2 года назад
Нету коментариев

В исследованиях, посвященных проблеме вымирания зве­рей мамонтовой фауны, большое внимание отводится обычно прямому и косвенному воздействию первобытного человека. Характер и способы так называемых больших охот в плейстоцене и голоцене заслуживают поэтому осо­бого рассмотрения.

Уже первых исследователей-археологов, копавших пе­щеры и открытые палеолитические стоянки, поражало оби­лие в них костных остатков разнообразных животных. Бу­рые слои суглинков, желтого лесса и обломков известняка в стенках раскопов были иногда буквально нашпигованы обломками костей. В них торчали толстостенные «мослы» носорогов и мамонтов, стройные метаподии лошадей и оленей, массивные фаланги бизонов, зубы пещерных мед­ведей, волков, гиен и пещерных львов. Многие кости, че­репа были явно расколоты — разбиты какими-то орудиями, а эти обломки погрызены позднее зубами хищников и резцами грызунов. Сомнений, казалось, не оставалось. Первобытные люди древнего каменного века, ближайшие родственники вегетарианцев — антропоморфных обезьян и сами происшедшие от растениеядных предков — скалолазящих и древолазящих приматов, превратились как-то не­ожиданно в мясоедов — в страшных хищников и, пожалуй, даже в сверххищников. При этом, что было странным, их зубы, да и другие органы пищеварения остались на преж­нем «вегетарианском» уровне — приспособленными к по­еданию растительной пищи. Более того, если сравнить клыки гориллы, шимпанзе, а особенно собакоголовых, гелад или павианов, — преимущественно мирных травоедов, с клыками питекантропа или неандертальца, то хищни­ками каждый признал бы перечисленных обезьян.

Причины такой пищевой перестройки и приобретения плотоядных наклонностей плохо выяснены. Возможно, что основное значение в ней имели сезонные голодовки, не­хватка полноценных растительных кормов в периоды за­сух или зимних холодов. Известно, например, что миро­любивые и почти полностью растениеядные бурые мед­веди в засушливые годы — при неурожае лесных трав и ягод — становятся агрессивными и начинают охотиться на домашний скот, диких копытных, друг на друга и на людей.

Приобретение плотоядности предками людей произо­шло на весьма раннем этапе. По исследованиям палеонто­логов Лики в Танзании и Кении стало известно, что уже африканские перволюди — зинджантропы и австралопи­теки — полтора миллиона лет тому назад, по-видимому, умели охотиться и поедали самых крупных толстоко­жих — слонов и мастодонтов. В плейстоцене в умеренных широтах эти охотничьи и хищнические тенденции рассе­лявшихся приматов неизмеримо усилились.

Итак, первобытные люди, не обладая ни когтями, ни мощными клыками, какими-то загадочными способами умели убивать самых крупных и сильных зверей — как мирных и трусливых, так и коварных хищников. Между тем в слоях, напичканных костями жертв, встречались лишь кремневые острия, скребла, ножевидные пластинки, пригодные, казалось бы, лишь для подрезки и съемки шкур, сухожилий, мяса. Попадались и острия из кости, рога. Выявлялось как бы большое несоответствие в техни­ческих средствах — примитивных орудиях добывания, изделиях из камня, рога, дерева — и мощью самих жертв, достигавших иногда веса в несколько тонн! Несоответст­вие можно было объяснить лишь особыми техническими приемами добывания.

По прямым и косвенным признакам, а также на основе современных этнографических сведений можно утверж­дать, что в каменном веке существовало три типа охот:

1) загоны стадных животных на обрывы или в вяз­кое болото, на лед;

2) добывание животных самоловами — ловчими ямами, опадными и давящими ловушками, силками;

3) убой животных метательным оружием — дроти­ками, копьями, стрелами, томагавками и оружием ближ­него боя — дубинами, клевцами, кинжалами.

Загонные охоты на стадного зверя были наиболее добычливы. Особых орудий тут не требовалось. Стадо или стада животных — слонов, лошадей, бизонов, анти­лоп — охотники гнали по плато к скальным обрывам, к глубокому оврагу, на непрочный лед или в болото. Цепь загонщиков создавала панику факелами, криками или огненной завесой степного пожара. В результате та­ких загонов гибли сразу многие десятки и сотни жертв. Убившихся или утонувших животных первобытная орда нередко даже не могла использовать целиком, и поэтому в местах гибели образовывались своеобразные кладбища. Такие кладбища известны уже давно во многих местах, причем далеко не всегда близ них имелись подходящие обрывы. Например, «кладбище» мамонтов у Пшедмоста (Чехословакия), где залегали остатки примерно 1000 ма­монтов, Волчья Грива — в Барабинской степи к западу от Новосибирска, почти с таким же количеством погиб­шего зверя, расположены на равнине. Возможно, что здесь мамонтов гнали веснами на непрочный лед озера, зажигая сухую траву. На Украине у Амвросиевки изу­чено «кладбище» первобытных бизонов, захороненных в промоине (овраге) среди мерзлой в то время лессовой степи. Около 1000 особей бизонов оказалось здесь бро­шено за невозможностью их использовать, как писал И. Г. Пидопличко (1953). Здесь же при разборке этого завала было найдено более 270 кремневых и 35 костяных наконечников копий и дротиков. Копья, вероятно, бро­сались в зверей во время облавы. Важно отметить, что глубокие овраги — промоины с отвесными стенками могли возникать в степях только после накопления толщ лес-сов (рис. 30).

Загонная охота на первобытных бизонов

Загонная охота на первобытных бизонов

Особенно большое впечатление производят следы охот у палеолитической стоянки Солютре недалеко от городка Макон в северо-восточной Франции. Покатый склон горы, на котором расположилась деревушка Со­лютре, почти весь занят теперь виноградниками, но от вертикальных обрывов куэсты к селению тянется пу­стырь, местами с россыпями глыб известняка. Пологая площадка в его средней части сильно изрыта в разных местах археологами. Здесь, на площади в 1.5—2 га, почва буквально нашпигована костями лошадей. Из стенок раскопов и на обнаженных площадках торчат, лежат палевые обломки челюстей, лопаток, костей ног, зубы мелких лошадок. Прикинув насыщенность грунта ко­стями, французские археологи подсчитали, что в Солютре было убито и разделано в эпоху позднего палеолита, т. е. около 15—30 тысяч лет тому назад, около 100 ты­сяч лошадей (!). Ландшафт и общая ситуация в районе Солютре очень напоминают некоторые участки северного Крыма. В районе Бахчисарая обнаружена стоянка древ­них крымчан, слои которой также переполнены костями. Только остатков лошадей там мало, а больше — тонконо­гих ослов.

Вот как можно представить картину древней охоты в Крыму у Бахчисарая и близ Солютре в Эльзасе.

На краю известнякового обрыва, метров тридцати высотой, обдуваемый осенним ветерком, отдыхал косяк косматых лошадок, сотни в две голов. Игривые жеребята резвились под надзором кобылиц на лужайке. Вожак — мощный черногривый жеребец — стоял в сторонке, отдыхая, по все время ощущая свою власть и ответственность. Его ноздри временами раздувались, когда из ближней долинки доносился неясный запах волков и двуногих. В остальном же ничто, казалось, не давало явных поводов к бес­покойству. Внезапные дикие крики и появившиеся из лощины фигурки двуногих, размахивавших дубинками, привели в движе­ние всю живую массу лошадиных тел.

С громким ржанием, подняв гриву, вожак бросился вначале навстречу к двуногим, потом, быстро вернувшись, промчался несколько раз перед фронтом своих подопечных. Он знал: за ними десятки метров воздушной пустоты, но сзади и справа приближалась цепочка странных и страшных кривляк. И он ри­нулся влево — вдоль обрыва, а за ним — весь табун, в восемь сотентопочущих копыт.

Левый край плато мягко проецировался на зеленой соседней горушке, и вожак, не задержав стремительного бега, внезапно исчез на глазах передовых лошадей. С предсмертным ржанием, похожим на короткий визгливый рык хищного зверя, кувыркаясь с 12-метрового обрыва, летели на камни целыми пачками жирные кобылицы и нежные жеребята. Уцелевшая часть разбитого ко­сяка, проскользнувшая по пологому участку обрыва, двигалась растерянно маленькими группками вдали по межгорной лощине. Под скалами вздрагивали в предсмертной агонии мускулистые тела лошадей, другие еще сползали по склону на сломанных ногах. К ним уже спешили двуногие, сжимая в диком азарте кремневые ножи.

Загоны на обрыв могли быть эффективны лишь при обилии стадного зверя — лошадей, ослов, баранов, бизо­нов, коллективные подражательные инстинкты которых подавляли в момент опасности все другие (рис. 31).

Охота на плейстоценовых ослов в Крыму

Охота на плейстоценовых ослов в Крыму

Самоловные способы добывания животных изобрета­лись и совершенствовались на протяжении всей истории человечества, во все его века.

Первобытные люди были очень наблюдательны и вос­приимчивы. Ведь их наглядно учили повседневный опыт и голод. Они иногда видели, как животные на бегу про­валивались в естественные расщелины, ямы, под лед, завязали в болотах, запутывались в лианах, убивались падающими деревьями и камнями. Отсюда и возникало стремление создать подобные условия искусственно, чтобы добраться до свежего окровавленного мяса. Наи­более простым и коварным способом была ловля зверей волчьими ямами.

В одной из французских пещер — Фонт де Гом име­ется рисунок мамонта, окаймленного снизу и с боков Штрихованными полосами. Вероятно, художник изобра­зил зверя, проломившего перекрытие и попавшего в яму (рис. 32).

Мамонт в ловчей яме

Мамонт в ловчей яме

Представление о способах ловли и убоя мамонтов дают охоты на слонов в историческую эпоху. Индийских слонов, обладающих мягким нравом, перестали убивать уже в прошлом столетии, так была велика потребность в их рабочей силе. Их ловили с помощью направляющих изгородей, сходящихся в прочный загон из врытых в землю столбов, а потом поочередно связывали и усми­ряли с помощью ручных дрессированных слонов (Брем, 1866). Индийских и африканских слонов издавна приме­няли и для боевых целей. Царь индов Пор выставил при реке Гидаспе против Александра Македонского более 200 боевых слонов (Арриан, 1962, с. 173). Римляне за­возили африканских слонов в Европу для боевых целей и цирковых представлений. Известно, что Ганнибал перевез несколько десятков слонов из Карфагена в Ита­лию для войны против Рима и даже переходил с ними через Альпы. В африканской войне нумидийский царь Юба выставил против легионов Цезаря 60 боевых слонов (Записки Юлия Цезаря, 1962, с. 315).

Ловля и дрессировка африканских слонов были очень хлопотным делом. Основным приемом ловли были неглу­бокие ловчие ямы. Ямный способ ловли слонов широко применялся в Африке и позднее, о чем свидетельствуют рисунки в сочинениях натуралистов прошлого столетия. Ловчие ямы устраивались на тропах, проложенных слонами в лесу, — там была привычная для животных «до­машняя» обстановка и строго определенное движение, ограниченное стенами джунглей. Ямами добывали сло­нов и ради мяса и бивней.

Одним из первых европейцев, описавшим ямный способ охоты в экваториальной Африке, был знаменитый французский путешественник Поль дю Шаллю (Chaillu, 1902, с. 183):

«Кверлоуен, Маллоуен, их жены, дети и все их родственники, которые составили около 40 человек, с упорством работали над рытьем слоновых ям, устройство которых я описал в „Историях страны горилл» и которые я видел в стране каннибалов. Нако­нец, огромная работа по рытью была закончена. Ямы были около 15 футов глубины, с совершенно вертикальнымистенками, около 8 или 10 футов длины и 6 футов ширины. Их покрыли ветвями деревьев так, что кроме слонов никто туда попасть пе мог».

Уже на следующий день в одну из таких ям завалился слон и был добит в ней из тяжелых ружей.

В применении к охоте на мамонтов вероятность уст­ройства таких ям вызывает ряд сомнений. В эпоху па­леолита на Русской равнине и в южной Сибири мерзлый грунт оттаивал летом даже в поймах лишь на глубину одного- полутора метров. Как показывает опыт, яму дли­ной три-четыре метра и глубиной в три с половиной — че­тыре метра пять-шесть человек могут вырыть летом в рыхлом речном аллювии за пять-шесть часов, поль­зуясь заостренными палками, ребрами мамонтов и ости­стыми отростками грудных позвонков бизонов. Вытаски­вать и относить землю в сторону можно в мешках из шкур. Однако при наличии на глубине полутора метров многолетней мерзлоты такая операция бесконечно ослож­няется, на дне ямы появляется вода, ее стенки оплывают и рушатся. Далее мерзлый грунт поддается только сталь­ной кайле и лому.

Между тем в сибирской тайге ловля ямами копытного зверя — лосей, изюбрей, северных оленей — широко прак­тиковалась на протяжении последних сотен лет. Основой ее являлись собственно засеки — «лудёвы» — небрежные изгороди из поваленных деревьев, в которых оставлялись проходы, снабженные ямами или настороженными луками. Устройство таких многокилометровых засек стало возможным лишь после появления в тайге железного то­пора.

В той же сибирской тайге исследователи — охотоведы XVIII и XIX столетий — обнаружили и описали множе­ство различных сжимающих и давящих ловушек для до­бывания крупного и мелкого зверя. В основе таких лову­шек было всегда простое спусковое приспособление в виде неравноплечего рычажка или распорки, выбивая которое птица или четвероногое животное обрушивали на себя удар наката бревен или стрелы, или подхватыва­лись проволочной, ременной петлей. Как давно и где было изобретено впервые это приспособление — неизве­стно, но ясно, что оно применялось независимо разными племенами и народами во многих местах Земли. Давя­щая ловушка на медведя с накатом бревен называется в Сибири кулемой. Среди рисунков на скалах эпохи па­леолита и неолита изображений ловушек типа кулемы нет.

Падающие, или «опадные», самоловы типа кулемы и пасти, а также петли-удавки широко применялись и при­меняются для ловли крупных зверей и птиц в экватори­альной Африке.

Дю Шаллю (Chaillu, 1902, с. 184) описывал также «ханоус» (hanous) — бревно, которое подвешивалось на­клонно над слоновьей тропой.

«Ханоус был около 10 или 15 футов длины и имел, отступя на фут, железный штырь длиной около 6 или 8 дюймов. Каждый такой ханоус весил несколько сот фунтов. Этого было более чем достаточно, чтобы, падая с большой высоты, сломать хребет слона».

Другие африканские путешественники и охотники — Швейнфурт, Юнкер, Бэкер («Паша»), Ливингстон, Кумминг, Хантер — описывали и иные приспособления, на­пример подвешиваемые над тропой массивные железные ножи с очень тяжелой рукояткой. Такой нож, сорвав­шись с насторожки и вонзившись в спину слона, разра­батывал смертельную рану, так как животное, убегая, задевало рукоятью о ветви.

Представление об активных способах охоты древних егерей на мамонтов и волосатых носорогов дают палео­литические рисунки на стенах пещер в Западной Европе. В гроте Коломбьер, на юге Франции, обнаружен рисунок волосатого носорога. В брюхе животного торчат четыре оперенных древка стрел или легких дротиков (рис. 33). Это хорошее доказательство того, что кремневые и костя­ные наконечники дротиков пробивали брюшную стенку толстокожих.

Волосатый носорог с дротиками в брюхе

Волосатый носорог с дротиками в брюхе

Отличное свидетельство пробивного действия костя­ных наконечников дротиков — из рога северного оленя — обнаружено на палеолитической стоянке на Енисее под Красноярском. Охотник промахнулся и загнал дротик не между ребер, а в лопатку первобытного бизона, в кото­рой и застрял обломок такого наконечника, пробившего 25 мм (!) свежей костной ткани (рис. 34).Первобытные немвроды предпочитали бить зверя в живот: при этом не было риска попасть в ребро, лопатку, да и кожа была тоньше. Идеалом было загнать наконечник до печени, ее крупных кровеносных сосудов, или разорвать древком дротика, копья брюшную стенку настолько, чтобы зверь, убегая, сам вымотал кишки. Так же делают волки. До­гоняя оленя или антилопу, они стараются разорвать пах копытного, а бегущая жертва сама выпутывает ногами петли кишечника. Рисунок в пещере Ляско, департа­мента Дордонь во Франции, изображает бизонку, у кото­рой вывалились петли кишечника от копья, разорвав­шего кожу брюха (рис. 35). Удар копьем в пах, при этом наискось — спереди назад, был особенно эффективен при охоте на мамонтов и носорогов. При бегстве живот­ное задевало древком за кусты, землю и загоняло ору­жие внутрь, разрывая крупные кровеносные сосуды та­зовой области. Примерно так действуют и сейчас туземцы экваториальной Африки при охоте на слонов и носорогов (рис. 36).

Лопатка первобытного бизона

Лопатка первобытного бизона

Раненая бизонка

Раненая бизонка

Охота в Южной Африке на носорога

Охота в Южной Африке на носорога

Большого искусства в охоте с копьями на слонов в аф­риканском тропическом лесу достигли пигмеи. Вот как описывает такую охоту Герберт Бутце (1956, с. 228):

«Для охоты на слона собираются обычно два-три пигмея, ко­торые незаметно подкрадываются к злому и опасному слону-одиночке. При этом они соблюдают величайшие предосторож­ности, учитывают направление ветра и стараются не произвести ни малейшего шума. Иногда (реже) один из охотников отважно прокрадывается под гигантское туловище и изо всех сил вонзает животному короткое копье в брюхо, в других случаях (чаще) копье вонзается слону между пальцев ног в тот момент, когда он поднимает ногу. В обоих случаях рассвирепевшее и ра­неное животное преследуют до тех пор, пока не загоняют его на смерть; иногда эта погоня продолжается три-четыре дня. Боль­шей же частью один из пигмеев вонзает изо всех сил свое копье в подколенную впадину задней ноги, а другой совершает анало­гичное нападение на вторую заднюю ногу, в результате чего огромный слон с перерезанными сухожилиями валится на землю».

Не менее туманно описывает эту процедуру у пигмеев Льюис Котлоу (1960, с. 92):

«Важное значение в жизни пигмеев имеет охота на слонов… Утром, в день охоты на слонов, пигмеи пьют воду с соком кола, а для смелости также жуют его плоды, выплевывая волокна. Выследив стадо слонов, три или пять пигмеев отходят ярдов на сто, разжигают небольшой костер и курят для смелости ма­рихуану. .. Они подкрадываются с подветренной стороны, и к тому же вымазаны слоновым пометом, поэтому животные не чуют их… Охотники подкрадываются к слону почти вплот­ную, и двое из них занимают исходную позицию у задних ног животного. Остальные готовятся отпугнуть других слонов и преследовать жертву. По знаку предводителя двое пигмеев ударами копий перерезают сухожилия животного и стремглав бросаются прочь. Раненый слон пытается схватить врагов хоботом, но это ему редко удается. Товарищи первых двух охотников кричат и мечутся в траве, пугая остальных животных… Гневно трубя, слон волочит по земле заднюю часть тела. Он цепляется хобо­том за деревья, чтобы подтянуть себя вперед, и вырывает их с корнями. Не опасаясь более нападения других слонов, все пиг­меи окружают раненое животное и стараются добить его копьями».

При охоте на антилоп, окапи пигмеи широко исполь­зуют также отравленные стрелы. Яд для наконечников стрел добывается из растений либо из личинок насеко­мых.

Сходным образом, вероятно, проводилась охота с копь­ями и на мамонтов. Евразиатские древние охотники были, конечно, не менее смелы, сильны и предприим­чивы, нежели современные африканцы. Только вот о под­резке ахиллесовой пяты без железного лезвия, при по­мощи кремневого наконечника нечего было и думать. Для копья с наконечником из камня, оленьего рога или из мамонтового бивня уязвимым местом был и оставался только живот (рис. 37). Нет у нас сведений и о приме­нении ядов при охотах на мамонтов.

Охота на мамонта

Охота на мамонта

Масштабы охот на мамонтов в палеолите, при отно­сительной редкости древнего населения, не могли быть велики. Тем не менее, кочуя вместе с мамонтами по до­линам рек, охотники подстерегали каждый случай, чтобы поживиться их мясом, раздобыть бивни. Они использо­вали и естественные «кладбища», образовывавшиеся в результате гибели мамонтов при наводнениях, перехо­дах через реки по непрочному льду и т. п. Свежие трупы были пригодны в пищу, а кости высохших, распадаю­щихся скелетов и черепов — для укрепления жилищ и для топлива.

На долговременных — многолетних стоянках людей каменного века археологи находят остатки многих десят­ков и даже сотен особей мамонтов. Украинский акаде­мик И. Г. Пидопличко (1969) приводил такие данные относительно костей и черепов мамонтов, послуживших для устройства жилищ или своеобразных ритуальных куч в долинах Десны и Днепра:

Sh_003

По нашим подсчетам, на Печоре на стоянке Бызовой были использованы кости и черепа более чем от 32 ма­монтов; на стоянке Елисеевичи в Брянской области — более чем от 60 мамонтов; на стоянке Аносовка II (река Дон) — более 32 мамонтов, и т. д. Приведенные числа особей мамонтов, однако, отнюдь не означают, что все звери были убиты охотниками. Наоборот, изучение Берелехского «кладбища» (см. гл. III) показало, что ма­монты гибли иным путем (Мамонтовая фауна…, 1977). Тем не менее И. Г. Пидопличко подсчитал, что при на­личии в Восточной Европе полумиллиона мамоптов пер­вобытным охотникам достаточно было всего тысячи лет, чтобы истребить это поголовье. Он ссылался при этом на пример африканцев, истребивших ради бивней за два десятилетия (1857—1876 гг.) 51 тысячу слонов. Однако это совершилось при помощи железных наконечников копий, отравленных стрел, кремневых ружей и огром­ного спроса на слоновую кость.

Позднепалеолитические племена, обитавшие на Рус­ской равнине по долинам Десны, Дона, Волги, добывали ради мяса и шкур по крайней мере 23 вида копытных и хищных зверей, а следовательно, владели активными и пассивными способами охоты (Верещагин, 1971).

В конце ледниковой эпохи первобытные ландшафты менялись. Обширные холодные, но солнечные степи за­мещались смешанными лесами и хвойной тайгой. На этих пространствах исчезали степняки — лошади, сай­гаки, бизоны, мамонты. Их место занимали теперь лоси, северные олени, медведи. Чтобы выжить, человеческим племенам надо было приноравливаться к новой добыче, переключаться на лесных стадных и нестадных зверей, в особенности на северных оленей, лосей и косуль. На­ступал век неолита — новый каменный век, в котором были приручены и преобразованы из диких форм первые домашние животные — шакалообразная собака, свинья, коза и корова.

Вместе с тем охота, добывание диких животных, а также рыбная ловля не только не исчезли, а получили дальнейшее развитие, новые технические средства.

Представление о таежной и морской охоте с копьями и луками на лосей и белух дают петроглифы полирован­ных ледником и волнами береговых гранитов Карелии у Онежского озера и Белого моря. На эстампах Ю. А. Савватссва (1970) хорошо видно, как одиночные охотники на лыжах-снегоступах догоняют по непрочному насту лосей и бьют их стрелами из луков, колют копьями. Было это, как показал сравнительный анализ возраста рисун­ков и стоянок, 4.5—6 тысяч лет тому назад (рис. 38).

Зимняя охота на лосей

Зимняя охота на лосей

«Именно лось и северный олень были главными объ­ектами охоты, наиболее ценимыми и почитаемыми жи­вотными», — пишет Савватеев. Их изображения состав­ляют на трех изученных группах петроглифов 18, 12 и 10% всех изображений.

Древние карельцы 6—7 тысяч лет тому назад умели изготовлять большие лодки, украшали их по носу голо­вой лося и били с них гарпунами белых дельфинов-бе­лух. Лодки, вероятно, выдалбливались из больших ство­лов осин и могли поднимать до 17 человек и более. Северных оленей, образовывавших огромные стада, палеокарельцы били, вероятно, копьями на переходах по межозерным перешейкам и на переправах через реки. Описание таких охот — «поколов оленей» — на севере Сибири давалось этнографами неоднократно. Как только передовые олени входили в воду и доплывали до сере­дины реки, последняя внезапно покрывалась челноками-одиночками. Каждый охотник был вооружен веслом и копьем. Приблизившись к плывущему оленю, охотник бил его острием в шею, стараясь перерубить сонную ар­терию или поразить продолговатый мозг. Каждый успе­вал убить несколько оленей. Плавающие трупы буксиро­вались к берегу, где их немедленно обдирали, потрошили и разделывали женщины. «Поколы оленей» были одно­типны как по Сибири, так и на Аляске и на севере Ка­нады.

Неисчислимые стада диких копытных — лошадей, ку­ланов, оленей, косуль, бизонов (степных зубров), сайга­ков, джейранов и дзеренов — паслись в степях Русской равнины, Предкавказья, Северного Прикаспия, Южной Сибири, Алтая, Казахстана, Забайкалья и Монголии в эпоху бронзы и раннего железа. При появлении у сар­матов и скифов домашних лошадей эти стада интенсивно осваивались уже за 3—4 тысячелетия до наших дней. В раннем средневековье военная конница гуннов, а позд­нее монголов и татаро-монголов организовывала массо­вые облавы, избивая тысячи голов зверя клинками и стрелами. Для успеха таких облав — «паганей» — в сте­пях Забайкалья устраивались даже земляные валы.

В экваториальной Африке массовые охоты на анти­лоп практиковались неграми при помощи палов (огня) и прочных сетей. В половине прошлого столетия их на­блюдал на Белом Ниле и описал С. Бэкер (рис. 39).

Загонная охота на антилоп

Загонная охота на антилоп

Между тем в прериях Северной Америки каменный век сохранялся вплоть до прихода европейцев, т. е. до XV в. нашей эры. Индейские племена жили здесь за счет многомиллионного поголовья бизонов, антилоп-вило­рогов и сохранившихся местами лошадей. Отсутствие промышленного сбыта мяса и шкур обеспечивало свое­образное равновесие между «хищниками» и жертвами. Охоты индейцев на бизонов были разнообразны. До прихода европейцев и появления одичавших европейских лошадей индейцы охотились пешими, стреляя бизонов из луков близ водопоев, на переправах через реки. Массовые охоты племени черноногих состояли в загонах стад на обрывы каньонов. Стада направлялись к обрыву большим числом загонщиков и направляющих. Живот­ных, не убившихся при падении, добивали стрелами, копьями, клевцами. Во время летних сезонных кочевок бизонов при высыхании прерий охотниками использова­лись переправы этих зверей через реки. Плывущих бизо­нов догоняли на пирогах и кололи копьями в бока и шею. Наиболее отважные и азартные охотники, зажав нож во рту, пускались вплавь и, догнав зверя, закалывали его в шею.

При выпадении глубоких снегов бизоны пытались кочевать в малоснежные районы, двигаясь гуськом длин­нейшими цепями. Беспомощностью зверей пользовались индейские охотники, догоняя усталых, малоподвижных животных на канадских плетеных лыжах и пуская в ход стрелы и копья. В результате проходные траншеи в снегу оказывались усеяны десятками и сотнями трупов би­зонов.

Переняв искусство владения лошадьми у «бледноли­цых братьев», в конце XVII в. индейцы стали применять мустангов для войны и охоты. В первую очередь конные охоты обрушились на основных кормильцев — бизонов. Высмотрев небольшое стадо бизонов, краснокожие вер­ховые охотники окружали его и начинали преследовать, стреляя из луков на расстоянии нескольких метров в бока зверей внешнего ряда. Пускались в дело также копья, а позднее и ружья. Картины маслом, акварели и рисунки художников Р. Рассела (рис. 40), Ф. Ремингтона и Г. Кетлина хорошо передают суть дела. Индейцы прерий племен Сиу, Чепеннес, Команчи, Арикарас, Киовас и других полностью зависели от бизонов, которые давали им все: пищу, материал для одежды, обуви, покрытия вигвамов и для изготовления оружия — в особенности тетив луков. Поэтому во время большой войны с индей­цами в 70—80 годах прошлого столетия белокожие при­шельцы старались истреблять бизонов не только из-за шкур и языков, но и для того, чтобы подорвать основу существования аборигенов. «Каждый мертвый бизон — умерший индеец», — заявлял генерал Шеридан в 1869 г.

Конная охота на бизонов

Конная охота на бизонов

Истребители бизонов — профессиональные белые охот­ники воспевались в середине прошлого столетия на весь мир, их «подвиги» описаны в повестях и романах. Жертвы их исчислялись миллионами. Особенно просла­вился Билл Коди на Канзасской тихоокеанской желез­ной дороге. Его рекорд был 4120 бизонов за 18 месяцев. Неудивительно, что уже в 80-х годах бизоны исчезли в Канзасе, а в 90-х годах только немногие сотни их уце­лели на юго-западе Америки.

Не нужно, однако, думать, что охоты европейских колонизаторов на бизонов ради их языков и шкур были единственным преступлением такого рода на Американ­ском материке и в Мировом океане. Всего столетием позднее — в середине XX в. — канадские торговцы пуш­ниной уничтожили при помощи индейцев миллионное стадо карибу на севере Канады, в земле Барренс. При быстром исчезновении оленей вымерли от голода и пле­мена эскимосов внутренней тундры, которые питались почти исключительно мясом. Торговцам же были нужны только удобные для вывоза меха песцов, а для ловли песцов и скупки по дешевке их шкур требовалось от­влечь туземцев от оленей, т. е. попросту уничтожить по­следних. Впрочем, у оленей использовались еще языки, которые заготовлялись факториями в вяленом виде. Для уничтожения оленей индейцам выдавались винтовки и патроны. Фарли Моуэт (1963, с. 81) так описал разы­гравшуюся трагедию:

«Каждую осень к проливу между озерами прибывали охот­ники индейского племени идзен-элдели, что означает „поедаю­щие оленей». У каждого из них было по меньшей мере по ящику патронов для ружей калибра 30. Они оставались здесь до тех пор, пока не кончались заряды или пока не проходили олени — те олени, которым удавалось пройти. Когда индейцы исчезали, молодой лед пролива и озер трещал под тяжестью убитых жи­вотных. Весной туши оседали на дно пролива. Большинство их оставалось нетронутыми и целыми, если не считать пулевых отверстий, изрешетивших шкуры, и отсутствия языков. И за двад­цать лет глубокий пролив так забило костями, что плавать по нему на каноэ было небезопасно. Теперь там, где прежде двигался широкий поток оленей, текут лишь тоненькие ручейки. Карибу не изменили своего маршрута — они просто погибли… В один из декабрьских дней он (старый «белый» охотник, — Н. В.) повел меня к узкому проливу, связывающему два озера. Лишенный снежного покрова, лед был тонок и прозрачен. Гля­нув вниз, я увидел хаотическое нагромождение костей, не дохо­дившее до поверхности льда всего на несколько дюймов. Одних только рогов в этом обширном кладбище можно было насчитать десятки тысяч. Число оленей, чьи кости составили эту мрачную коллекцию,было несомненно во много раз больше».

В середине XX в. мы стали свидетелями одного из величайших хищнических соревнований морских держав по освоению запасов китов, тюленей и морской рыбы. Голоса биологов, писателей, художников, природоохран­ных ассоциаций, требовавших пощады китам, тонули в хищных воплях и тихих мерах компаний китобоев, рыболовов и бюрократов, урывавших свою долю доходов убийством гигантских сгустков живого белка и жира, порожденных природными экспериментами в течение сотни миллионов лет.

Уже в 60-х годах нашего столетия многие массовые ранее виды китов стали так редки, что промысел их пере­стал оправдывать затраты на прогон эскадр гигантских салотопных маток и китобойцев, снабженных всеми тех­ническими средствами для забоя и разложения много­тонных живых чудищ природы на их составные части — жиры, белки и углеводы.

Человечество было поставлено перед новым этапом разграбления живых ресурсов Мирового океана в эпоху техноцена.

Животный мир тропических лесов, прерий и саванн Старого и Нового Света продолжает испытывать во вто­рой половине XX в. все возрастающее потрясение. Меж­племенные и антиколониальные войны в Гималаях, Индо­китае, Индонезии, Африке сопровождаются невиданным по масштабам завозом в горы и джунгли нарезного авто­матического оружия развитыми странами. Это оружие используется, конечно, не только против людей, но и для уничтожения последних тибетских яков, камбоджийских быков-купреев, индонезийских буйволов, тигров и оранг­утангов, африканских жираф, окапи, слонов и горилл. Тропические леса Амазонки, подвергшиеся с 60-х годов промышленной разработке, очевидно, также скоро не бу­дут более надежным пристанищем гигантских анаконд, ягуаров, тапиров, оленей и обезьян. Социальные потрясе­ния сметают даже самые примитивные попытки охраны дикой жизни, которые делаются биологами при помощи печатной пропаганды и организации международных заповедников. В качестве разительного примера быстрого вымирания вида можно упомянуть тигра. В 30-х годах его численность оценивалась примерно в 30 тысяч голов, а в 60-х — в 2.5 тысячи!

Итак, сверхъестественное истребление животных чело­веком исторической эпохи безусловно приводит к выми­ранию видов.

Этим не ограничивается вмешательство человека в судьбу животного мира. Широко известно, что человек резко меняет условия существования животных в резуль­тате своей сельскохозяйственной и промышленной дея­тельности. В эпоху существования мамонтовой фауны та­кое косвенное влияние состояло в коренном изменении растительности в результате систематического устройства охотниками обширных палов при загонных охотах на стадных копытных.

Было ли антропическое влияние только отрицательным для мамонтовой группировки? Вряд ли. Даже в плейсто­цене не была исключена некоторая селекционная роль первобытных охотников, подобная той, которую имели и имеют для копытных стайные хищники.

В голоцене же все необычайно усложнилось. Резкие климатические и ландшафтные смены в мезолитическую эпоху (ранний голоцен) были, очевидно, болезненны как для животных, так и для людей. И те и другие выживали за счет широких миграций и приспособлений к иной среде и пище. Неолитические племена (в среднем голоцене) занялись наравне с охотой и рыбной ловлей, приручением и одомашниванием лошади, кабана, верблюда, первобыт­ного тура, козы и овцы, что позднее оказалось роковым для диких популяций этих видов. Судя по современным обычаям первобытных племен, уже в неолите могли су­ществовать и отдельные запреты — табу охоты на особо ценных и редких животных, по крайней мере в опреде­ленных участках. В век бронзы и раннего железа в рабо­владельческих государствах уже практиковались попытки содержания и разведения охотничьих животных в особых зверинцах и парках правителей, а также в священных ро­щах, охраняемых жрецами. В средние века феодалы Ев­ропы и Передней Азии устраивали обширные гаренны — охраняемые участки, где разводились олени, косули, кролики. Охота в гареннах была привилегией фео­далов.

Спасение от уничтожения, а затем и размножение охотничьих зверей и птиц — серн, ибексов, оленей, фаза­нов — в Европе было осуществлено охотниками и охотни­чьими обществами в последние века нашей эры. Различные формы государственной заботы, в виде полных и ча­стичных запретов охоты на редких и исчезающих живот­ных, устройства заповедников, зоопарков, интродукций и других биотехнических мероприятий, существуют теперь почти во всех странах мира. Для многих видов такие меры уже запоздали.

Попытка оценки воздействия природных и антропоген­ных факторов на вымирание животных, и особенно ма­монтов, делается в следующей главе.

comments powered by HyperComments