психики, наука продолжала попытки установить точ­ную локализацию памяти в мозговых структурах, исследуя их строение и функций. Было выяснено, что независимо от обстоятельств, по которым отдель­ные участки мозга оказывают влияние на различные параметры запоминания, память в своей совокуп­ности — продукт деятельности мозга в целом. Од­нако данные науки о том, что именно представляет собой память, как она функционирует, каковы ее закономерности и пр., еще очень неполны. В кибернетике при изучении объекта с неизвестной внутрен­ней структурой используют понятие «черный ящик». По аналогии ученые назвали память «розовым ящи­ком», символически говоря тем самым, что работа мозга (розового по цвету) как носителя памяти про­должает в значительной степени оставаться загад­кой. Таким образом, работа памяти и ее материаль­ная основа до сих пор еще относятся к области неведомого, а все результаты научных поисков не выходят за пределы гипотез. И все же наука из­влекает одну тайну за другой из «розового ящика». Попробуем и мы «заглянуть» в него.

Известно, что высшие мыслительные функции человека, включая и память, осуществляются корой головного мозга. Ее толщина около трети санти­метра. В этом сравнительно небольшом объеме рас­положены миллиарды нервных клеток, которые называются нейронами.

Нейрон состоит из тела и отходящих от него отростков (дендритов и аксона). Информация, по­ступающая в мозг от органов чувств, вызывает изменение электрического потенциала нейронов. Эти изменения потенциалов, с помощью которых нейрон кодирует информацию (то есть переводит ее на свой язык), по нервным волокнам (отросткам нервных клеток) передаются другим нейронам. Связи нейро­нов между собой многочисленны и многообразны. К одному нейрону могут направляться тысячи волокон от других нервных клеток. Благодаря способности использовать эти бесчисленные нервные связи в зависимости от поставленной задачи и сути поступающей информации мозг, как предполагают ученые, может перерабатывать и сохранять практи­чески неограниченное количество информации.

Каков объем нашей памяти, пока еще точно не известно. По различным оценкам он охва­тывает от 1500 000 битов (1 бит — единица измерения количества информации) до 1021 (1 000 000 000 000 000 000 000) битов.

Известный английский математик Алан Тьюринг попытался доказать, что компьютер может мыслить, как человек. С этой целью он проделал интересный опыт. Несколько человек были помещены в отдель­ные комнаты. Контактировать друг с другом — задавать вопросы и отвечать на них — они могли только с помощью пишущих машинок. В одной из комнат был поставлен компьютер, который тоже мог задавать вопросы и отвечать на них. Оказалось, что во многих случаях было довольно трудно уста­новить, кто участвовал в разговоре — человек или компьютер. Отсюда Тьюринг делает вывод, что между мышлением человека и машины нет разницы,— вы­вод, с которым полностью согласиться мы не можем.

Некоторые ученые считают, что и память чело­века можно сравнить с памятью компьютера. Во­обще в ходе развития учения о памяти ее не однажды сравнивали с тем или иным техническим устройст­вом. В известной степени такие аналогии оправдан­ны. Так, например, компьютер действительно может обрабатывать, хранить и воспроизводить инфор­мацию подобно тому, как это происходит в мозге человека. Но в данном случае говорить следует только о подобии. Тьюринг не учел именно того обстоятельства, что мышление человека вовсе не механическая операция, как обстоит дело с компью­тером, а активная деятельность, направленная на изменение окружающей среды. Так же точно и па­мять — не механический, а сложный динамический процесс, являющийся важным компонентом деятель­ности человека, помогающий ему в познании и пре­образовании окружающего мира. Поэтому память может быть научно осмыслена только при условии, что рассматривается как процесс, с помощью кото­рого человек познает окружающий мир и в ходе своей деятельности учится подчинять его своим нуждам.

Предпосылка хорошей памяти — это постоянное осознание целей деятельности, помогающее правиль­ному отбору необходимой информации. Насколько квалифицированно будет проведен этот отбор, на­столько эффективно и будет работать память. Вос­приятие информации начинается с работы органов чувств, или анализаторов,— зрительных, слуховых, вкусовых, осязательных и обонятельных рецепторов. Важное условие для высокой продуктивности па­мяти — возможность наиболее эффективного ис­пользования анализаторов при восприятии инфор­мации.

Представим себе, что мы находимся на централь­ной площади города. На нас буквально обрушива­ется информационная лавина: люди, автомобили, трамваи, шум, голоса, разговоры, здания… Как быть? Если наше сознание попытается переработать и ассимилировать все это, придется срочно вызывать скорую помощь. Вот почему мы выбираем только самую важную информацию, ту, которая касается нас и, естественно, наших намерений. Затем нужно проанализировать, классифицировать, сравнить и, конечно же, оценить отобранную информацию. Но чтобы выполнить и произвести всю эту серию сложных операций, требуется прежде всего сконцен­трировать свое внимание на данной информации.

Китайская пословица гласит, что даже самая хорошая память не идет ни в какое сравнение с чернилами, и, как все остальные пословицы, безу­словно, содержит немалую истину: к тому, что за­писано, можно обращаться бесконечное множество раз, пусть даже в памяти нашей ничего не оста­нется. Разумеется, в своей обычной жизни мы не в состоянии, да и не должны все подряд записывать. Именно в том и состоит ценность памяти, что мы можем хранить в ней — в течение короткого или долгого периода времени — огромные количества самой разнообразной информации, которую при необходимости способны воспроизвести. Это замеча­тельное свойство памяти может быть использовано только при условии, что принятая информация прочно закреплена, тогда она сохранится в памяти продолжительное время. Повторение, как фаза в процессе запоминания, является условием прочного закрепления необходимой информации. Сущность повторения как познавательного процесса состоит в том, что, повторяя заученное, человек открывает в нем новые стороны, связывает то, что повторяет, с полученными ранее знаниями, в том числе и с тем, что узнал в период между заучиванием и повторе­нием. Так на основе повторения строится система наших знаний.

Следует обратить внимание на то обстоятельство, что когда человек забывает что-либо, его мозг освобождается для восприятия новых знаний. Ис­следования ученых, особенно советских физиологов и психологов, привели к формированию на современ­ном уровне гипотезы о забывании, по которой следы в памяти не разрушаются, а временно как бы «сжимаются», блокируются в зависимости от харак­тера деятельности, которая совершается в промежу­ток между запоминанием и воспроизведением. Ко­нечно, имеет значение и состояние мозга в целом, и его воспроизводящих систем. Забывание вовсе не признак плохой памяти или причина ее низкой продуктивности, напротив, это один из самых важ­ных компонентов хорошо работающей памяти. На­блюдение за людьми с так называемой феноменаль­ной памятью показывает, что невозможность забы­вать отрицательно сказывается на познавательной деятельности человека.

Каждому человеку приходилось в жизни неожи­данно встречаться с давно забытыми знакомыми и вспоминать их. Это в сущности один из видов припоминания. Забытая информация воспринима­ется сознанием и включает процесс припоминания. При известной тренировке памяти забытая инфор­мация воспроизводится и в отсутствие повторного восприятия, только благодаря работе памяти. Как и все рассмотренные до сих пор фазы памяти, при­поминание — не механический процесс; совсем не нужно отождествлять его с простым извлечением из ящика положенного туда на время предмета. Это творческий процесс, в ходе которого забытое снова воссоздается с помощью незабытого.

Смысл последовательности описанных фаз па­мяти — восприятия, концентрации, фиксации, по­вторения, забывания и припоминания — состоит в том, что информация хранится таким образом, чтобы быть использованной в случае необходимости сразу же. Последняя фаза памяти — припомина­ние — органически продолжает предшествующие фазы и завершает реализацию функции памяти, обеспечивая в норме быстрое и точное воспроиз­ведение хранимой в ней информации и поступление ее в распоряжение сознания.

А теперь вернемся к началу главы и будем искать невидимые дороги, по которым можно достичь центра или центров памяти. Впрочем, сразу же возникает вопрос: может ли память быть производным одного-единственного центра? Едва ли. Практика доказывает обратное. Для реализации функции памяти необходимы каналы сигнализации, или чувствительные системы, перерабатывающие нейроны, исполнительные нейроны и нейроны обрат­ной связи, которые «докладывают» сознанию, что «все в порядке». Таким образом, нервная система участвует как целое в выработке следовых реакций на раздражения, которые исходят от внешней или внутренней среды организма. В этом случае инфор­мация, зафиксированная нервной системой (эн­грамма), перерабатывается в отдельных блоках, которые, будучи соединены между собой, создают единую функциональную систему, способную пом­нить. В сущности, речь идет о так называемой нервной анатомии памяти. На первом месте здесь нужно поставить кору головного мозга.

Органические повреждения коры мозга, произ­водившиеся в лаборатории И. П. Павлова, пока­зали, что удаление коры лишь одного полушария мозга нарушает условнорефлекторную деятельность животного: условные рефлексы становятся непроч­ными, обучение собак реакциям на различные раз­дражители происходит с большим трудом. Если же полностью удалить кору полушарий, собаки теряют способность вырабатывать условные рефлексы и вообще не способны к какому бы то ни было обуче­нию. Такие животные становятся скорее зоологи­ческими препаратами, чем биологическими сущест­вами. Сегодня никто не станет отрицать, что кора головного мозга — интегратор памяти, ибо это выз­вало бы сомнения в его научной компетентности. Но кора мозга — не однородное образование. Она разделена на многочисленные поля, каждое из кото­рых имеет свои строго определенные рабочие задачи. Некоторые ученые считают, что интегратором дея­тельности коры являются ее лобные доли: именно гам объединяется вся информация, там сохраняется то, что существенно, оттуда направляются командные импульсы к другим отправным нервным центрам. Однако здесь существует одно «но». Если придер­живаться того мнения, что именно лобные доли коры играют исключительную роль в переработке инфор­мации, возникает вопрос о значении остальных долей мозга и особенно — височных. Оказывается, там находятся центры анализа звуковых раздражителей (для людей слово — доброе или злое — самый силь­ный раздражитель). Затылочные, нижневисочные и теменные отделы коры анализируют зрительные раздражители. Следовательно, всякое преувеличе­ние роли лобных долей и преуменьшение важности других долей коры мозга обесценивало бы ее значе­ние в целом. И все же лобным долям приписывается главная роль в образовании кратковременной па­мяти. Вот почему после удаления лобных долей подопытные животные перестают различать опре­деленные раздражители, действующие короткое время, и наоборот — при тестах на кратковремен­ную память аналогичные изменения обнаружива­ются только в лобных отделах коры мозга.

Кора мозга непосредственно участвует в меха­низме кратковременной памяти. Это установлено ме­тодом так называемой отсроченной на определенное время реакции. Состоит он в следующем: под­опытному животному, в данном случае собаке, пока­зывают еду, затем кладут ее в кормушку и выпус­кают собаку из клетки. Естественно, она устрем­ляется к кормушке. В помещении дополнительно установлены кормушки, подобные первой, но пустые. Таким образом собака обучается пространственной ориентации. В следующем опыте собаке показывают еду с одновременной подачей условного сигнала, после чего ее выпускают из клетки. Позже подают только условный сигнал, после чего следует интервал в несколько секунд или минут, прежде чем собаке показывают еду. Эта отсрочка позволяет опреде­лить, сколько времени держится в коре мозга следо­вое раздражение от условного пищевого раздражи­теля, возбуждающее действие которого направляет собаку к кормушке.

При изучении долговременной памяти этот метод позволяет установить, насколько прочно зафиксиро­вано событие в «кладовой памяти» и как скоро оно может быть извлечено и воспроизведено животным. Сам условный рефлекс — это одна из форм памяти, особенно долговременной. Прочность удержания энграммы, то есть следа от раздражения, которое фиксируется долговременной или кратковременной памятью в центральной нервной системе, зависит от целого ряда факторов. Например, в опытах, при которых собака должна выбирать одну из двух кормушек с едой, след в памяти образуется быстрее и держится долго. При более сложных опытах, когда ставится несколько кормушек, пространственное раз­деление кормушек усложняет образование проч­ного следа в нервной системе.

Установлено, что продолжительность интервала между подачей раздражающего сигнала и после­дующим пищевым подкреплением тоже влияет на прочность следа от раздражения. Еще И. П. Пав­лов обнаружил, что чем больше пауза между услов­ным и безусловным раздражителями, тем труднее вырабатывается условный рефлекс и тем он менее стоек. Уместно вспомнить, что величина промежутка времени между двумя событиями — вообще важный фактор в приспособляемости организма. Человеку свойственно забывать некоторые второстепенные для него вещи, а иногда он забывает даже события первостепенной важности.

Для образования энграммы имеет значение и степень возбуждения коры мозга и подкорковых цент­ров. При оптимальном возбуждении создание эн­граммы протекает в кратчайшие сроки и продолжи­тельность ее существования наибольшая. Важный момент запоминания — не возбудимость вообще, а ее биологический знак, показывающий, в связи с какой потребностью организма возникло возбуждение в нервной системе. При возникновении сильного воз­буждения из-за потребности удовлетворить голод условные рефлексы образуются легко и прочно удерживаются в нервной системе. При сильном воз­буждении, вызванном необходимостью сохранить жизнь, то есть в оборонительных ситуациях, обра­зование энграммы ускорено в связи с этой биологи­ческой потребностью. При сильном половом возбуж­дении образуются следы от раздражения, связанные с удовлетворением половой потребности и т. д. В фи­зиологии все эти состояния называются мотива­циями.

По окончании действия мотивов, вызывающих то или иное возбуждение, общий тонус нервной системы падает, в результате чего падает и ее способность к образованию энграмм на данный вид раздражения. Таким образом организм переключается с одного вида деятельности на другой, что позволяет ему адекватно реагировать на свои постоянно возника­ющие потребности и на перемены в окружающей среде. При недостаточной силе мотивационного воз­буждения и при слишком большом возбуждении способность центральной нервной системы образовы­вать следы, перерабатывать их и извлекать на по­верхность для осуществления тех или иных действий резко уменьшается. Две крайности — пониженная возбудимость и непомерно сильная возбудимость — одинаково вредны для памяти.

Немаловажное значение при создании кратко­временной и долговременной памяти имеет еще один фактор — время поступления раздражения в нервную систему и продолжительность этого раздра­жения. Каждый из тех, кто бывал в новых для себя местах, богатых достопримечательностями, вспом­нит, что недостаток времени обычно вызывает жела­ние обежать за два-три дня все музеи и истори­ческие места. Так бывает в первый день, но на второй и особенно на третий день такого напряженного изучения, запоминания и усвоения незнакомого мате­риала человек начинает чувствовать себя утомлен­ным, теряет ко всему интерес. Это проявление начальных признаков невроза, наступающего вслед­ствие недостатка времени для усвоения информации, советский ученый М. М. Хананашвили называет информационным неврозом.

На способность коры мозга запоминать влияет общение индивидуума с окружающим миром. Так, у животных, которые в ходе опытов были изоли­рованы от внешней среды, функционирование памяти в той или иной степени нарушалось. Осо­бенно это касалось долговременной памяти. Установ­лено, что в ранний период развития организма общая атмосфера, в которой оно протекает, собы­тия, происходящие вокруг животного, и т. п. осо­бенно важны. Процедура кормления, игра со взрос­лыми, а позже со сверстниками, теплое и ласковое отношение — все эти, можно сказать, «социальные» факторы необходимы для правильного развития центральной нервной системы. Во время игры, в момент общения с другими индивидуумами, созда­ется сильное возбуждение в центральной нервной системе, и на его фоне легче вырабатываются энг­раммы. Они закрепляются в форме определенных навыков, и их воспроизведение происходит легко и просто. Эмоциональный настрой при взаимоотно­шениях индивидуумов создает такое созвездие акти­вированных нервных центров, особенно в так назы­ваемой лимбической системе головного мозга, что это намного облегчает процесс запоминания.

Были проведены следующие опыты. Животным сразу после рождения зашивали веки, чтобы они не могли видеть, где находится еда. К кормушке их приносили в клетке, что вызывало раздражение вестибулярного аппарата (органа равновесия) во время транспортировки; одновременно раздража­лись и нервные окончания в суставах и мышцах. Недалеко от кормушки животных выпускали на свободу, и они сами находили свою пищу. Оказалось, что предварительное раздражение вестибулярного и опорно-двигательного аппаратов запоминалось, и выросшее животное, хотя и слепое, продолжало пользоваться этими воспоминаниями, чтобы нахо­дить кормушки с едой.

А теперь покинем стены научных лабораторий и перейдем к примерам, которые ежедневно по­ставляет нам жизнь. Вспомним, что мать, вынув ребенка из люльки, в которой он плакал от голода (голодная мотивация), покачивает его на руках «по пути» к бутылке с молоком. Ребенок обычно успокаивается. Покачивание на руках — сильный кинетический раздражитель, который и в дальней­шем успокаивает ребенка, сигнализируя ему, что вскоре последует желанное кормление.

Случаев полной изоляции человека с самого рождения, его жизни в неадекватной среде — в стаде или в семье животных — в истории человечества немало. При попытках «очеловечивания» выросших в столь неестественных условиях детей возникали серьезные проблемы, связанные с воспитанием и обу­чением, так как их память была серьезно рас­строена. У животных изоляция от коллектива часто приводит к самоубийству — например, у тюленей. «Самоотлучение» у людей представляется результатом старческой депрессии. Некоторые из них не могут найти себе никакого занятия с наступлением преклонного возраста, что приводит к угнетению психики и стремлению отойти от общества.

Но особенно важное значение приобретает изо­ляция от общества в раннем возрасте. Установлено, что у животных, которые выросли в полной изоляции от себе подобных, с трудом образуются новые на­выки, с трудом возникают условные рефлексы, а если и возникают, то ненадолго.

Слабее, но все же достаточно четко просматри­вается влияние изоляции у животных, которые содержались и воспитывались в обычных условиях, то есть с родителями и сверстниками, а позже были изолированы на один или несколько месяцев. На­чальная «социализация» послужила для них защит­ным фактором, предохранившим память от сильных нарушений. Сходная ситуация наблюдается и у людей: когда детей изолируют от родителей или запрещают им играть со сверстниками, это очень плохо отражается на их способности воспринимать новые раздражители и превращать кратковремен­ную память в долговременную. Поэтому можно с полным основанием утверждать, что изоляция от себе подобных, как у животных, так и у человека, отрицательно влияет на механизмы памяти.

Что происходит с памятью, когда ранее изоли­рованный индивидуум возвращается в свою социаль­ную среду? Наблюдения показали, что наступает медленное улучшение его способности образовывать рефлексы и прочно их закреплять. Если же изо­ляция наступила в первые дни жизни и продолжа­лась достаточно долго, приспособление к социаль­ной жизни происходит очень медленно и конечные результаты его ненадежны.

Обсуждавшиеся нами проблемы имеют прямое отношение к воспитанию молодого поколения. В раз­витых странах земного шара воспитание детей про­исходит в детских яслях и детских садах. Позже, в школьном возрасте, дети учатся также вместе со сверстниками. Это хорошо влияет на развитие па­мяти. Игры со сверстниками, сердечное отношение учителей и воспитателей — факторы, углубляющие обучение и прочное запоминание нового. Однако в последние годы во многих странах все чаще раз­даются голоса, ставящие под сомнение (по нашему мнению, абсолютно справедливо) целесообразность раннего отрыва детей от семьи, главным образом от матери. Многочисленные опыты на животных и наблюдения за людьми показали, что никакие иде­альные условия не могут заменить материнской заботы, как в процессе роста ребенка, так и в его воспитании и обучении. В Болгарии эта проблема была затронута и при обсуждении нового кодекса законов о труде.

Несколько слов о роли наказания в ранний период развития организма. Несправедливое наказание детей всегда влечет за собой негативные последст­вия. У отдельных индивидуумов оно вызывает по­стоянное ожидание чего-то плохого, что накладывает отпечаток на поведение ребенка, и в результате вырабатывается характер «фаталиста» с сильно выраженной пассивно-оборонительной реакцией. Соответственно этому ослабляется память на раз­дражения, которые не связаны с защитой орга­низма.

А теперь рассмотрим, как на деятельность орга­низма влияют забота и ласка. Американский ученый Гент, в течение восьми лет работавший у академика И. П. Павлова, специально изучал этот вопрос и даже организовал в Мексике симпозиум на эту тему.

Опыты показали, что когда собаку воспитывают ласково, нежно произносят ее кличку, вмонтирован­ные в ее сердце датчики сигнализируют о повы­шенном кровоснабжении органов. Этот факт имеет исключительно большое значение. Он заставляет нас подумать о своих собственных взаимоотноше­ниях и отражении их на здоровье каждого члена кол­лектива (или семьи.— Перев.), в котором проходит часть нашей жизни.

Гент пошел дальше. Он вырабатывал защитные рефлексы у собаки и исследовал при этом ее дыха­ние, частоту пульса, мочевыделение и другие функ­ции. Все они, естественно, изменялись при нанесе­нии электрических раздражений или при подаче условного сигнала, предшествующего раздражению. Но если подача сигналов не подкреплялась ударом электрического тока, защитная реакция начинала быстро угасать; иными словами, животное посте­пенно забывало сигналы, которые прежде имели для него определенное биологическое значение. Как же вело себя в это время сердце? После многократной подачи условного сигнала, несмотря на то что он не подкреплялся больше электрическим раздражением, животное продолжало реагировать на него усиле­нием сердечной деятельности.

Так Гент пришел к выводу, что при переживаниях отрицательного характера сердце первым «запоми­нает» и последним «забывает» (обиду, оскорбление, боль и т. п.). В сущности, «помнит» не сердце. Руко­водит всем центральная нервная система. Она первой реагирует на раздражение и по определен­ному каналу направляет соответствующий импульс к сердцу. Сердце получает эти импульсы очень долго, даже тогда, когда уже не существует ни электрического раздражения, ни исходящей от него опасности.

Ученые установили и еще нечто очень важное. Эта своеобразная форма плохой приспособляемости организма лежит в основе механизма одной из самых распространенных современных болезней — повышения кровяного давления. Нервная система оставляет в себе мельчайшие следы нанесенного болевого раздражения, и хотя все другие органы, получающие импульсы, уже создали на «путях» этих следов «преграды забывания», остается один сво­бодный «канал» — к сердцу, который работает про­должительно и беспрепятственно. Вот почему в про­филактике гипертонической болезни на первое место всегда ставят правило: поменьше несправедливых упреков и наказаний, поменьше переживаний и не только переживаний, но и поступков, которые могут их вызвать!..

Как у подопытных животных, так и у человека белковый голод в начале жизни имеет большое, если не фатальное, значение для дальнейшего раз­вития мозга. Как следствие недостатка белков в пище новорожденного и растущего ребенка наруша­ется его способность к быстрому запоминанию и усвоению информации в детском саду и школе. Микроскопическое изучение мозга животных, кото­рые содержались на безбелковой диете сразу же после рождения, показывает существенные из­менения в структуре нейронов многих отделов мозга.

Чтобы ответить на вопрос, где, в какой именно части мозга локализуется память, нужно вернуться к опытам известного канадского нейрофизиолога и нейрохирурга Уайлдера Пенфилда (его работы не­однократно публиковались в различных странах).

Итак, Пенфилд при трепанации черепа раз­дражал с лечебной целью определенные участки коры полушарий мозга с помощью электродов. Больной находился под местным наркозом и мог отве­чать, что он при этом чувствует. (Сейчас подобные опыты делаются довольно часто, они безвредны для пациентов.) При раздражении одного из участков коры полушарий Пенфилд установил, что больной вспомнил эпизод из своего детства. Это было не смутным воспоминанием, а скорее ярким пережива­нием, хотя больной и сознавал, что оно относится к прошлому. В другом случае больная вновь пере­жила ощущения, которые она испытывала при рождении своего ребенка, в третьем — пациентка слышала церковную литургию, исполнявшуюся во времена ее детства, и т. д. И ученый делает вывод, что когда электрическим током раздражаются «кла­довые памяти», их ворота растворяются, и оттуда выходят и репродуцируются, словно на безупречном видеофоне, картины различных переживаний, голоса из прошлого, то есть нечто подобное телевизионной серии «Улыбки старых лент». При прерыва­нии раздражения прекращается и воспроизведение. Если же раздражение возобновить, то восстановле­ние минувшего начинается заново, хотя и с мень­шей интенсивностью. Это доказывает, что явление повторимо, то есть оно не случайно, а закономерно. Пенфилд, а за ним и другие нейрофизиологи раздражали различные зоны коры полушарий. Эти опыты показали, что «кладовые памяти» находятся, скорее всего, в височных отделах коры. Но когда в науке что-либо становится ясным, как, например, то, что раздражение височных долей коры полу­шарий вызывает в памяти восстановление голосов и картин прошлого, всегда находятся скептики со своими вопросами. Хотя, возвращаясь к нашей теме, совершенно закономерно поставить вопрос — не переносится ли возбуждение височных участков коры на другие участки мозговой структуры?

Подчеркнем, что подкорковые нервные структуры участвуют в «осведомлении» обоих полушарий мозга одновременно. Удивительная предусмотрительность природы, «вдвойне» обеспечивающей организм,— при нарушении функции одной части мозга приходит в действие другая! Отсюда можно сделать важный вывод, что наряду с той частью коры полушарий, которая «квалифицируется» как кладовая памяти, к восприятию и хранению информации имеют отно­шение и остальные отделы коры, поскольку организм запоминает не в искусственно созданных условиях опыта, а в обычном и естественном окружении, когда налицо разнообразные раздражения, идущие от самых различных анализаторов. Однако следует подчеркнуть, что при действии механизмов как кратковременной, так и долговременной памяти в регистрации данного события участвует целое созвездие активированных нервных структур, хотя по существу это дело лишь кратковременной памяти. И только затем происходит «отправление» этого события в «архив» или в «кладовую». Так что височ­ные доли коры полушарий являются самыми от­ветственными «архивариусами» долговременной па­мяти.

Довольно долго в науке господствовало мнение, что левое полушарие мозга активнее правого, кото­рому отводились всего лишь второстепенные роли. Тем не менее оно честно делало свою очень серьез­ную работу и спокойно дожидалось, пока ученые, пытаясь доказать, что в природе существует сим­метрия, разберутся в этом вопросе. И в конце кон­цов было установлено, что, хотя функции речи лока­лизованы в левом полушарии мозга, правое воспри­нимает и хранит несловесные раздражения, например зрительные, звуковые и пр. Если выключить кору правого полушария, будет потеряна память на про­странственные взаимосвязи, на лица, мелодии, абстрактные зрительные образы. Интересно, что при повреждении левой половины мозга больной чувст­вует свою беспомощность, сознает тяжесть своего состояния и настроение его по этой причине достаточно угнетенное. При поражении же правого полушария больной равнодушен к своему состоянию, потому что не может оценить тяжести постигшего его несчастья.

В настоящее время установлено, что правое полушарие головного мозга связано больше с эмо­циональными реакциями, чем левое. Функции руко­водящего центра эмоций, так называемой лимби­ческой системы, подчинены в большей степени пра­вому полушарию. Когда оно повреждено, больной дает адекватные эмоциональные реакции на те или иные события, но не в состоянии правильно оценить чувства и настроения своего собеседника.

В лечении хронических заболеваний мозга при­держиваются двух путей: первый ставит своей за­дачей понижение общего функционального уровня мозговой деятельности, второй строится на мобили­зации резервов мозга, «раскачивании» болезненного состояния и последующей перестройке мозговых структур в направлении нормализации их функций. Второй путь, бесспорно, находит все больше по­следователей, которые с его помощью успешно лечат паркинсонизм, наследственные гиперкинезы, эпилеп­сию. Особое признание завоевало лечение путем введения в мозг электродов для проведения щадя­щей электростимуляции.

В процессе диагностики и лечения с помощью электродов ученые изучают и так называемую вер­бальную (словесную) память — анализируют изме­нения в мозге, которые наступают в процессе за­поминания и извлечения информации, заключенной в долговременной памяти.

Мы с вами в лаборатории Института экспери­ментальной медицины Академии медицинских наук в Ленинграде, где физиолог Н. П. Бехтерева про­водит необычайно интересные исследования.

На магнитной ленте записывается импульсная активность нейронных популяций (сообществ) раз­личных структур головного мозга. По записи его биопотенциалов нейрофизиологи следят за тем, какие именно биоэлектрические изменения про­исходят в мозге, когда он «слышит» заданное ему слово-раздражитель или какой-либо другой сигнал. С помощью этих записей, которые представляют собой биоэлектрические «портреты» импульсной моз­говой деятельности различных отделов коры, не­давно были открыты изменения, специфичные для отдельных слов и понятий-раздражителей. Ученые назвали их «паттерн-эталонами». Электронные вы­числительные машины помогают находить их ана­логи с соответствующей импульсной активностью. Выделенные таким образом элементарные состав­ные части каждого «паттерна» используются также для эталонного машинного исследования.

Наше представление о том, как работает мозг при запоминании слов и других, сигналов, станет яснее, если мы проследим за ходом одного экспери­мента. Опыт по существу сводится к тому, что больной или испытуемый доброволец выслушивает ряд неизвестных ему слов или подобных словам сигналов. Одновременно идущая запись биоэлектри­ческой активности мозга (электроэнцефалограмма) показывает, какие существуют связи между процес­сом запоминания и образованием биоэлектрических потенциалов. При восприятии каждого слова в им­пульсной активности нейронных популяций возни­кает соответствующий паттерн-код, изменяется частота и структура импульсного потока и, самое важное, изменяется взаимодействие между нер­вными клетками внутри и вне нейронных популяций.

Итак, экспериментатор громко произносит зна­комое пациенту слово. Например, «стол». Слово воспринимается пациентом, и писчик прибора за­писывает понятный только для электронной вычис­лительной машины рисунок слова «стол», его пат­терн-код.

После этого то же слово произносится на языке, которого не знает испытуемый (в данном случае — на немецком). Испытуемый воспринимает его как бессмысленный словоподобный сигнал («дертыш»). Прибор тут же добросовестно записывает реакцию мозга на этот сигнал.

Итак, каким образом мозг реагирует на знакомые и незнакомые слова?

На экране прибора все это выглядит, как в забав­ных кинокадрах. В сущности все происходит не­обычайно быстро. Когда слышится знакомое слово, его биоэлектрический портрет исчезает очень скоро, почти мгновенно, так как мозг очень быстро узнает его. Иная картина, когда слово незнакомое, напри­мер упомянутое «дертыш», которое для не говоря­щего по-немецки ничего не означает. Паттерн-код этого слова надолго задерживается в импульсной активности. Он устойчив, так как в долговременной памяти такое слово-сигнал не значится, она «не знает» его и потому не оказывает на него угнета­ющего влияния. Но постепенно, особенно при повто­рениях, мозг запоминает это слово, и в долговремен­ной памяти оформляется соответствующий ему «банковский вклад». И теперь при повторении слова «дертыш», его паттерн-код начинает исчезать из импульсной активности так же быстро, как при про­изнесении слова «стол»: мозг мгновенно опознает ставший ему известным сигнал, зарегистрированный на матрице долговременной памяти.

Кроме того, ученые обнаружили, что при про­изнесении незнакомого слова первоначально за­писанный паттерн-код имеет развернутый характер («открыт» — на языке ученых), но вскоре он сме­няется сжатым по конфигурации паттерном. Иными словами, в первом случае биоэлектрический образ (паттерн) пространственно шире, чем во втором. Обычно появление второго паттерна сопровождается просьбой испытуемого повторить слово. С его по­вторением в записи появляется первый (развер­нутый) паттерн — как бы восстанавливается перво­начальный биоэлектрический рисунок. При сравне­нии этого рисунка с самым первым, однако, видно, что они похожи, но не идентичны.

Какие выводы делают ученые из этих на первый взгляд малопонятных экспериментов? В тестах на кратковременную память в импульсной активности сразу же вслед за развернутым паттерном появля­ется сжатый, сохраняющий, однако, все основные элементы развернутого. Время для появления и дальнейших эволюции сжатого паттерна зависит от степени узнаваемости слов-тестов: чем больше зна­комо слово пациенту, тем скорей исчезает возник­ший паттерн. Его появление можно рассматривать как результат взаимодействия между первоначально возникшим (развернутым) паттерном и долговре­менной памятью. Тесты для кратковременной памяти, обобщения и умозаключения показывают, что сжатый паттерн может быть функционально значимой единицей в механизмах запоминания и мышления. Сравнивая развернутый и сжатый пат­терн, можно понять, каким образом долговременная память так экономно хранит информацию, извле­кая ее лишь в случае необходимости. Аналогичным образом ученые изучили и так называемую «внут­реннюю речь», которая используется человеком при переходе от мысли к словообразованию.

Разделяя и обрабатывая на электронных вычис­лительных машинах паттерн-коды, ученые обнару­жили, что число составляющих их элементов очень велико. Оказалось также, что коды слов у каждого человека индивидуальны и неповторимы. Кроме того, «калейдоскоп» групповых образований в пат­терн-кодах различных нейронных популяций вклю­чает в себя как непохожие, так и одинаковые элементы. Необычайно сходные конфигурации био­потенциалов обнаруживаются и в одной нейронной популяции при произнесении слов-тестов, близких по смыслу. Это позволяет предположить, что, исследуя элементы паттерн-кода, можно найти решение во­проса о видовом отражении словесных сигналов в мозге (то есть о кодировании, характерном для человека как представителя вида). Но эта гипо­теза нуждается в проверке. Необходимы многочис­ленные исследования, чтобы накопить большое число кодообразующих элементов с целью их системати­зации.

Анализ паттерн-кодов — изучение составляющих элементов, их последовательности и пр.— позволяет нам восстанавливать и узнавать слова-тесты, кото­рые запомнил человек. И если перевести разговор на научно-фантастические темы, вполне реально со­здание ЭВМ, которые смогут расшифровывать самые тайные мысли самых непроницаемых людей.

Результаты исследований последних лет выну­дили ученых пересмотреть сложившиеся ранее представления, согласно которым матрицы долго­временной памяти хранятся исключительно в коре головного мозга. Можно с уверенностью сказать, что существенную роль здесь играют и некоторые под­корковые образования. Нейрофизиологи доказали, что за поддержание избирательной способности памяти, за предохранение ее от ошибок отвечают глубокие структуры лобных долей мозга. Эти от­делы, по данным ряда ученых, и глубокие структуры височных долей обеспечивают соответствие психи­ческой деятельности человека планам, создаваемым ею самой же. Можно предположить, что подкор­ковые структуры участвуют в образовании своего рода динамического «пейсмекерного» механизма в мозге (пейсмекер — «руководитель», в электро­физиологии — «ритмоводитель», который отвечает, например, за регуляцию ритма сердечной деятель­ности). В создании этого пейсмекера участвуют и те зоны, на которые направлено действие раздра­жителей — поводов для развития психической дея­тельности. Пейсмекер образуется под влиянием событий, происходящих во внутренней и внешней, в том числе социальной среде. При этом не уста­новлены никакие закономерности его постоянного «прикрепления» к той или иной мозговой струк­туре.

Динамичность пейсмекера исключительно вы­годна для организма. Она обеспечивает большое разнообразие психических процессов, адекватную их реализацию. И хотя это может выглядеть неожидан­ным, нужно подчеркнуть, что свойственный природе «экономический подход» здесь доведен до абсолют­ного совершенства. Потому что, если бы не эта дина­мичность, количество структурных (прочно закреп­ленных за определенными структурами) пейсмекеров при огромном разнообразии психической деятель­ности мозга должно было бы выражаться астрономи­ческим числом. К тому же, сам процесс индиви­дуальной организации и развития психической дея­тельности человека можно объяснить только на основе гипотезы динамичности пейсмекеров. Чисто «структурный» пейсмекер логически допустим лишь как элемент генетически запрограммированной дея­тельности.

Закодированное возбуждение, порожденное и на­правляемое пейсмекерами, передается на другие звенья системы для обеспечения психической дея­тельности. Самую важную роль в этой системе играют синапсы. Они не только передают информацию, но и участвуют в образовании кода, как бы играя роль квантового фактора.

Очень важно выяснить, достаточно ли одного синаптического аппарата для передачи сигнала одновременно всем заинтересованным мозговым структурам. Возможно, при обеспечении взаимо­действия различных зон мозга важную роль играют и другие формы связи, кроме чисто корковых. Это может стать понятнее читателю, когда он узнает о «кандидатах» из числа остальных мозговых струк­тур, претендующих на роль «кладовых памяти».

Международное, так сказать, жюри, составлен­ное из самых выдающихся исследователей, выска­залось совершенно однозначно: серьезно претен­довать на эту роль может только…— гиппокамп.

Участие гиппокампа в процессе запоминания было доказано в конце XIX века крупным русским невропатологом С. С. Корсаковым. Он установил в клинических условиях, что у больных, у которых по той или иной причине были повреждены оба гиппокампа, изменений личности не наблюдалось: они адекватно реагировали на любые события. Но реакции этих больных были нормальными лишь до тех пор, пока протекало событие-раздражитель. Через несколько минут после окончания его действия больной о нем начисто забывал. Например, боль­ному с разрушеннымигиппокампами сообщили о смерти близкого человека. Естественно, он очень расстроился. Но это состояние продолжалось всего минуту-две. Затем он совершенно забыл о несчастье и больше о нем не вспоминал.

По мнению Пенфилда, больные с удаленными (в лечебных целях) гиппокампами полностью сохра­няют свой интеллект, способность производить мате­матические операции и т. п., то есть они, как говорит ученый, «нормально умны». Однако они не спо­собны усваивать новую информацию. Тут наблюда­ются интересные тонкости. Если такому больному повторять непрерывно информацию в течение не­скольких минут, она задерживается в мозгу, поскольку кратковременная память больного функцио­нирует. Если же в это время задать ему посторон­ний, отвлекающий вопрос, он тут же забывает то, что ему непрерывно повторяли. Получается свое­образное прерывание в механизме, который передает информацию из кратковременной в долговременную память. По сообщениям американских ученых, такие больные не могут смотреть телевизионные фильмы, которые прерываются рекламой, так как теряют связь между отдельными частями фильма.

При электрической стимуляции обоих гиппокам­пов с лечебной или диагностической целью полу­чается картина, напоминающая их разрушение: исчезает память о только что происшедшем. Чем интенсивнее электрическая стимуляция, тем сильнее потеря памяти, которая к тому же распространяется на более обширные области деятельности мозга. При слабой стимуляции наблюдается обратное: воспроизводятся образы прошлого, связанные со звуковыми или зрительными явлениями.

Если принять гиппокамп за одну из основных «кладовых памяти», следует иметь в виду, что при его разрушении другие нервные центры и струк­туры берут на себя и компенсируют, хотя и не полностью, функции памяти. Удивительно устроен мозг человека! Работает как необыкновенно слож­ная организация, которая имеет своих дублеров для отправления жизненно важных функций. Известный в науке принцип Альберта фон Халера — только патология дает возможность лучше понять нормаль­ную функцию — очень важен и для изучения гип­покампа.

В нормальных условиях гиппокамп выполняет ряд ответственных задач. Установлено, например, что, когда воспринимается однородная информация, как бывает, скажем, при разговоре на какую-то определенную тему, переключение на новую тему, а потом возврат к первой без прерывания логи­ческой нити разговора обеспечивает гиппокамп. Очевидцы рассказывают, что Махатма Ганди мог диктовать нескольким секретаршам одновременно, не прерывая ни одной своей мысли. Такой же спо­собностью обладал вождь Апрельского восстания Георги Бенковски, описанный ЗахариСтояновым в его бессмертных «Записках о болгарских восста­ниях». Наполеон отдавал приказания одновременно нескольким родам войск. Существуют полиглоты, которые мгновенно переходят с языка на язык, меняя при этом даже характер и темы идущего разговора. Какой должна быть функциональная организация гиппокампа у столь выдающихся личностей? Никто пока не ответил на этот вопрос.

В обычных условиях гиппокамп обеспечивает перенос информации о происходящем в данный момент событии в соответствующую «кладовую», переводит ее из кратковременной в долговременную память. Благодаря этому событие, происходящее в данный момент, если оно важно для организма, оставляет свой след в центральной нервной системе до того времени, когда данные о нем становятся необходимы организму. Трудно представить себе жизнь человека и животных, не обладай они такой памятью, которая напоминала бы им, что такое «хорошо» и что такое «плохо». Если по какой-либо причине гиппокамп выходит из строя, исчезает именно такая память.

Для животных гиппокамп существенно важен в период их обучения — как инструмент адаптации. Многие звери и птицы в летний период собирают пищу и прячут ее на зиму под землей или в других укромных местах. Если у этих рачительных хозяев удален гиппокамп, они не смогут найти свою при­прятанную пищу, несмотря на сильное возбуждение и нарастание пищевой мотивации. Нечто подобное происходит с некоторыми из нас, когда мы вдруг начинаем что-то усиленно искать у себя в квартире, и найти не можем, а это требуется нам именно сейчас и до зарезу. Наука с помощью электрофизиологи­ческих методов доказала, что в такие моменты в гиппокампе возникают сильные электрические раз­ряды, мешающие ему работать нормально. Иначе говоря, в некоторых обстоятельствах люди как бы временно лишаются своего гиппокампа.

Правильно понимать функции головного мозга нам помогает учение И. П. Павлова о высшей нервной деятельности и метод выработки условных рефлексов. Что происходит у животных с обоими удаленными гиппокампами? Внешне мы не замечаем ничего особенного. Но опыты показывают, что, во-первых, для закрепления выработанных услов­ных рефлексов таким животным необходимо большее число опытов (подкреплений), а это значит, что по­ступление следов раздражения в «кладовую памяти» затруднено. Во-вторых, у них слабее способность различать раздражители, или, по павловской тер­минологии, затруднена их дифференцировка; живот­ные с трудом различают похожие раздражители. В-третьих, у них ухудшается приспособляемость. Если до удаления гиппокампа подопытная крыса легко находила в экспериментальном лабиринте выход, место, где она будет избавлена от электри­ческого раздражения или где поставлена еда, то поведение оперированных крыс всегда стандартно: они следуют в одном направлении, не проявляя стремления изменить его. В процессе обучения в этом случае потерян важный элемент — пластич­ность или способность животного приспосабливаться к изменяющимся и усложняющимся условиям жизни. Даже если нанести крысе болевое раздра­жение, то и это не может заставить ее изменить направление движения. Она как бы лишена памяти, лишена приспособительных возможностей искать другие пути спасения в лабиринте. Этот опыт ставит много вопросов педагогического характера, вопросов, еще не получивших ответа. Представим себе такой случай: человек честно заявляет, что не может найти выход из какого-то определенного положения, несмотря на то что он многократно наказан за это. Даже не «биологизируя» социаль­ных явлений, следует всегда иметь в виду физио­логический характер поведенческих реакций. В на­шем примере явно утрачена память определенного свойства и организм остался беспомощным: он не в состоянии вспомнить обстоятельства, которые при­годились бы ему для данной ситуации, и терпит за это наказание. Очень может быть, что мы в этом случае имеем дело с заболеванием гиппокампа или угнетением его деятельности по какой-либо иной причине.

У животных с удаленным гиппокампом слабая память на предшествующие события. Поэтому обучение их новым навыкам затруднено — они не могут использовать накопленный опыт.

Другая особенность животных без гиппокампа — трудное угасание уже закрепленных условных рефлексов. Причина здесь не в стабильности услов­ных рефлексов, а в отсутствии их пластичности, приспособляемости; иными словами, происходит «упорное настаивание» на чем-либо (тут и отноше­ние к предмету, и поведение вообще), несмотря на то что окружающие условия уже изменились. В сущности, это ограничение способности орга­низма к перестройке, к адекватной реакции на новую ситуацию. Любое обучение здесь почти не дает результатов.

По мнению некоторых ученых, гиппокамп — это аппарат для учета ошибок. Когда он отсутствует или неисправен, человек повторяет свои ошибки. Старая латинская пословица гласит: «Человеку свойственно ошибаться». Но когда одна и та же ошибка повторяется бесконечно, это уже патология. Можно привести множество примеров с подопыт­ными животными. Опишем один из них. Крысам с удаленным гиппокампом предлагают три типа кормушек: пустую, с едой, с водой. В течение дня крысам не дают есть или пить. В нормальных условиях крыса — животное весьма находчивое — направляется к кормушке с едой или с водой независимо от того, предшествовал ли опыту без­водный или голодный день. Это и есть адаптация. Не так ведут себя крысы с удаленным гиппокампом. Они идут всегда к одной и той же кормушке, независимо от того, голодны они или хотят пить, полна кормушка или пуста. У них отсутствует способность исправлять ошибки, то есть, согласно теории И. П. Павлова, у них отсутствует способ­ность переключаться с одного вида деятельности на другой, способность реагировать на обстановку.

При обучении организма точно и правильно реагировать на изменения в окружающей среде очень важен ориентировочный рефлекс (что это?). Новый раздражитель может нести как благо­приятную, так и неблагоприятную информацию, а может и вовсе ничего не означать. Тем не менеекаждый новый раздражитель привлекает внимание организма. Если он ничего не означает, ответные реакции постепенно угнетаются, и ориентировочный рефлекс на этот раздражитель угасает.

Если на животное с удаленным гиппокампом периодически воздействует какой-либо один раздра­житель, то он каждый раз «захватывает» все внимание животного, и оно с повышенной готов­ностью реагирует только на него. У животного не возникает никакой реакции, не появляется никакого любопытства к другим подаваемым сигналам, не­смотря на то что они могут быть для него жизненно важны. В сущности, это не усиление ориентировоч­ного рефлекса как явления биологической адапта­ции, а ограничение приспособляемости до мини­мума — сведение ее к реакции на один-единствен­ный раздражитель. Происходит сужение периметра ориентации животного, пропадает возможность по­давления этого ориентировочного раздражителя, который, так сказать, уже обесценен. В то же время без ответа остаются другие раздражители с опре­деленным биологическим значением.

Проведение огромного числа опытов помогло создать представление о гиппокампе как центре, который задерживает реакции организма. Он по­зволяет угнетать ориентировочные рефлексы, когда они не имеют определенной биологической или социальной ценности. В этом случае он выполняет роль корректора ошибок. И еще одна его особен­ность — он не является «кладовой» долговременной памяти (она остается и после его удаления). Гиппокамп важен только в самой ранней стадии обучения, в период образования кратковременной памяти, которая с его помощью передается в долго­временную. Таким образом, это своеобразное биоло­гическое «сито», пропускающее важные сведения и события в хранилище нашего опыта — долговремен­ную память.

Каким образом можно охарактеризовать дея­тельность гиппокампа, как устанавливается его способность к запоминанию? Путем изучения записи биоэлектрической активности мозга, то есть при чтении электроэнцефалограмм. Различают четыре вида биоэлектрических волн мозга в зависи­мости от их частоты: альфа-волны с частотой 7—9, бета-волны с частотой 9—12, дельта-волны — 1—3 и тета-волны — 4—6. Различные образования мозга генерируют волны разной частоты. Установ­лено, что для гиппокампа характерны тета-волны. Их появление в электроэнцефалограмме характе­ризует активацию деятельности именно этого обра­зования. В процессе обучения, создания кратко­временной памяти и реакций на сигнал «что это?» в гиппокампе регистрируется электрическая актив­ность с частотой в пределах тета-ритма. Отсюда этот ритм передается другим образованиям, которые настраиваются на запоминание текущего события и перенос его из «кладовой» кратковременной памяти в «кладовую» долговременной. Когда организм находится в состоянии повышенного внимания и воспринимает данное раздражение, превращая впо­следствии его следы в память, в гиппокампе ре­гистрируется тета-ритм. При угасании ориентировоч­ного рефлекса тета-ритм уменьшается, а биоэлектри­ческая активность гиппокампа переходит в другой биоэлектрический спектр. Следовательно, мы с пол­ным правом можем назвать тета-ритм ритмом вни­мания, начальной фазой образования условного рефлекса. В конечном счете он характеризуется как ритм новизны, ритм, который помогает обучить орга­низм определенной деятельности, используя пере­житое, и сохранить этот опыт для будущих встреч организма с другими раздражителями и изменением среды обитания. Между прочим, ученые доказали, что гиппокамп не делает различий между прият­ной и неприятной информацией. И в том и в другом случае возбуждается тета-ритм одинаковой частоты.

Есть еще одно мозговое образование, которое имеет косвенное отношение к памяти. Это так на­зываемая ретикулярная (сетевидная) формация. По словам всемирно известного советского физиолога, академика П. К. Анохина, открытие особых физио­логических свойств ретикулярной формации — серьезнейшее достижение нейрофизиологии. Что же представляет собой эта ретикулярная формация и в чем состоят ее функции?

Существование этого анатомического образова­ния известно еще с XIX века. Но только в наше время благодаря самой совершенной электронной технике нейрофизиологам Г. Мегуну и Д. Моруцци удалось тщательно изучить физиологические воз­можности ретикулярной формации.

Ретикулярная формация представляет собой сложное переплетение нервных клеток и нервных волокон. Она простирается от верхних отделов спин­ного мозга до больших полушарий головного. По мнению Г. Мегуна, это неспецифический механизм для активации мозговой деятельности. Наряду с уже известными нам боковыми специфическими нерв­ными путями передачи импульсов от внешних раз­дражений существуют в тесной связи с ними центрально-расположенные неспецифические пути и механизмы, а именно — ретикулярная формация. П. К. Анохин считает, что эти пути и механизмы придают возникающему в коре возбуждению силу и конкретный рабочий характер. Но механизмы рети­кулярной формации распределены почти по всей стволовой части мозга, и как спицы от оси тележ­ного колеса идут к его ободу, так и функциональ­ное влияние этой центрально-расположенной системы распространяется в нескольких направлениях: к спинному мозгу, воздействуя на его рефлекторную активность; к так называемым гипоталамо-гипо-физарным механизмам, которым «подведомственны» железы внутренней секреции со своими функция­ми; к среднему и обонятельному мозгу, где, как предполагают ученые, «локализованы» эмоции, и, наконец, к коре головного мозга, которая управляет процессами мышления.

Таким образом, влияние неспецифической си­стемы — ретикулярной формации — распространя­ется на большинство образований и функций центральной нервной системы, понижая или повы­шая уровень их активности. Открытие Мегуна и Моруцци получило дальнейшее развитие и уточнен­ное толкование со стороны советской физиологи­ческой школы, внесшей большой вклад в изучение ретикулярной формации. В лаборатории Анохина было установлено, что единого активирующего действия ретикулярной формации на кору головного мозга нет — скорее всего, любая активация имеет специфический характер с признаками развива­ющейся в данный момент биологической реакции (защитной, пищевой, половой и т. п.). Дальнейшие исследования помогут раскрыть конкретные механизмы, осуществляющие динамичную смену специфических особенностей этой активации в за­висимости от изменения уровня деятельности функ­циональных систем организма.

Полученные данные доказывают, что ретикуляр­ная формация — это своеобразный стимулятор дея­тельности головного мозга. От различного состоя­ния ретикулярной формации зависят различные сте­пени бодрствования, дремоты, сна. Кроме того, ретикулярная формация может оказывать влияние на те или иные корковые поля и таким образом участвовать в процессах сосредоточения, внимания и памяти.

Какова роль ретикулярной формации в формиро­вании кратковременной и долговременной памяти?

Вспомним золотое правило врача и естество­испытателя Парацельса: лечебный или токсический эффект препарата зависит от его дозы. Известно также, что малые раздражения стимулируют, а большие подавляют определенные виды деятель­ности. Теперь нам понятнее место и роль ретику­лярной формации в образовании кратковременной памяти. Подпороговые (слабые) и пороговые раз­дражения ретикулярной формации облегчают обу­чение, усиливая кратковременную память в 2— 3 раза. Тем самым они помогают и долговременной памяти, проявляющейся в образовании условных рефлексов. Когда сетевидное образование сильно возбуждено, например при воздействии электри­ческим током, условные рефлексы у животных нарушаются: животное не может «вспомнить», как отвечать на тот или иной сигнал. Иными словами, сильные раздражения, то есть поток импульсов, одновременно следующих по многим каналам инфор­мации, нарушают долговременную память. Этим же можно объяснить и некоторые житейские ситуации.

Большинство людей не переносят какого бы то ни было шума в момент восприятия и запоминания информации. Для творческой работы им нужно уединение. Но существует и другой тип людей, которым для творческой работы необходимо легкое возбуждение — например, негромкая музыка, по­скольку полная тишина раздражает или угнетает их. Иными словами, их память действует лучше при на­личии некоторого возбуждения ретикулярной фор­мации.

Подведем итог сказанному. Специализирован­ного центра памяти, по всей вероятности, не суще­ствует. Во всяком случае, он еще не обнаружен. Предполагается, что следы прошлых событий хра­нятся в различных отделах мозга: более простые — в стволовой части, более сложные — в коре.Вполне возможно, что зрительные впечатления записы­ваются оптическими центрами коры, звуковые — слуховыми и т. д. Вероятно, в мозге существуют и какие-то механизмы, которые обеспечивают вре­менную синхронизацию зрительных, слуховых и других воспоминаний.

Как видите, в науке еще довольно много сужде­ний и констатации, которые начинаются с «веро­ятно». Но чем дальше, тем все чаще предположения становятся утверждениями.

comments powered by HyperComments