3 роки тому
Немає коментарів

Sorry, this entry is only available in
Російська
На жаль, цей запис доступний тільки на
Російська.
К сожалению, эта запись доступна только на
Російська.

Царство растений

Коль скоро мы приступаем непосредственно к описанию болот, необходимо иметь в виду их ос­новные различия. В низких местах, в поймах рек, на выходах ключей развиваются болота, называе­мые низинными. Здесь богатая и разнообразная растительность, распространены тростник и осоки. На другом полюсе находятся так называемые вер­ховики, или болота верхового типа. Они выпуклые в разрезе, отсюда и название. На этих болотах обычны сфагновые мхи. Поэтому такие болота ча­сто называют мшарами, моховиками. К более де­тальному различению типов болот мы еще вернем­ся, а пока присмотримся к основным «действую­щим лицам» этого царства растений.

Один мой знакомый, желая показать, что он совершенно не разбирается в растениях, говорил, что знает только два крупных класса — дрова и трава. В этой простоватой шутке есть, однако, зер­но истины. Ботаники тоже разделяют растения на древесные и травянистые. Наукой также установ­лено, что деревья являются более древними расте­ниями, чем травы. Поэтому рассматривать болот­ную растительность начнем с более древних и к то­му же более крупных ее представителей, то есть с деревьев.

Деревья всегда привлекали человека, быть мо­жет, потому, что в их кронах когда-то находили се­бе пропитание, ночлег и защиту наши человекопо­добные пращуры. И сейчас древесина — широко распространенный домостроительный материал. Как известно, слово «деревня» одного корня со словом «дерево». Среди деревьев, жизнь которых часто связана с болотом, самыми обыкновенными считаются ольха, сосна, береза, ель. Им соответ­ствуют торфа — ольховый, сосновый, березовый, еловый. Присмотримся же внимательнее к деревь­ям, жизнь которых входит в зону притяжения болот.

Ольха. Дерево не бросается в глаза какой-либо необычайностью и в лесоводстве считается второ­степенным видом. Многочисленные плоды ольхи по весне легко разносятся ветром, благо имеют для этого пару маленьких крылышек, как и у всех бе­резовых,— семейство, к которому ольха принадле­жит. Она не капризна и поселяется повсюду: на каменистых россыпях, на свежих песках, гарях, вырубках, заболоченных местах, запущенной паш­не, как пионер заселения. Это типичный предста­витель низинных болот. На севере добирается до лесотундры, в горах поднимается до субальпий­ских высот, проникает и в теплые края.

Ольха — дерево-труженик. Вглядитесь в ее листья — они морщинисты, как руки трудолюби­вого работника, не знающего покоя. Темно-зеленая окраска листа прочна и не выцветает до самого опадания. Только резкие порывы предзимнего вет­ра срывают, сбивают листья на землю. В этом их жизнь: отработать свое полной мерой, расправить­ся как парус и умереть. Ольховые листья не тратят сил на то, чтобы блеснуть красотой: у них нет ни изысканной формы, ни причудливых разрезов, ни ярких осенних красок. Единая их цель — фанати­ческий труд на благо дерева.

Не все знают, что ольха — дерево-азотфиксатор. На ее корнях есть узелковые утолщения, размером с грецкий орех, в которых живут микро­организмы, переводящие азот воздуха в доступные соединения. Поэтому ольховый торф — один из самых богатых азотом. На торфяниках, где росла ольха, хорошо себя чувствуют самые высокотребо­вательные сельскохозяйственные культуры.

Сосна также не избалована условиями роста и вынуждена мириться с бедными почвами, как су­хими песчаными, так и переувлажненными болот­ными. На болотах она растет медленно и никогда не достигает размеров и красоты боровых своих се­стер, хотя, как ни странно, и в тяжелых болотных условиях может иметь весьма почтенный возраст. Журнал «Лесоведение» (1970, № 6) сообщал, что на торфяном болоте встречаются 250-летние сос­ны. Представьте себе: два с половиной столетия дерево растет в условиях постоянной борьбы с бо­лотом. Древесина таких сосен вся пропитана смо­лой и не поддается гниению; стволы — прекрас­ный строительный материал для нижних венцов сруба.

Внешний вид болотных сосен неказист. Чем бо­лее развито и чем старее болото, тем более угне­тенными выглядят сосны. Древостой их с годами обычно редеет, прирост ничтожен, крона изрежена, остается какой-то пучок веток на вершине, ко­рявый ствол покрыт сизым лишайником. Ланд­шафт такого болота напоминает иногда искусст­венно создаваемые миниатюрные японские композиции. Сосна верхового болота и спелое дере­во соснового бора внешне настолько разительно отличаются друг от друга, что их одно время счи­тали даже генетически различными.

Береза. Такое знакомое, такое «народное» де­рево. Его любят и за белую кору, и за лимонно-жел­тые осенние листья, и за березовый веник, и за какую-то открытость характера. В березняке никог­да не бывает мрачно, напротив, березовая роща дарит праздничное, радостное настроение. На боло­те же береза угнетена, как и сосна. На моховых и осоковых болотах кроме обычной березы пуши­стой растет береза низкая — карлик по колено вы­сотой, которую и за березу-то можно признать, лишь хорошо приглядевшись. Заболоченный берез­няк с деревьями толщиной с руку или чуть поболь­ше бывает очень коварен тем, что часть отмерших на корню берез из-за устойчивости бересты к гни­ению производит впечатление здоровых деревьев. Но при порыве ветра или неосторожном толчке ко­ра вдруг ломается в нескольких местах и все де­рево рушится. Куски бересты хорошо сохраняются в торфе, почти не теряя своей природной белизны, хотя кора, долгое время пролежавшая в болоте, становится хрупкой.

Ель. В противоположность березе это дерево мрачновато на вид. Ельники обычно густые и тем­ные. Если еловая поросль захватила территорию, уж будьте уверены — под ее пологом ни одно дере­во больше не прорастет. Изредка в спелом ельнике можно увидеть кислицу да мох, редкий злак да ли­шайник на стволах. Из-за агрессивности елового леса иной раз и начинается его заболачивание.

Густой ельник неизбежно самоизреживается. Имея поверхностную корневую систему, деревья подвержены выворачиванию. Сильный ветер ча­сто опрокидывает их не ломая, поскольку ствол ели довольно крепок (из ее упругой древесины де­лают скрипки). Образуется огромный еловый выворотень. Корни с чернеющей землей иногда напо­минают невиданного зверя…

Ива, вернее, ивы — многообразное семейство, в котором есть и деревья» и кустарники, растущие как на сухих песках, так и на топких болотах. В одной только Полесской низменности ботаники на­считывают полтора десятка видов. К тому же мно­гие виды ив легко скрещиваются между собой, образуя промежуточные, гибридные формы. На­родные названия ив отражают их природное раз­нообразие — лоза, верба, ветла, бредина, шелюга, ракита, верболоз и др. Заросли ив на болоте труд­нопроходимы. Они образуют огромные подушки со сплоченными будто веник пружинистыми стеб­лями. Пробиться через такой болотный «хмызняк» нелегко — спотыкаешься, ветки бьют по лицу, рвется одежда.

Ивы в целом очень полезны. Среди них много хороших медоносов, дают они и массу пыльцы. Их посадки закрепляют пески, задерживают рост ов­рагов. Кора ив — прекрасное сырье для дубильной промышленности.

Господствующее положение на болотах зани­мают, однако, не деревья, умудряющиеся там вы­жить, а многочисленные, разнообразные, хорошо приспособленные травянистые растения. На низин­ных болотах больше всего распространены трост­ник да осоки, они обычно и определяют облик этих болот.

Тростник — древний, но и сейчас широко рас­пространенный злак. Его метелки поднимаются на высоту до 3 метров, реже — до 5, а в дельтах юж­ных рек — до 6—8 метров. Молодые отростки это­го злака пригодны в пищу; корневища, добытые осенью или весной, можно высушивать, размалы­вать в муку. Отличный корм для ондатры, гусей, уток. Стебель тростника — соломина. Из несколь­ких соломин-трубок можно сложить флейту — флейту Пана — древнейший духовой народный ин­струмент. Растения эти — неплохое сырье для производства грубых сортов бумаги, в прессованном виде они могут найти применение как местный строительный материал для возведения неболь­ших построек.

Местами тростник образует обширнейшие дол­говечные заросли, которые способствуют отло­жению мощных пластов торфа. Характерно, что вспаханная залежь с крупными корневищами тро­стника иногда воспринимается как поле с после­уборочными остатками кукурузы. Тростник жи­вуч, после осушения болота его корневища еще долго отправляют наверх своих посланцев. Часто в первые годы использования в посевах овса, ячме­ня, среди картофельного поля можно увидеть зе­леные тростинки, вытягивающиеся над землей, словно пытающиеся разглядеть этот новый, ра­зительно изменившийся мир.

Камыш иногда путают по названию с тростни­ком. Характерное различие между ними состоит в том, что стебель тростника — пустотелая соломи­на, как у всех злаков, а у камыша озерного он на­поминает губку, поролон или поропласт, то есть пористый материал. Такую ткань ботаники назы­вают аэренхимой, или воздушной тканью. Камыши — а их насчитывается на земле около 250 видов — растут на заболоченных местах, по бе­регам рек, озер, обычно не переступая глубины более метра. Растение может достигать 2,5-метро­вой высоты. Как и тростник, камыш идет на пле­тение, используется как местный строительный ма­териал (камышит). Плавучесть стеблей остроумно используют индейцы Южной Америки. Из местно­го камыша они сооружают целые плавучие остро­ва (на озере Титикака в Андах), насыпают на них землю и возделывают картофель.

Тростниковые и камышовые заросли служат убежищем для некоторых животных. Жизнь их настолько связана с этими растениями, что это от­разилось в названии животных — камышовый кот, камышовка тростниковая, сутора тростниковая.

Рогоз — еще один гигант среди болотных трав. Осенью его темно-коричневые, как будто обгоре­лые початки хорошо видны издали. Они время от времени появляются на рынке для продажи город­ским «любителям природы». Рогоз вырастает до двух метров в высоту. Это по сути растение такого же масштаба, как тростник или камыш, однако он не образует обширных таких зарослей. Не выно­сит засоления и продолжительного пересыхания почвы.

Осоки по внешнему виду не обладают такой ин­дивидуальностью, как тростник, камыш и рогоз. В одной только Полесской низменности выделено 56 видов осок (в СССР — около 400). Листья у них обычно жесткие, края бывают настолько остры, что могут порезать кожу. Осоковый покров созда­ет довольно однообразное болотное пространство, чаще всего закочкаренное, к осени буреющее. Сра­зу после схода снега полегшую, заметно выгорев­шую и подсушенную солнцем траву часто поджига­ют, считая, что возвращают в почву часть пита­тельных веществ. Однако в наших условиях весенние палы приносят больше вреда, чем поль­зы,— лесные и торфяные пожары, загрязнение ат­мосферы вредными веществами (зольные частицы и окислы азота).

Даже не пробуйте «вытащить за волосы» кочку болотной осоки — это вряд ли удастся. Она на­столько тесно связана с болотом множеством тон­ких корешков, что становится понятным, почему в старину торфяное болото считали единым огром­ным растением.

Мхи. Такой цепкой связности нет у представителей другого огромного «болотного населения» — мхов. Моховые болота, или моховики, мшары, по­крыты толстым ковром мха. Сфагновый мох, особенно высохший, имеет обычно белесую окрас­ку, за что его называют белым. Эти мхи совер­шенно не имеют корней; их нижняя часть, где привычно ожидаешь увидеть хоть какие-нибудь корешки, представляет собой полусгнивший обры­вок стебля. Каждое растение поэтому легко вытя­нуть из сфагновой подушки.

Ткань сфагнума под микроскопом — замысло­ватое соединение клеточных оболочек, укреплен­ное изнутри ребрами жесткости, имеющее поры-люки, лазы или горловины для сообщения между клетками. Поры в стенках клеток у разных видов мхов также бывают самыми разнообразными как по форме, так и по порядку размещения. Оболочки клеток могли бы сослужить хорошую службу кон­структору-бионику в качестве модели или аналога для проектирования хранилищ и емкостей. Сами эти клетки мертвы, но они соединены друг с дру­гом, как сварным швом, тонкими и незаметными на их фоне живыми, содержащими хлорофилл клетками. Водоемкость мха — до 15—35 единиц воды на единицу сухой массы. «Водоемкость» за­полненного до краев тонкостенного стакана по крайней мере в десять раз меньше. Высохшие листья и стебли сфагнума становятся белесыми именно из-за обилия крупных клеток, заполнен­ных воздухом. Сфагновые мхи благодаря рыхлой структуре — прекрасный изоляционный материал, им издавна конопатят бревенчатые дома. Под­стилка для скота, подручное перевязочное средст­во, субстрат для выращивания горшечных расте­ний — вот практическая польза от этих растений.

Сфагновые — «ложные львы» растительного царства, или «моськи»,— так окрестили их в по­пулярной литературе, имея в виду, что сфагнум по­является только там, где более «благородные» ви­ды расти не могут. Однако при этом не учитывали огромного влияния хорошо развитого сообщества этих мхов на ближайшее окружение. Зарождаясь в местах, действительно непригодных для роста большинства растений, эти мхи незаметно перехо­дят в наступление на растительность прилегающих участков, делая их все более подходящими для се­бя, действуя, говоря образно, «удавкой» заболачи­вания. Эти «моськи» постепенно наращивают огромное рыхлое тело, до предела насыщенное во­дой, медленно, но неостановимо расползаясь, они вытесняют любую растительность, и в этом кон­тексте сфагнум больше заслуживает прозвища «удав растительного мира».

Экзотические растения болот. Например, росян­ки — насекомоядные растения. Удивительно, но факт, что ее листья ощущают как массу попавше­го на них насекомого, так и его вкус или запах. Реакции на случайно упавшую сухую былинку или каплю дождя не проявляются. Зато листовые волоски-щупальца с красными железистыми го­ловками и липкими капельками довольно быстро охватывают, обезвоживают и переваривают насе­комое. Как говорят, губа — не дура. Эта «крово­жадность» росянки не от хорошей жизни. Она выработалась в условиях крайнего голода при хро­ническом недостатке азотистых соединений, а так­же солей калия, кальция, магния, фосфора и т. д. Еще одна любопытная черта росянки — способ­ность «убегать» вверх от нарастающего мха, давая ежегодно побеги, выносящие новую розетку листь­ев-ловушек на поверхность мохового покрова. В толще мха остается, таким образом, красноватая жилка с узелками от старых розеток, число кото­рых позволяет точно измерить прирост его в высо­ту за несколько лет (метод росянки).

Дербенник иволистный, или плакун-трава,— «всем травам отец», одна из девяти волшебных трав в Древней Руси. Растет среди болота, цветет ярко-малиновыми или багровыми цветами, собран­ными в мутовки на верхушках стебля. Цветки при­влекательны не только окраской, резко контрасти­рующей с изумрудным фоном травяного болота, но и замысловатыми особенностями строения и опы­ления, отмеченными еще Дарвином. Оригиналь­ность растения дала повод селекционерам-цветово­дам создать садовые фермы с розовыми и красно-лиловыми цветами.

Другие красиво цветущие растения болот — калужница болотная, с ярко-желтыми как бы ла­ковыми лепестками; белоцветка, или белозор бо­лотный; касатик, или ирис, с пучками светло-жел­тых цветков, образующих после цветения крупные трехгранные коробочки-плоды. У ириса красивы не только цветки, но и мощно растущие в начале ле­та плоские мечевидные листья, золотисто-зеленые, полупрозрачные вначале и восково-сизые в зрелом возрасте.

Оставив в стороне целый ряд по-своему интерес­ных растений, произрастающих на болоте, задер­жим внимание на самом маленьком в мире цвет­ковом растении, величина которого редко превы­шает 1 сантиметр. Это — ряска. Она занимает первое место среди цветковых по простоте строения и относится, как признают сами ботаники, к числу растений-загадок. Долгое время в науке даже не существовало названия для ее зеленого то ли ли­сточка, то ли расплющенного стебелька. Дотошные ботаники со временем придумали специальный термин для этого образования — «листец». В ли­стецах содержатся воздухоносные полости, поддер­живающие растение на плаву. Совсем как малень­кий понтон. Ряска зеленой несвязной кольчугой покрывает поверхность мочажин, сажелок, прудов, луж, стариц рек. Она прилипает к лапкам и опе­рению водоплавающих и болотных птиц, легко переносится, быстро размножается и потому ши­роко расселена. Особенно удивительно ее цветение. Его долго никто не замечал, но после того, как оно все же было обнаружено, каждый замеченный слу­чай регистрировался. Однако и до сих пор законо­мерности цветения рясок неясны.

Таковы в самых общих чертах индивидуальные «портреты» основных болотных растений. Но в природе мы обычно наблюдаем не клетки, не ли­сточки, не отдельные экземпляры растений, а одно­временно все вместе. При этом соседствуют самые разные виды растений. Так, в ольшаниках мо­гут встретиться ива, островки тростника, различ­ные осоки, красная смородина, хмель, паслен, ирис. Если здесь хоть изредка пасут скот или про­явилось действие осушения, это вызывает распро­странение крапивы. Под кровом ольшаника высота ее часто превышает рост человека. Не мудрено и нос обжечь.

Тростниковые заросли также редко бывают чи­стыми, то есть одновидовыми. В них встречаются полянки вахты трехлистной, или трифоли, с бело­вато-розовыми цветами в виде продолговатых ки­стей. Произрастают здесь также хвощи, осоки, са­бельник, иногда — некоторые виды мхов. Иссле­дователи-болотоведы отмечают, что заросли тростника ранее были более распространены, чем сейчас.

Со сфагновыми мхами неплохо уживается клюква, здесь же встречается и пушица, кое-где ра­стут вересковые — багульник, подбел. При подсы­хании болота на сфагновом покрове непосредствен­но по мху начинают расти печеночники, их «босые» слоевища нарушают картину равномерно сложенной моховой растительности, образуя про­галины и плеши, как после пожара.

Кстати, после пожаров на моховых болотах ча­сто появляются либо залысины печеночных мхов, либо густой покров кукушкина льна, затем выра­стают осина, кустики березы, которые вскоре ис­чезают, уступая место болотным формам сосны. Затем снова приходят хозяева болот — сфагновые мхи и их спутники, и лет через десять — двадцать место старого пожарища сливается с моховым бо­лотом, внешне ничем не отличаясь от негоревших участков. Только углистая прослойка в торфя­ном разрезе подскажет болотоведу место пылавше­го некогда пожара.

«Изобретения» растений, помогающие им вы­жить в болоте, противостоять избытку воды, умуд­ряясь в этих условиях снабжать корни кислородом, весьма многочисленны. Сосна, например, способна нарушать закон положительного геотропиз­м а корней. Этот закон предписывает корням расти вниз, вглубь, как бы к центру земли. На бо­лоте же корни некоторых деревьев, особенно это типично для тропического болотного кипариса, прорастают вверх, к воздуху. Так рыба зимой стре­мится к лунке во льду. Корни кипариса, выступа­ющие над поверхностью воды, называются дыха­тельными. В таких корнях сильно развита воздуш­ная ткань, по которой кислород проникает в глубинные части растения. Болотные кочки — то­же приспособление, позволяющее осокам и злакам поднимать повыше свои жизненно важные, расту­щие части тела. Менее заметны в качестве приспо­соблений биохимические особенности болотных растений, позволяющие довольствоваться голод­ным кислородным пайком.

Надо расти, тянуться вверх, чтобы выжить, что­бы тебя не затенили и не погребли живьем. Надо экономно использовать каждый гран питатель­ных веществ, любой ценой дать семена или споры, выбросить вверх отростки, уцепиться за сильного соседа. Надо отбрасывать все лишнее вниз, в тор­фяную залежь. Собрать силы и стоять под моро­зом и под палящим солнцем. Копить воду, копить торф, наращивать массу болота, которое будет мед­ленно надвигаться на сушу, давая место все но­вым и новым жильцам болотного царства. Так, на­верное, можно коротко сформулировать общую цель роста и развития растительного покрова бо­лота.

Гимн микроорганизмам

Микроорганизмы, если бы их можно было спро­сить, наверняка бы назвали себя центром живого мира. И они имели бы на это достаточно основа­ний: ведь именно простейшие первыми появились на нашей планете, еще не знакомой с жизнью; они размножились, разбились на бесчисленные виды, заселили всю землю от глубочайших океанских впадин до горных высот. Микроорганизмы, образ­но говоря, на своих плечах держат весь круговорот веществ на нашей планете. Они наиболее устойчи­вы к разного рода природным катастрофам. Сейчас на Земле совершенно стерильны только жерла дей­ствующих вулканов. На необозримых дорогах вре­мени затерялись следы множества видов вроде бы и «неплохо сделанных» живых существ — три­лобитов, динозавров, мамонтов (список их очень велик), а простые микроорганизмы процве­тают так же, как и в древние эпохи.

Наконец, не надо забывать, что наши собствен­ные клетки состоят из частей, бывших когда-то са­мостоятельными тельцами действительно элемен­тарных организмов. Речь идет о митохондри­ях, жгутиках да и самом клеточном ядре. Приставка «микро» обоснована очень малыми раз­мерами организмов: бактерий — 0,5—5 микромет­ров, диаметр нитей грибов — 2—10, а клеток микоплазмы — всего 0,1—0,3. Размеры клеток живот­ных и растений укладываются в основном в 10— 50 микрометров.

Одно из интереснейших проявлений жизни — вирусы. Время их появления на земле — более миллиарда лет. Но и они, по всей видимости, всего лишь потомки еще более древних, доклеточных, форм жизни, стоявших на зыбкой грани между живым и неживым, зародившихся в ту не имев­шую свидетелей минуту, когда в некоторое «маги­ческое» сочетание атомов, которые природа не­устанно составляла, соединяла, примеряла друг к другу, вошла, наконец, Жизнь. Вирусы во всей их совокупности играют роль своеобразного биологи­ческого поля, их проникающая способность не счи­тается с оборонительными средствами организмов. Получается, что вирусы выполняют роль «гене­тического фонда» биосферы, предназначен­ного для всеобщего пользования. Правда, этот ге­нетический сервис весьма навязчив, так как всё живое буквально напичкано вирусами и вопрос выживания тех или иных видов в условиях стре­мительно изменяющейся внешней среды, быть мо­жет, будет решаться по воле вируса.

Микроорганизмы могут все. Нет такого веще­ства биологического происхождения, которое не поддавалось бы распаду в условиях наличия влаги и кислорода (аксиома микробиологии). Да это и очевидно: если бы не микробы, жизнь давно за­хлебнулась бы, застыла, достигнув какого-то уров­ня, остановилась бы в своей траектории, как мяч, заброшенный на плоскую крышу дома. Микроор­ганизмы в сумме представляют разрушительную силу, выполняя титаническую работу по возврату связанного растениями углерода в новое обраще­ние. «Жизнь может быть только там, где есть вме­сте и синтез, и органическое разрушение» (К. Бер­нар). Микроорганизмы ежегодно разрушают массу органического вещества, в 10 раз превосходящую их собственный вес. Как видим, эти так называе­мые низшие, примитивные организмы не какой-то случайный «пережиток прошлого», а необ­ходимая составная часть целостной системы орга­нического мира (М. М. Камшилов. «Эволюция био­сферы», 1979).

Изумительна способность микроорганизмов к умопомрачительной скорости размножения. В бла­гоприятных условиях новые поколения микробов могут являться на свет каждые 20—30 минут! Есть только одно ограничение их размножения и роста — это скорость молекулярных взаимодейст­вий. Она представляет собой не что иное, как ско­рость звука. Звуковой барьер роста для микроорга­низмов принципиально непреодолим.

Жгутики микробов могут совершать вращение с огромным числом оборотов в минуту — до 3000! Некоторые микроорганизмы различают освещен­ность, изменяющуюся всего на 0,7 % (человек раз­личает 0,4 %). Они способны расти при давлении в несколько сот атмосфер, а выдержать в течение часа — несколько тысяч! Они же могут расти при температуре от —15 °С и почти до температуры ки­пящей воды; способны выжить при огромных до­зах ионизирующих излучений.

Микроорганизмы вездесущи. Благодаря не­большому весу и способности прилипать к частич­кам пыли, они легко разносятся воздушными пото­ками и потому им нет естественных преград на земле. Судите сами: некоторые виды грибов в спо­ровой форме и несколько видов аэробных бактерий были обнаружены в воздухе на высоте около 77 ки­лометров. Вот как далека от поверхности земли окраина жизни. Как видим, практически весь воз­душный океан нашей планеты пронизан жизнью.

То же, но с еще большим, быть может, правом можно сказать и о настоящем океане. Микробы об­наружены там как на поверхности, так и на наи­большей глубине, в самой, как говорится, его безд­не. Они способны существовать и в пресной воде, и в крепких рассолах, и в крайне кислых, и в ще­лочных растворах — практически везде, где есть вода в жидком виде и какие-либо питательные ве­щества.

Микробное население в целом всеядно. В чай­ной ложке огородной почвы присутствуют, как правило, все виды микроорганизмов, которые мо­гут разложить любое органическое вещество расти­тельного или животного происхождения. Способ­ности к «перевариванию» не раз демонстрирова­лись этими невидимыми существами на весьма необычных вещах. Так, известен случай, когда бы­ло «съедено» асфальтовое шоссе. Микроорганизмы поселяются и на электронном оборудовании, вы­зывая его порчу, и на тяжелых нефтеотходах. Они разрушают сталь, бетон, пластик, выводят из строя дренажные системы, вызывают оползни, поднимают на поверхность затопленные торфяники, вос­пламеняют хранилища угля, торфа, опилок, сена, зерна.

Да, они невидимы невооруженным глазом, но пусть эта невидимость не вызывает иллюзию их не­значительности, случайности, несущественности. Их масса только кажется неощутимой. Представь­те себе, что на каждом гектаре наших полей раз­гуливают один-два африканских слона! Такова их действительная живая масса в пахотном слое поч­вы. И для того, чтобы «потрясти мир», им недоста­ет одного — организации. Набор генов у них неве­лик — всего несколько тысяч у простейших бактерий (у человека — около миллиона). Это об­легчает размножение, но требует кооперации. Ни один отдельно взятый вид не является универсаль­ным. А кооперация между различными видами микроорганизмов, не имеющими общего управле­ния (как, например, центральная нервная систе­ма сложных организмов), недостаточно гибка и эф­фективна.

Отсутствие централизованной организации им заменяют другие «способности». В последнее вре­мя многие исследователи отмечают возрастание активности, агрессивности некоторых микроорга­низмов, ранее этим не отличавшихся. Это связыва­ют с изменением комплекса факторов, вызванных загрязнением среды. Возникла и все больше дает о себе знать проблема биоповреждений. Появился новый термин: биоповреждающий организм. Ущерб, исчисленный только по учтенным поте­рям от биокоррозии материалов, оборудования и т. д., достигает нескольких процентов от общего объема их производства. Из баков самолетов, тру­бопроводов, резервуаров с топливом выделены сот­ни разновидностей грибов, бактерий и дрожжей. Некоторые ранее безобидные для человека микро­организмы вдруг перешли в разряд опасных, вы­зывающих новые болезни.

Однако спустимся ближе к земле, к почве. Именно здесь, на так называемой дневной по­верхности (то есть освещаемой солнцем), со­средоточена основная масса микроорганизмов. Они наряду с ферментами придают почве ряд призна­ков, свойственных живому веществу, что позволяет рассматривать ее как живое тело. В основном мик­роорганизмы здесь обитают в виде колоний, групп клеток, прикрепившись к поверхности частиц. В незатопленных почвах всегда присутствуют гри­бы, среди которых встречаются и хищные. В поч­венных капиллярах, пустотах тонкие чувствитель­ные нити (гифы) гриба укладываются в виде пе­тель-ловушек, настороженных на нематод — микроскопических червей. Как только нематода заползает в ловушку, гифы гриба обхватывают жертву, прорастают внутрь ее тела и перекачива­ют содержимое в себя. Будничные драмы жизни постоянно происходят в этом темном, тесном, та­ком далеком от непосредственного наблюдения мире микробов, который во многом еще не изведан.

Основное средство борьбы с микробами — био­химическое. Микробы против микробов воюют с помощью антибиотиков. Это бесшумное мощное оружие весьма пригодилось и человеку. Большин­ство антибиотиков, следует заметить, получено из почвы. Однако и микроскопические организмы, в свою очередь, вполне доступны для потребления более крупными представителями микробного ми­ра из класса простейших. Эти простейшие ползают наподобие улиток по поверхности почвенных ча­стиц и просто слизывают, выедают всех, кто слабее или мельче их по размеру.

Наиболее зримые, наглядные проявления жиз­недеятельности болотных микроорганизмов мож­но наблюдать при всплывании затопленного торфа на искусственных водоемах и при оползневых про­цессах. Рассмотрим эти феномены подробнее.

При строительстве искусственных водохрани­лищ не всегда удается вывезти весь торф со дна их будущего ложа, и он остается под водой. А меж­ду тем деятельность микробов в затопленном тор­фянике продолжается, причем если более или ме­нее тепло, то выделяются газы. Мельчайшие пу­зырьки, состоящие в основном из метана и азота, с примесью углекислого газа и водорода, насыща­ют войлочное тело затопленного болота, как губку. Соединяясь в более крупные пузырьки и найдя се­бе выход, газ прорывается к поверхности. Летом за сутки с гектарной площади затопленного торфя­ника выделяется до десяти кубометров газов. Пу­зырьки придают торфу плавучесть и при достиже­нии некоторой величины подъемной силы, превышающей силы сцепления, торф всплывает. Некоторые болота, вернее уже торфа, всплывают сразу после затопления. Глубина воды при этом иногда превышает 15 метров.

Другая своеобразная «демонстрация силы» микроорганизмов — образование оползней. Вы скажете, причем здесь микробы? Ведь любой пере­увлажненный грунт проявляет способность течь, сдвигаться под действием нагрузок. Но не торопи­тесь, не так все просто. Оказывается, есть плыву­ны истинные и ложные. Ложные — те, действи­тельно, текут только при избытке влаги, но при ее сбросе тут же превращаются в обычный грунт. А вот истинные плывуны не поддаются такому укрощению, часто заставляя людей делать непо­мерно большую работу. К примеру, при строительстве котлованов под фундаменты зданий бывает так: грунт выбирают один раз, но вскоре отры­тый в полном объеме котлован заполняется новым, полужидким грунтом, поступающим из земли, словно дрожжевое тесто. Котлован отрывают сно­ва. Иногда грунт приходится выбирать до шести раз.

Советский исследователь В. В. Радина устано­вила первостепенную роль в этом явлении микро­биологического фактора. Оказывается, истинные плывуны часто связаны с торфяниками, из кото­рых некоторая часть органического вещества по­ступает в прилежащие к болоту грунты. Этого ко­личества пищи бывает достаточно, чтобы в грунте развились силикатные бактерии, выделяющие газ и слизи. Образуется полужидкая вспененная мас­са, часто пахнущая гнилью, которая и представ­ляет собой тот коварный истинный плывун, что способен заполнять выкопанные траншеи, колод­цы, котлованы или вытекать из-под уже построен­ных зданий.

Говоря о разрозненности, разобщенности мик­робов, нельзя не отметить, что у них все же есть единый дирижер, команду которого каждый мик­роб, где бы он ни находился — в погребе или ки­шечнике человека, в темных почвенных толщах или на летающих в воздухе пылинках, «услышит» всем своим крохотным существом. Этот дири­жер — Солнце. Земля, вернее, вся совокупность живых ее обитателей, словно единый гигантский гонг, как бы ждущий удара от Солнца. Вся био­сфера — своеобразный солнечный резонатор. Ак­тивность нашего светила задает Земле свой, непод­властный человеку и во многом пока непонятный ритм. В унисон с капризами солнечной активности колеблется, пульсирует, изменяется все живое. Установлено, что микроорганизмы — тонкий, чут­кий инструмент, улавливающий ход, течение про­цессов, происходящих в недрах Солнца. Усилива­ется его активность — тут же, как эхо, отклика­ются микроорганизмы: учащаются инфекционные заболевания среди людей, увеличивается опас­ность оползневых процессов, возрастает число слу­чаев саморазогревания торфа и многое, многое другое.

Итак, образование торфяного болота представ­ляет собой процесс, начало которого создают рас­тения, а продолжают микроорганизмы. Итог рабо­ты — торфяная залежь есть продукт всего комп­лекса условий. Так от растений — первичных двигателей биосферы — мы перешли к микроорга­низмам — маленьким властелинам органического вещества Земли. Теперь настало время приступить к основной цели нашего повествования — болоту.

Зарождение и рост болота

Биологи говорят: «Что верно для бактерии, то верно для слона», подчеркивая этим единство основных жизненных начал. Однако, что верно для болотного растения, не всегда верно для болота. Так, отдельные «смертные» растения в своей сум­ме создают особое, практически бессмертное тво­рение природы — болото, растущее, устойчивое, расширяющееся. Это медленное биологическое из­вержение — наглядное проявление феномена дав­ления жизни, стремления овладеть новым про­странством. И это существеннейшая черта не толь­ко болота, но и всего живого.

. Болота могут возникать и развиваться только в отсутствие ледяного покрова на земле, то есть в межледниковые периоды, а в тропиках и субтропиках — постоянно. Продолжительность межлед­никовий измеряется десятками тысяч лет. Мы жи­вем в послеледниковом периоде, который носит название голоцен. Начало голоцена: ледник отступает, край его медленно отодвигается к севе­ру с различной скоростью как по сезонам года (зи­ма — лето), так и по годам (теплый — холодный). Высвобождается из-подо льда земля, представляю­щая собой смесь песков, глин, валунов в самых разнообразных сочетаниях. Неравномерное таяние льда на неоднородной поверхности порождает пульсирующие водные потоки — прареки. Это ве­ликие реки древних ледников. Небольшими ручей­ками смотрелись бы на их фоне наши кажущиеся сейчас великими Волга и Днепр. Могучие потоки и прозрачные холодные озера на голой, без расти­тельности земле — вот утро послеледниковья. И на этот никем не занятый плацдарм высажива­ется десант Жизни — многочисленные и разно­образные зачатки, семена, споры, пыльца, плоды. Собственно, уже сам ледник, по крайней мере его окраинные, стаивающие части, нельзя назвать со­вершенно лишенными жизни. Жизнь проявляется и на самой его поверхности. Некоторые нетре­бовательные к условиям произрастания водоросли, конечно, могут уже здесь обитать. Но главный недостаток ледника — не столько низкая темпе­ратура, сколько отсутствие питательных веществ, пищевой вакуум.