2 года назад
Нету коментариев

В поисках причин вымирания индикаторных видов мамон­товой фауны для биолога наиболее перспективен путь сравнения и оценки экологии и этологии вымерших форм с уцелевшими, а также изучение природы фаунистических смен в разных ландшафтных зонах.

Полезен и предварительный более широкий обзор про­блемы вымирания с обсуждением ведущих экологических условий, предопределивших появление и расцвет мамон­товой фауны.

Когда мы вспоминаем об исчезновении на Земле гран­диозных древних комплексов животных, например фаун эры «средней жизни» — мезозоя, с их гигантскими пре­смыкающимися — травоядными диплодоками, игуанодо­нами, хищными тирано- и тарбозаврами, летающими птеродактилями и рамфоринхами, — то делаем это без осо­бого беспокойства, мало задумываясь о причинах их ги­бели. Это ведь было так давно — 100—150 миллионов лет назад, и, конечно, тогда были основательные факторы вы­мирания, по поводу которых предлагаются разнообразные гипотезы и догадки. Тут могли быть повинны местные смены климата под влиянием изменений наклона оси эк­липтики, колебания солнечной активности, грандиозные трансгрессии и регрессии океанов, удушливые извержения вулканов при пароксизмах земной коры, радиоактивные излучения как земные, так и космические, наконец, кон­куренция со стороны нарождавшихся млекопитающих. Да мало ли еще что… Ведь это был век рептилий — загадоч­ных и странных чешуйчатых гадов, большей частью не­способных поддерживать температуру своего тела и, сле­довательно, нуждавшихся в очень устойчивом и теплом климате.

Но вот в эре «новой жизни» — кайнозое вновь расцве­тают и затем угасают великолепные фауны, содержавшие величайших наземных теплокровных гигантов — эоценовых корифодонов, унитатериев; олигоценовых индрикотериев, белуджитериев; миоценовых мастодонтов, диноте­риев; антракотериев; плиоценовых слонов, жираф и мно­гих других. Это было тоже довольно давно — от 70 до 1.5 миллионов лет до наших дней, но ситуация уже из­менилась, и она начинает немного тревожить наше созна­ние. Ведь все это были уже теплокровные млекопитающие, правда, также теплолюбивые, но гораздо меньше зависев­шие от изменений среды, нежели пресмыкающиеся. К тому же они были способны к широким миграциям. И все же большинство их вымерло либо в миоцене, либо в конце плиоцена. 3—4 миллиона лет тому назад насту­пило первое общеземное похолодание климата. У полю­сов моря покрылись сплошным малодвижным льдом. Хребты оделись белыми шапками фирна и льда, по уще­льям на равнины поползли ледники. В средних широтах миллиона 2—1.5 лет тому назад саванны сменялись ле­сами с опадающей листвой, а в тропиках дожди оросили жаркие пустыни, сделав их земным раем. Изучив смену флор и фаун в эту знаменательную переломную эпоху, мы теперь почти уверены, что вымирание жираф, антилоп и страусов в Европе и Азии произошло именно из-за этой смены климатов и ландшафтов. Однако тогда же в тро­пиках произошло особое событие, оказавшееся позднее решающим фактором судеб нашего гигантского «косми­ческого корабля».

Природа сделала новый эксперимент, как бы «осо­знав», что от всех ее ухищрений с вариациями роста и другими всевозможными приспособлениями к среде оби­тания животных ничего путного не выходит. Она занялась незаметными дотоле приматами — лазающими по скалам и деревьям крикливыми существами. Всего 2.5 миллиона лет тому назад в Африке появляются первые человеко­образные существа. Это еще не люди, но уже и не обезь­яны — их мозг и сознание проделали не только количе­ственный, но и качественный скачок. Они поразительно быстро совершенствуются, объединяются в группы, пер­вобытные стада, учатся изготовлять и применять при­митивные каменные и деревянные орудия, пытаются что-то изобретать, сообща успешно отражают нападение более сильных зверей и даже начинают нападать сами. Такими могли быть предки зинджантропов.

В сезоны засух и голодовок, когда бывали недороды плодов и съедобных трав, они отведали поневоле несвой­ственной им пищи — крови и плоти других четвероно­гих и птиц, она им полюбилась, они почувствовали себя сильнее, храбрее. Их руки и пальцы стали способны не только держать камень и палку, но и соединять их при помощи сухожилий, изобретать новые типы оружия. Дву­ногие, но еще длиннорукие и волосатые, расставшиеся с лесом и скалами, научившиеся ходить на большие рас­стояния, они вскоре начинают нападать на самых круп­ных травоядных и хищных — на слонов, львов и медве­дей — и убивать их. Волосяной покров исчез у них в пер­вую очередь на спине, он стал «неудобен» из-за обилия паразитов, и теперь голое тело приходится иногда при­крывать шкурами.

Снова проходят десятки тысячелетий. Сперва медленно, потом все быстрее первобытные охотники начинают рас­селяться, следуя за стадами травоядных, по долинам рек. Из тропиковдвуногие двигаются на север, осваивая уме­ренный пояс. В нем фауна и флора беднее, в здешних степях уже нет жираф, но уцелели свои слоны, львы, ги­ены, газели и антилопы, расплодились в массе бизоны и лошади с высокими зубами, которые долго выдерживают стирание об жесткую траву степей. Зимой здесь сыплет снег, голые колени и ступни с затвердевшими подошвами, плечи и руки охотников мерзнут, тянутся к любому ис­точнику тепла. Приходится искать теплые пещеры, на­весы, выживать оттуда огромных медведей, одевать на спину шкуры, осваивать способы добывания и сохранения огня. В степях и по долинам равнинных рек умеренного пояса масса копытного зверя и волосатых слонов-мамон­тов. Здесь нет пещер, но при обилии калорийной пищи можно жить и иначе. В оврагах и балках, защищенных от ветров, удобно устраивать шалаши, полуземлянки, об­тянутые звериными шкурами. Эти шкуры бизонов, лоша­дей следует прижимать в основании чем-нибудь тяжелым, и в дело идут черепа и кости мамонтов. Среди непролаз­ных зарослей тальника в поймах рек, на звериных тро­пах, ведущих к водопою, двуногие устраивают глубокие ловчие ямы, покрытые ветвями, а потом добивают бью­щихся в них лошадей, носорогов и даже мамонтов. Ино­гда для этой же цели они используют и природные ло­пушки — коварные глубокие промоины в мерзлом грунте речных террас, чуть прикрытые сверху дерном и мхом. При удачном загоне можно сразу получить большие за­пасы трепещущего, кровавого мяса.

Стада мамонтов, бизонов и лошадей не остаются, ме­жду тем, на месте. Они кочуют летом по долинам куда-то на север, и за ними, как волки, следуют двуногие. Там, на севере, вплоть до берегов Ледовитого океана, тоже масса зверя — мамонтов, лошадей, бизонов, овцебыков. Ме­стами в перелесках пойм колышется туши волосатых но­сорогов. В холодной, промерзшей насквозь, но кормной тундростепи, протянувшейся от Европы до Аляски, тра­воядным и хищникам живется привольно, и кажется, что этому благоденствию не будет конца. Весной и летом здесь поднимаются в рост буйные тундровостепные травостои злаков, осок, полыней, разнотравья. По долинам рек всюду густые заросли кустарников. Зимой сухо и морозно, но снег лишь слегка присыпает подсохшую траву и не ме­шает жировке. Стоячих водоемов мало, а поэтому мало комаров и гнуса, столь истощающих теплокровных жи­вотных. Кроме того, с севера дуют ветры, отгоняющие двукрылых кровососов. Имеется, пожалуй, единственная неприятность — ветры несут тучи мельчайшей желтоватой пыли. Она затмевает временами солнце, покрывает, как пудрой, траву, хрустит на зубах, стачивая их раньше вре­мени. Но нет худа без добра — пыль богата солями и до­ставляет минеральное питание молодым костякам. Сме­шиваясь со снегом, пыль содействует быстрому таянию его весной, удобряет поверхностные слои мерзлого грунта, активизирует пышный рост луговых трав. Привольно жи­вется и первобытным охотникам. В их руках теперь лег­кие дротики и тяжелые копья, с умело подвязанными наконечниками из оленьего рога, мамонтовых бивней, си­зого халцедона или черного агата. После меткого броска дротики глубоко проникают между ребер, загоняются спе­реди в пах и выматывают любого крупного зверя.

Свой путь от субтропиков — Средиземноморья и Ги­малаев до вековых плавучих льдов Ледовитого океана первобытные немвроды уже отметили завалами мамонто­вых костей на речных террасах. Они задерживались и у слоновых «кладбищ» в излучинах затопленных поло­водьем логов, куда волнами были забиты трупы гигант­ских зверей, погибших при наводнениях и переходе по непрочному льду.

Длинной чередой тянутся тысячелетия, но зимы по­чему-то становятся теплее, короче, а снег глубже и обиль­нее. Летом жарко, но не так солнечно, как раньше. Под­земные льды начинают вытаивать, и на их месте образу­ются болота, топи, обширные озера. С хребтов и из ущелий на равнины спускаются и занимают все большую площадь темнохвойные леса, перемежающиеся в долинах рек с лиственными. Стада лошадей, бизонов, овцебыков и мамонтов гибнут массами на европейских равнинах от снегопадов и гололедиц, но уцелевают еще на крайнем севере — вдалекой Берингии, на Таймыре. Южнее, в раз­росшихся темных лесах Сибири и затянутых сфагновыми мхами болотах и озерах средних широт, большинству тра­воядных нет места — голодно и многоснежно. Зато здесь повое приволье для бурых медведей, длинноногих лосей и таежных северных оленей.

Судя по периоду полураспада радиоактивных изото­пов в ископаемых костях, прошло всего 10—8 тысяч лет, как погибли в Азии и Европе последние носорукие ги­ганты — мамонты и их спутники — волосатые носороги, пещерные медведи. Несколько дольше протянули лошади, первобытные бизоны, овцебыки. Вымирание этих зверей не было единовременным на всей площади обитания, они вымирали по-разному. Местами, в особо благоприятных участках, они задерживались, мельчая, плохо размножа­ясь, и доживали свой век подобно старикам и старухам в домах призрения.

Первобытные охотники, обитатели сократившихся плейстоценовых степей, были вынуждены перестраиваться на ходу. Опустели потайные пещеры, в которых жили бы­вало огромные пещерные медведи, редели грандиозные некогда стада бизонов, туров, яков, лошадей, и все труд­нее; становилось добывать осторожного зверя. Приходи­лось переключаться на иные ресурсы. Жизнь в сплошных лесах и тундре стала возможна на иной основе — пона­добилась новая охотничья техника. Звери в лесах дру­гие — лоси, косули, благородные олени (изюбры), — дер­жатся они в одиночку или небольшими группами и только дни раза в год, весной и осенью, совершают переходы по набитым тропам. На этих тропах их можно, впрочем, тоже подстерегать, стреляя из луков, ловить в ременные петли и глубокие ямы, а потом заготавливать мясо впрок, про­вяливая нарезанные куски над дымными кострами. Речки и озера богаты крупной рыбой — жирной семгой, тайме­нем, щукой, — и нужно только немного приноровиться, чтобы успешно колоть их гарпунами, ловить на приостренные с концов костяные блесны. Ну что ж, — люди но­вого каменного века выдержали и этот экзамен. Они на­учились выделывать шлифованные каменные топоры — томагавки из нефрита, ювелирные наконечники стрел, за­тейливые поворотные наконечники гарпунов с кремне­выми вкладышами для боя тюленей и белых дельфинов, большие долбленые лодки, скользящие лыжи и плетеные снегоступы. На очереди перед молодым человечеством Ев­разии стояла задача одомашнивания копытных и разви­тия земледелия.

***

Каковы же общие и частные причины вымирания ха­рактерных видов мамонтовой фауны: самих мамонтов и их спутников — пещерных медведей, лошадей, волосатых носорогов, бизонов, овцебыков, пещерных львов, пещер­ных гиен, в конце последней ледниковой эпохи? Почему из мамонтового комплекса в Евразии уцелели к нашим дням северные олени, песцы, узкочерепные полевки и лемминги, а овцебыки (и бизоны) остались лишь в Север­ной Америке, Гренландии? Казалось бы, раз суровая лед­никовая эпоха кончилась, стало быть условия обитания животных улучшились и, сбросив теплые шубы, можно было зажить припеваючи…

Проблема вымирания живых существ стара как мир, но в наши дни она приобрела необычайно острый харак­тер. Нет сомнения, что умудренные опытом, седые старцы древнего каменного века, обгладывая и дробя камнями кости у пещерного костра, уже задумывались над причи­нами постепенного исчезновения стад лошадей, бизонов, выводков пещерных медведей, дававших такое вкусное и жирное мясо. Ведь тогда это были нередко вопросы жизни и смерти. Догадывались ли они о действительных причи­нах!? Возможно, но чаще они были склонны приписы­вать это воле божества. Зато у неолитических индейцев XVII—XIX столетий, видевших расправу белых вторженцев с бизонами, не оставалось сомнений в причинах ис­чезновения стад их кормильцев.

Философы и естествоиспытатели последних тысячеле­тий уделяли вопросам вымирания видов посильное вни­мание. Наиболее ранняя, дошедшая до нас в письме, ге­ниальная догадка принадлежит Титу Лукрецию. В поэме «О природе вещей» (1946, с. 139, перевод Ф. А. Петров­ского) он писал по этому поводу:

«Мало-помалу возмужалую крепость и силы

Ломят года и вся жизнь постепенно приходит в упадок.

Ибо, чем больше предмет оказался в конце разрастанья

И чем обширнее он, тем и больше всегда выделяет

Тел из себя, разнося их повсюду во всех направленьях;

Да и по жилам его не легко растекается пища;

И справедливо должны погибать, таким образом, вещи,

Коль разложились они и от внешних ударов зачахли,

Так как в преклонных годах уже им не хватает питания,

Да и снаружи тела, продолжая толчки беспрестанно,

Вещи изводят в конец и ударами их добивают…».

Здесь есть, пожалуй, намеки и наметки большинства обоснований, которые приводились и приводятся для объ­яснения факторов вымирания животных крупнейшими биологами-эволюционистами 20 веков спустя (!) — гиган­тизм некоторых видов, ухудшенный обмен веществ, влияние внешней среды…

Между тем подтверждения и обоснования догадок могла дать только материалистическая наука, и в первую очередь — геология и палеонтология. Именно палеонтоло­гам стали близки и понятны факты вымирания морских организмов — моллюсков, рыб, ластоногих и китообраз­ных — при изменениях солености и колебаниях уровня, усыханиях древних морей. Вопрос жизни и смерти для водных организмов при усыхании водоемов всегда ре­шался альтернативой: либо вылезай сам на сушу, либо помирай. Аналогично, но в обратном смысле решался он и для животных суши при медленных опусканиях в мор­скую пучину островов и частей континентов.

При обзоре гипотез по проблеме вымирания живых су­ществ историографы сталкиваются с упадком всей при­родоведческой науки после Лукреция в средние века. В большинстве философских трактатов с V по XVII сто­летие излагались схоластические или религиозные объяс­нения фактов палеонтологических находок и геологиче­ских явлений былых времен. Лишь гениальный Леонардо да Винчи (1452—1519 гг.) усматривал в окаменелостях, находимых в горах, остатки организмов, живших в древ­нем море. От библейских преданий и оков человеческий ум избавлялся почти два тысячелетия.

Реальные представления о геологических событиях про­шлого появляются в XVIII в. у М. В. Ломоносова, по­нявшего происхождение янтаря и уцелевших в нем насе­комых. В начале XIXв. Ж. Кювье изложил знаменитую теорию геологических катастроф, уничтожавших в резуль­тате наводнений все живое на больших площадях. Он признавал, однако, последующие заселения материков пре­емственной фауной из сохранившихся при потопах уча­стков суши. Затем проблема вымирания животных начала занимать все больше многие выдающиеся умы.

Итальянец Джиованни Брокки (Brocchi, 1843) был, по-видимому, первым палеонтологом, предложившим ги­потезу «смерти видов». По его представлениям, каждая систематическая группа животных проходит стадии рож­дения, юности, зрелости и старения и в конце концов умирает как умирает отдельный организм.

Эта гипотеза в различных модификациях и разработ­ках получила, пожалуй, наибольшее признание у палеон­тологов прошлого и нашего столетия. Ее иллюстрировали десятки ученых многочисленными примерами на различ­ных группах животных. Л. Ш. Давиташвили (1969, с. 20) так выразился по этому поводу: «Старая идея Брокки, отвергнутая не только Дарвином, но и Ляйелем (1866, с. 384) и, казалось бы, утратившая всякий смысл после победы эволюционного учения, продолжает владеть умами многих палеонтологов».

По Ч. Дарвину — «Происхождение видов» (1896),— процесс вымирания одних форм тесно связан с развитием, путем естественного отбора, других форм. Виды одной группы животных могут вытеснить экологически близкие виды другой, если будут иметь какое-то преимущество. При этом вид или группа видов вымирает не сразу и не на всем ареале. В особо благоприятных участках вид мо­жет долго сохраняться, конкурируя с вытесняющими формами.

Последователем Дарвина был В. О. Ковалевский, раз­работавший учение об адаптивной и инадаптивной эволю­ции на примере копытных (1875 г.). Развитие адаптив­ных типов копытных, приспособлявшихся в соответствии с требованиями среды обитания, и их экспансии обусловили вымирание неадаптивных типов. Много сделали в том же направлении Э. Коп (1891 г.) и Г. Осборн (1906 г.). Палеонтолог Г. Неймайр, пожалуй, лучше, чем кто-либо другой, обосновал многочисленными актуалисти­ческими примерами высказывания Дарвина, отвергая «ви­талистические» представления Брокки и его последовате­лей о «старении» видов (1903).

На рубеже двух веков делаются новые попытки обос­новать и классифицировать факторы вымирания. К. Циттель обращал внимание (1903 г.) на консервативность одних и пластичность других организмов к влиянию среды. С. Эндрюс (1903 г.) писал, что существуют внутренние — скрытые в организмах — факторы вымирания, зависящие и не зависящие от окружающей среды.

Существовали и курьезы. Г. Штейнман (1908 г.) вы­сказывал соображения, что большинство форм животных но вымирает, а просто преобразуется в иные. Например, мезозойские ихтиозавры превратились де в современных зверей — дельфинов (!), хищные ящеры — в тигров и львов (!), и т. д.

С утверждением С. Эндрюса перекликались антидарвинистические высказывания Л. С. Берга (1922) в его со­чинении «Номогенез». У организмов якобы существуют предопределенные задатки, позволяющие им в течение не­которого времени ортогенетически достигать расцвета и затем вымирать, повинуясь скрытым в их конституции причинам. При всей идеалистичности таких концепций в книге Берга приводится масса палеонтологических фак­тов, которые трудно просто отвергнуть и игнорировать. Эволюция отдельных филумов действительно имеет не­редко направленный характер, что приводит виды в свое­образный тупик. Ведь «предопределенность» обусловлена действием физических законов.

Наряду с теоретическими домыслами в начале XX в. шло быстрое накопление фактов геологии, палеонтологии, палеогеографии, актуалистических и экологических на­блюдений, позволяющих оценивать современные примеры массовой гибели и вымирания животных, а также значе­ние отдельных причин.

Вдумчивый обзор проблемы вымирания животных про­вела М. В. Павлова (1924). Побывав на крупных место­нахождениях костных остатков в Европе и на асфальтовом «кладбище» Ранчо Ля Бреа в Калифорнии, она при­шла к заключению, что массовые захоронения остатков четвертичных млекопитающих в Тирасполе, Мосбахе, Мауэре образовались в результате случайных катастроф — наводнений. В то же время для вымирания видов реша­ющее значение имеют вовсе не эти случайные катастрофы, а четыре группы факторов, действующих совместно: 1) крайняя специализация отдельных органов, заводящая организмы в эволюционные тупики; 2) неадаптивная, т. е. не ведущая к целесообразному приспособлению редукция органов, затрудняющая борьбу и конкуренцию с гармони­чески развивающимися формами; 3) геологические и кли­матические причины, усугубляющие два первых фактора; 4) внезапные проявления геологических факторов — зем­летрясений, извержений вулканов, наводнений.

В качестве крайней специализации обычно указыва­лось на переразвитость рогов у болыперогих оленей (рис. 41).

Скелет гигантского оленя

Скелет гигантского оленя

Подробнее и углубленнее проблема вымираний различ­ных групп животных и растений была рассмотрена не­давно Л. Ш. Давиташвили (1969). Давиташвили реши­тельно отверг все «броккистские» гипотезы и разработки как идеалистические, а заодно и все теории влияния внеш­них факторов — тектонических, «газовых», «океаниче­ских», климатических, радиохимических, «метеоритных», «световых», космических и т. п. Вслед за Дарвином Да­виташвили придавал основное значение в процессе вы­мирания видов и целых филумов действию отбора и борьбы за существование. Особое внимание он уделял главному, по его мнению, «биотическому фактору» — вы­теснению больших систематических групп низко органи­зованных существ более высоко организованными моло­дыми группами, которые, постепенно набирая силу, от­воевывали пространство и пищу у первых или попросту уничтожали их потомство.

С точки зрения современной генетики и наук о Земле такие категорические утверждения выглядят тенденциоз­ными и односторонними. Отрицая возможность неблаго­приятного изменения наследственной структуры, в том числе и ДНК, в ряде поколений «стареющих» филумов под влиянием внешних факторов неорганической среды Л. Ш. Давиташвили и сам впадал в витализм… Кроме того вряд ли логично в наши дни отрицать ведущую роль изменений физической обстановки планеты — т. е. геоло­гической истории Земли — в эволюции ее органической жизни, ее биосферы.

К сожалению, «биотический фактор» вовсе не имел отношения к разрушению мамонтового комплекса. Ни ма­монт, ни его спутники — носорог, лошадь, бизон, тур, ов­цебык, пещерный медведь, гиена и лев — никем не вытес­нялись и не замещались. Они вымерли, не испытывая давления со стороны более прогрессивных групп организ­мов, если, конечно, не считать человека. Пространства бывших тундростепей, обитаемых мамонтовой фауной, были попросту заняты лесами и заселены лесной фауной, бывшей дотоле в угнетении.

***

В последние десятилетия было сделано несколько но­вых попыток анализа фактов вымирания птиц и млеко­питающих. Большинство исследователей обращало при этом внимание на прямое и косвенное влияние человека. Это — естественная дань эпохе техноцена, демографиче­ского взрыва и невиданных масштабов освоения челове­ком природных ресурсов. В популярных, учебных, спе­циальных статьях и книгах, посвященных проблемам ох­раны природы, вновь и вновь приводятся факты недавнего уничтожения человеком Стеллеровой коровы у Камчатки и Командор, бизона и странствующего голубя в Аме­рике, тура и зубра в Европе, жирного дронта на острове Маврикия, гигантских птиц моа в Новой Зеландии. Этот плач по позорному прошлому человечества в эпохи сред­невековья, колониальных войн и великих захватов земель и островов европейцами, как известно, ничему не научил ни современное поколение народов мира в целом, ни пра­вительства отдельных стран (см. гл. IV).

Фрэнсис Гарпер в 1945 г. в книге о редких и выми­рающих животных Старого Света приводил печальные цифры вымирания сухопутных и морских млекопитающих под прямым и косвенным влиянием человека. За 2000 лет на Земном шаре вымерло 106 форм (видов и подвидов) зверей. По материкам и островам они распределялись сле­дующим образом:

Sh_004

Приблизительно 38% этого количества исчезло на протяжении последнего полувека. Среди зверей, исчез­нувших за последние 250 лет, — такие исполины, как некоторые киты, первобытный тур, як, морская корова. Более чем 600 форм зверей в настоящее время редки, находятся под угрозой вымирания и частично занесены и Красную книгу.

После появления сводки Гарпера, всего за 30 лет, человек успел истребить прямо или косвенно еще не ме­нее 25 видов млекопитающих, в том числе ряд лемуров на о. Мадагаскар. Огромное истребительное и косвенное воздействие человека на природу и животный мир Земли в век техноцена считается непреложным и очевидным фактом. Ему посвящены уже многочисленные моногра­фии, памфлеты, оно оценивается на международных конгрессах по проблемам биосферы. Однако для эпохи первобытного общества это влияние еще далеко не уч­тено, не доказано и вызывает большие споры, несмотря на необычайное развитие наук о четвертичном пе­риоде.

***

Особое место в проблеме вымирания занимали иссле­дования русских и иностранных ученых, посвященные мамонтам и мамонтовой фауне, — особенно в связи с на­ходками их мерзлых трупов в Сибири. Академик Л. И. Шренк и профессор А. Неринг считали, что ма­монты гибли от снежных бурь и увязали в глубоких сне­гах, которые затем превращались в лед. Академик И. Ф. Брандт предполагал, что мамонты гибли в болотах, а академик А. Ф. Миддендорф утверждал, что они уми­рали естественной смертью в средних широтах, но их трупы относились на север — в Арктику великими реками Сибири. Случайная гибель этих зверей, сопровождав­шаяся хорошей консервацией трупов, явно отождествля­лась у этих авторов с вымиранием.

Генри Говорт (1887), не признававший ледникового периода, считал причиной гибели мамонтов в Сибири на­воднения, сопровождавшиеся понижением температуры. Трупы этих животных, живших якобы в более теплом климате, замерзали и перекрывались осадками. Великий арктический путешественник барон Э. Толль (1897) под­верг все эти голословные высказывания основательной критике, так как лично убедился, что мамонты жили на севере в холодном климате и, погибая от разных при­чин, случайно захоронялись в мерзлых грунтах. Сибир­ский палеонтолог И. Д. Черский (1891) пришел к выводу, что арктическая мамонтовая фауна погибла от наступившего «ухудшения» климата в сторону похолода­ния, так как животные не имели возможности откоче­вать к югу из-за развития зоны тайги. Подробные обзоры гипотез вымирания мамонтов дали затем И. П. Толмачев (Tolmachoff, 1928, 1929), Б. Дигби (Digby, 1926) и Е. Пфиценмайер (Pfizenmayer, 1926).

И. П. Толмачев делил причины вымирания мамонтов на три категории: 1) уничтожение человеком; 2) дефекты в организации и, как результат, плохая приспособлен­ность к условиям среды; 3) изменение физических усло­вий среды. Две первые категории он отвергал как мало обоснованные фактическими наблюдениями, но и для реалистических выводов об изменении экологической об­становки в Сибири в конце плейстоцена в те годы еще не было данных.

Совершенно умозрительно, хотя и красочно, представ­лял себе и читателям истребительную роль охоты на мамонтов при помощи ям американский журналист Дигби, который побывал в начале века в Якутске. Можно только пожалеть, что он не попробовал вырыть камен­ным топором и деревянной или костяной лопаткой ни од­ной такой ямы в мерзлом якутском грунте. Наконец, Пфиценмайер полагал, что мамонты были уничтожены человеком не в Арктике, а в средней Сибири, куда они откочевали с севера из-за изменения климата.

Уже в начале века некоторые отечественные палеон­тологи подозревали, что мамонты, будучи хорошо при­способленными к суровому климату ледниковых эпох, стали гибнуть в послеледниковье при потеплении и раз­мораживании грунтов, заболачивании тундростепи. Од­нако тенденции объяснять дело климатическими измене­ниями в сторону похолоданий оказались живучими.

В капитальном сочинении по четвертичному периоду В. И. Громов (1948) считал ведущим фактором вымира­ния млекопитающих, в том числе и мамонта, климатиче­ские изменения — «ухудшение» климата в сторону похо­лодания. А ведь именно в холодную эпоху вюрма (сартана, висконсина) и процветала мамонтовая фауна.

Украинский академик И. Г. Пидопличко (1969), рас­капывая палеолитические стоянки на Десне и Днепре, содержащие кости и черепа десятков и сотен мамонтов, пришел к твердому убеждению, что этих зверей в Восточной Европе (на Украине) истребили первобытные охотники.

В качестве доводов несовершенства морфологической организации мамонтов указывалось на переразвитость — гигантизм бивней, их перекрученность и невозможность практического использования. Как выяснилось на мас­совом материале с Берелехского кладбища, такие бивни были свойственны исключительно крупным и старым сам­цам. Остальные члены популяции от младенчества до пожилого возраста отлично пользовались своими бив­нями для обдирания коры деревьев.

Во второй половине XX в. к проблеме вымирания плейстоценовых животных, и в особенности мамонтов, приобщились физики и математики. М. И. Будыко (1967, 1974) выразил мнение, что эту проблему решит но характеристика взаимоотношений исчезнувших орга­низмов со средой и, следовательно, не качественная сто­рона вопроса, а количественная — «математическая тео­рия». Геофизика не интересовало, почему у мамонтов были маленькие уши и вырастали волосы метровой длипы, а спутники мамонтов — лошади, первобытные бизоны и овцебыки — были одеты в такие шубы, которые позволяли и позволяют им жить далеко за Полярным кру­гом. Поэтому он оперировал с показателями размножения, которые для мамонтов были в сущности малоизвестны. Математические выкладки привели ученого к уже изве­стному выводу о том, что мамонты вымерли в эпоху вюрма в результате их низкой рождаемости и истребле­ния палеолитическим человеком, а также «очередного изменения климата в сторону похолодания».

***

Проблеме плейстоценовых вымираний были посвя­щены специальные заседания VII конгресса Международ­ной ассоциации по изучению четвертичного периода (INQUA), происходившего в Денвере (США) в 1965 г. Оживленная дискуссия показала существование еще мно­гих неясностей и нерешенных вопросов в этом деле. В VI томе трудов VII конгресса INQUA(Pleistocene Exlinctions, 1967), отведенном для проблемы плейстоце­новых вымираний, статья об «сверхистреблении» (over­kill) многих видов млекопитающих написана Полем Mapтином (Геохронологическая лаборатория Аризоны). Он проанализировал на содержание углерода С14 костные остатки многих десятков видов вымерших зверей из пе­щер и других типов отложений.Были исследованы кости хищников — вымерших медведей, саблезубых тигров, пе­щерных львов, гиен; неполнозубых — мегатериев, милодонов; хоботных — мастодонтов и мамонтов; парнокопыт­ных — овцебыков, верблюдов и лам, оленей; грызунов — гигантских бобров. Оказалось, что существовало не­сколько волн наиболее интенсивных вымираний: 40 ты­сяч, 13—8 тысяч и 4—0.4 тысяч лет до наших дней. Во многих странах эти даты поразительно совпадали с про­никновением туда первобытного человека.

Можно ли, однако, считать такие сопряжения основ­ной причиной и приписывать первобытным охотникам ведущую роль в угасании большинства крупных видов зверей плейстоцена? Вряд ли. Дело в том, что дата в 40 тысяч лет знаменует эпоху первого внутривюрмского потепления в Северном полушарии. Это была пер­вая встряска популяциям степных и тундровостепных копытных, приспособившихся к сухому холоду. Дата в 13—8 тысячелетий — это конец последней ледниковой эпохи, холодного вюрма и катастрофических для многих видов зверей резких изменений климатов и ландшафтов (см. рис. 1). Вместо продуктивных травянистых тундро­степей позднего вюрма (сартана) формировались замше­лые и заозеренные тундры с обилием мхов и осок, коч­коватых болот с мириадами комаров, препятствовавших нормальному нагулу. В наши дни этот жесточайший ре­жим современных североамериканских и азиатских тундр и лесотундр выдерживают при условии миграций лишь лемминги, песцы и северные олени. Последние от­кочевывают на 3—4 сотни километров из лесотундр на побережье Ледовитого океана в июне-июле и возвраща­ются обратно во второй половине августа.

Именно в названные выше древние даты происходило надежное захоронение трупов мамонтов, лошадей, бизо­нов, овцебыков и в промоинах грунтового льда, и в вяз­ких потоках растаявшего грунта. Таковы трупы Березов­ского мамонта и Магаданского мамонтенка — 44 тысяч лет; Шандринского и Теректяхского мамонтов — 41.5 и 35 тысяч лет; Селериканской лошади — 37 тысяч лет. Позднее образовалось Берелехское мамонтово «кладбище» —12.3 тысяч лет, захоронился Таймырский ма­монт — 11.5 тысяч лет. Наконец, позднепалеолитические стоянки Дона и Десны с хижинами из костей мамонтов датируются в пределах — 14—9.5 тысяч лет.

Подробнейшие исследования мерзлотоведов, палео­климатологов, палеогеографов недавно показали, что 12—10 тысяч лет тому назад произошел поразительный климатический перелом: кончилась последняя леднико­ная эпоха — вюрм III Западной Европы, сартанское оле­денение в Сибири, висконсинское в Северной Америке. По представлениям А. А. Величко (1973), этот климати­ческий рубеж имел решающее значение для судеб ланд­шафтов и мамонтовой фауны всего Северного полушария. Перечислим главнейшие перемены.

При таянии покровных ледников повысился метров па 50 уровень Мирового океана, и ряд материковых лож­бин — приморских низменностей — был затоплен. Были отрезаны и изолированы большие участки суши, превра­тившиеся в изолированные острова, архипелаги. Таковы, например, Британское, Оркнейские острова, Сахалин и острова Японии. Была размыта морем обширная заледе­невшая суша — Берингия, протянувшаяся от устья Лены до Юкона, а по меридианам — в 500—600 км. От нее остался теперь архипелаг Новосибирских островов, ост­ров Врангеля, остров Лаврентия. Между тем на суше этой паслись и кормились миллионы лошадей, бизонов, тысячи мамонтов всего 12—15 тысяч лет тому назад. Сухо­путная связь Евразии с Америкой через Берингию пре­кратилась. В Западной Европе и на Русской равнине вытаяли грунтовые — жильные льды в лессовых толщах. Прежние мерзлые лугостепи и тундростепи подверглись переработке озерами и болотами. Огромные пространства богатых травостоем тундростепей в междуречьях Днепра, Волги, Урала также вначале превращались в заозерен­ные и замшелые малокормные тундры, а затем покрыва­лись темнохвойной тайгой.

Размораживание северных морей и Полярного бас­сейна при раскрытии Атлантического и Берингового про­ливов неизбежно привело к изменению морских течений, иной циркуляции атмосферы и, по-видимому, к увеличе­нию зимних осадков, развитию снежных буранов. А это обусловило гололедицы, многоснежье, джуты — голодовки и мор травоядных. Стрессовые ситуации в мезосезоны могли возникать для мамонтов и копытных при измене­нии погодных условий и без сильного увеличения зим­них осадков. Мощное «юбочное» одеяние мамонтов, овце­быков, бизонов, пригодное для сухого холода, оказалось намокающим в условиях увлажненных зим и оттепелей. Ведь овцебыки уцелели в Гренландии, Канаде именно в малоснежье и зимней сухости.

Для зверей и птиц огромное значение имеет, как по­казал А. Н. Формозов в 1946 г., не только глубина (тол­щина) снежного покрова, но и его физические свойства, в частности наличие ледяных и уплотненных прослоек, корок. Эти прослойки образуются в условиях переменчи­вой зимней погоды, когда морозы чередуются с оттепе­лями. Ледяные прослойки и насты «режут» ноги лосям, косулям, изюбрам, лишают воздуха мышевидных грызу­нов в их подснежных норах, затрудняют тебеневку ло­шадей, северных оленей, снежных баранов и овцебыков, душат стаи тетеревов, забравшихся на ночевку в снег.

Десятки и сотни тысяч трупов мамонтов, носорогов, лошадей, бизонов, овцебыков, северных оленей усеивали именно после таких буранных и переменчивых зим тог­дашние тундростепи и лесотундры. Их костяки сохрани­лись до наших дней только в оврагах водоразделов и поймах рек, замытые в щебень и ил. Открыто лежащие костяки уничтожались солнцем, морозами, дождями, вол­ками, грызунами и лишайниками в течение немногих десятков лет.

Не следует думать, что при массовых падежах траво­ядных появлялось раздолье для активных и трупоядных хищников — медведей, волков, росомах, гиен и львов. Обилие трупов и мумий исхудалых копытных было вре­менным, а затем наступали в свою очередь голодовка и гибель хищников от резкого сокращения запасов живой потенциальной добычи.

Труднее объяснить вымирание вместе с мамонтом и некоторыми копытными травоядного пещерного мед­ведя. Обзор гипотез его вымирания для Западной Европы был дан Б. Куртеном (Kurten, 1976). Наиболее обосно­ванными кажутся гипотезы вырождения изолированных популяций и антропогенных воздействий. Действительно, под конец существования вида у многих особей медведей наблюдался кариес зубов, болезненные разращения ко­стной ткани на черепе, позвонках, костях лап и другие признаки дряхлой дегенерации. Первобытные охотники настойчиво преследовали этих медведей ради мяса, сала и шкур, систематически выживая зверей из облюбован­ных теплых пещер и занимая их под собственное жилье. Роковой для вида оказалась и тесная связь медведей с участками карста еще и по другой причине. При смене погодных условий в конце плейстоцена некоторые пе­щеры стали коварными ловушками. При ранних оттепе­лях и весенних паводках вода врывалась в устья пещер и топила сонных зверей. В другие пещеры потоки воды прорывались сверху через карстовые воронки. Система­тическая гибель производителей и приплода в берлогах и конце концов могла способствовать истощению популя­ций. Описанные типы систематической гибели медведей исследовались автором на Урале, в верховьях Печоры, — пещера Медвежья и особенно в верховьях притоков Камы — пещера Кизеловская. В этой последней было собрано около 2 тысяч костей малых уральских медве­дей минимум от 46 особей. Среди них было подсосных — 19, лончаков — 3, взрослых и старых — 24. Следова­тельно, пещера уничтожила по крайней мере 12 медве­диц с их приплодом. Случаи постоянной гибели молод­няка и взрослых медведей описаны и для многих пещер Кавказа, Крыма, Карпат, Альп, Пиренеев.

***

Фаунистические смены, происшедшие на огромных просторах Субарктики и Арктики в эпоху, переходную от плейстоцена к голоцену, полностью подтверждают картину ландшафтных-преобразований, нарисованную палеогеографами. Мамонтовый комплекс, всюду носив­ший «степной облик», при наличии в его составе лоша­дей, ослов, бизонов, сайгаков, сеноставок, сурков, лем­мингов и пеструшек, сменился в начале голоцена на лес­ной, с преобладанием кабана, благородного оленя, лося, бурого медведя, лесной куницы, соболя, белки и лесных полевок. Такая картина смен фауны известна для Север­ного Урала (Медвежья пещера), для северной Якутии и, наконец, для южного Приморья (пещеры Сучана).

***

Переходная эпоха от плейстоцена к голоцену и соот­ветственно от палеолита к мезолиту была безусловно бо­лезненна и для первобытных охотничьих племен. Это редкое население, существовавшее на основе охот на пе­щерных медведей, степных копытных и мамонтов, распа­лось на степных и лесных обитателей. Лесные охотники приобщились к охоте на лося, косулю, благородного оленя, кабана, бурого медведя, а также на морского зверя — тю­леней, мелких китов и на рыбу.

Между тем уязвимым пунктом приведенного толкова­ния причин вымирания животных мамонтовой фауны яв­ляется наличие более ранних потеплений климата и вероятное существование миндель-рисской (окско-днепровской) и рисс-вюрмской (днепровско-валдайской) межлед­никовых эпох. Почему мамонты, носороги, степные би­зоны, овцебыки не погибли в Евразии еще в результате тех потрясений, а продолжали процветать до голоцена?! Ведь, судя по палеогеографическим реконструкциям па­леогеографов, перестройка ландшафтов в рисс-вюрме была не менее сильной, чем в послеледниковую эпоху.

Ответов на это возражение может быть несколько. Возможно, что плейстоценовые холодные ландшафты раз­вивались все же более или менее ортогенетически и своей кульминации достигли лишь в последнее — вюрмское (валдайское) оледенение. Доказательством этому служит как будто общее направление развития мамонтовой фауны, и не случайно В. И. Громов (1948), изучая ее, пришел к выводу о существовании лишь одного оледе­нения.

Преобладание степных видов животных в самых раз­личных точках местонахождений на протяжении всего плейстоцена говорит о большом развитии лесных ланд­шафтов только в послеледниковье.

Второе объяснение заключается в том, что адаптив­ные возможности (морфофизиологическая и экологиче­ская пластичность) зверей были уже исчерпаны к концу последнего оледенения, и поэтому они не выдержали третьей встряски.

Наконец, третье объяснение — это нараставшее в не­бывалых дотоле масштабах влияние человека. Популяции зверей мамонтовой фауны, обитавшие на арктиче­ских просторах, были отрезаны развившейся широкой зоной тайги от таких же степных популяций в Европе, и Казахстане и Забайкалье и уничтожены потеплением — преобразованием тундростепи в тундру. Но, сохранив­шись в степной зоне Европы и Азии, степные популяции мамонтов и копытных стали испытывать именно здесь все возраставший пресс со стороны позднепалеолитиче­ских и мезолитических племен. С эпохи бронзы и ран­ного железа, при одомашнивании лошади, такое воздей­ствие нарастало как лавина.

При всем этом следует вновь признать, что процесс вымирания плейстоценовых млекопитающих не носил абсолютно универсального характера. Разные звери вы­мирали по-разному и не одновременно. Некоторые круп­ные виды сохранялись в убежищах — рефугиях — вплоть до исторической эпохи и даже до наших дней. Подобные убежища давали либо крупные горные сооружения, либо малонаселенные человеком массивы леса, пустынь и бо­лот. Такими были леса Беловежа для тура и зубра, гор­ные леса западного Кавказа — для лося, кавказского зубра и пещерного медведя, тростниковые болота и тугаи Сырдарьи, Амударьи, Куры, Тигра и Евфрата для тура, оленя, кабана, льва и тигра. Наконец, нагорные степи Тибета и пустыни Монголии сохраняли до середины XX в. дикого яка, антилопу оронго, дикого верблюда, ло­шадь Пржевальского и кулана, а холодные и малоснеж­ные участки островов Североамериканского архипелага и Гренландии — овцебыка.

***

После приведенного обзора может показаться, что п проблеме жизни и смерти мамонтовой фауны не оста­лось нерешенных вопросов. Это далеко не так. В послед­ние десятилетия мы были свидетелями совершенно нео­жиданных проявлений жизненной стойкости одних видов и угасания других. При этом наши попытки рациональ­ного объяснения причин того и другого оказывались на поверку слишком банальными. В качестве недавних примеров можно привести лося, сайгака, речного бобра, ондатру и енотовидную собаку. Поразительные вспышки размножения и быстрого увеличения популяций и ареалов двух первых могут быть объяснены антропогенными воздействиями на ландшафты и социальными преобразо­ваниями только отчасти. Иное дело с обоими земновод­ными грызунами — они действительно были расселены искусственно и быстро заняли давно свободные «экологи­ческие ниши». Енотовидная собака исчезла в Европе и Передней Азии около миллиона лет тому назад. В наши дни попытки вновь поселить ее в средней России при­вели к тому, что она неожиданно молниеносно рассели­лась до Ламанша. Наряду с этим мы наблюдаем быстрое и неуклонное вымирание других хищников — тигра, барса, ирбиса, гепарда, полосатой гиены и … европейской норки.

Не исключено, что на протяжении веков в популя­циях видов существуют колебания плодовитости, еще слабо поддающиеся разумному объяснению, прогнозам и контролю. Ведь повседневно мы все более убеждаемся в многогранности эволюции организмов.

Новое направление решению проблемы вымирания, быть может, дадут биохимия, молекулярная биология и микробиология. Предпосылки для проникновения в тайны эволюции белков, природы иммунитета и изучения вы­живаемости микробов, возможно, будут получены и при исследовании образцов мерзлых тканей мамонтов, про­лежавших в грунтах многие тысячелетия.

comments powered by HyperComments