9 місяців тому
Немає коментарів

Sorry, this entry is only available in
Російська
На жаль, цей запис доступний тільки на
Російська.
К сожалению, эта запись доступна только на
Російська.

For the sake of viewer convenience, the content is shown below in the alternative language. You may click the link to switch the active language.

В Крыму хотя бы раз в жизни бывал, наверное, каж­дый третий или пятый житель нашей страны. Летом здесь отдыхают сотни тысяч. Но те, кто проводит отпуск в Ялте или Евпатории, узнают лишь о курортах Крыма, а не о нем самом. Немногим больше дают и поездки в туристских автобусах. Надо не один год побродить по горным тропам в стороне от шоссе и дорог, чтобы иметь право говорить об этом удивительном крае как о чем-то знакомом.

На одной восьмисот шестидесятой части территории СССР находятся три резко различающиеся ландшафтные зоны. На севере — степи, продолжение бескрайних про­сторов Левобережной Украины, пожалуй, даже ухудшен­ный вариант степей, ибо реки и колодцы там напере­чет. Некоторые места на Керченском полуострове напо­минают скорее Казахстан — скудостью растительности, солоноводностью, тяжелой летней жарой. Унылы и гли­нистые берега Азовского и Черного морей. Они не бле­щут красками. Вода мутная, лиманы густо заросли травой.

На юго-западе — горы. Вдоль их отрогов проложили русла быстрые мелкие речки — Зуя, Салгир, Булганак, Альма, Бодрак, Кача, Бельбек, Черная. Открытые скаль­ные плато чередуются с зелеными плодородными доли­нами.

И наконец, на юге, между обрывами Яйлы — первой гряды Крымских гор — и кромкой моря тянется узкая полоса благодатной земли — земли солнца, причудливых скал, садов, виноградников, песчаных и галечных пляжей.

Археологических Крыма тоже три. Северный, как и степная Украина,— царство курганов. Остатки древних поселений встречаются около них редко. Только иногда где-нибудь у пересыхающих речушек удается найти следы временных стоянок первобытных охотников. В бронзовом и железном веках этот район превратился в пастбище, Владельцы стад, обитавшие в легких кибитках, и похо­ронены под насыпью курганов.

В горах, напротив, бросаются в глаза не старинные могилы, а жилища в естественных и искусственных пе­щерах, крепостные стены и башни на мысах плато. Из­редка попадаются и курганы, но, как правило, кладби­ща имели тут другой облик — это захоронения в камен­ных ящиках, плиты которых выступают из земли, или могильники без всяких признаков на поверхности.

На Южном берегу внимание археологов привлекают остатки античной и средневековой культур — руины го­родов, основанных древнегреческими колонистами, суще­ствовавших и позднее — в римское время и византийскую эпоху.

Минуем, подобно большинству путешественников, степ­ной Крым и приглядимся к памятникам, характерным для его горной части и Южного берега.

Реки, постепенно углублявшие свои долины, потоки воды, сбегавшие с плато после дождей, и особенно вы­ветривание образовали по обрывам Крымских гор сотни пещер, гротов, скальных ниш и навесов. Эти природные убежища в течение тысячелетий использовались людьми под жилье, временное и постоянное. Потолки пещер за­копчены дымом бесчисленных костров, пол выстлан тол­стым пластом слежавшегося кизяка. На восточной окраи­не Бахчисарая и сейчас сохранились дома, пристроенные к карнизу известняков. Крыша и длинная внутренняя стена у таких домов естественные, скальные.

Раскопки под навесами обычно выявляют следы неод­нократного заселения. Самые нижние — древнейшие слои с археологическими находками относятся к мустьерской стадии палеолита, к периоду, отделенному от нас мини­мум 40, а то и 100 тысячами лет. Первое поселение этого времени в Крыму открыл К. С. Мережковский в 1880 г. в Волчьем гроте к северу от Симферополя. С тех пор скоро уже век не прекращаются исследования крымского палеолита. В 1952—1956 гг. мне довелось принимать в них участие. В конце первого сезона мне повезло: в при­городе Бахчисарая, вСтароселье, я наткнулся на обшир­ный навес с мощным слоем мустьерской эпохи и воз­гордился неимоверно. Еще бы — нашел памятник под но­сом Бахчисарайского музея, всего в трех километрах от него и в 150—200 метрах от исхоженной толпами архео­логов дороги к филиалу музея — пещерному городу Чу­фут-Кале. Отрезвление настало быстро. Через несколько лет с реки Альмы геолог-любитель привез выразительную коллекцию кремневых орудий. Он собрал ее в полутора километрах от второй отысканной мною мустьерской сто­янки. При разведках я не дошел до этого пункта сов­сем немного. Не удивлюсь, если и рядом со Старосельем я что-нибудь пропустил. Занятый с утра до вечера на раскопе чертежами, записями, упаковкой кремней и ко­стей, я успел детально осмотреть далеко не все окрест­ности поселения. Поэтому я не верю в недавно опубли­кованные расчеты: в Крыму-де зафиксировано столько-то палеолитических стойбищ и больше найдено не будет, жило на каждом примерно столько-то человек, на всем полуострове, следовательно, столько-то (автор этой статьи и перед началом моей экспедиции жалел, что я буду зря терять время,— Крым известен вдоль и поперек: а за пять лет разведок число мустьерских стоянок удвоилось). Нет, Крым отнюдь не исчерпан в археологическом отно­шении, он сулит еще множество неожиданностей.

В любой небольшой балочке, ответвлении той или иной долины может таиться пещера с интереснейшей сто­янкой. День за днем ходишь под скальным уступом («под сколами», как говорят в Крыму), осматриваешь навес за навесом, то тут, то там закладываешь пробный раскоп-шурф, а к концу полевого сезона убеждаешься, что кру­тился на крошечном пятачке и нужны десятилетия, пре­жде чем будет проверена вся долина.

Слово «пещера» вызывает у нас представление о тем­ном коридоре, уходящем в глубь горы, о сталактитово-сталагмитовом лабиринте вроде того, по которому блуж­дали Том Сойер и Бекки Тэчер. Между тем древние люди не любили такие холодные, сырые и мрачные провалы в земле. Находок в них или не бывает, или они очень своеобразны. На Чатырдаге в коридорной пещере Бин­баш-Коба почти на поверхности в беспорядке лежали че­ловеческие кости, а около них — металлические пряжки и другие средневековые предметы. Согласно легенде в период каких-то междоусобиц тут скрывались жители од­ной деревни и все они погибли от голода или задохну­лись в дыму костров, разведенных врагами у входа. Мо­жет быть, это и так, а может быть, в средние века в пещере просто хоронили покойников. Любопытны и кар­стовые колодцы, заполненные костями животных,— ско­рее всего, святилища скотоводов. Судя по черепкам, най­денным вместе с костями, эти жертвы принесены в конце бронзового — начале железного века.

Для своих стоянок первобытные люди выбирали не­глубокие и хорошо освещенные солнцем гроты и навесы, иногда совсем маленькие. Длина навеса в Холодной бал­ке в верховьях Булганака всего 7,5 м. Только опытный археолог-разведчик мог выявить эту стоянку. Любой дру­гой прошел бы мимо ничтожной скальной ниши.

Топография большинства пещер такова: плато обры­вается ко дну долины отвесной стенкой. К ней и приуро­чены навесы и гроты, расположенные в один или несколько этажей. Ниже идет более пологий склон, покрытый щебенкой и поросший кустарником.

Вскарабкавшись по склону к выходам известняков, вы неторопливо движетесь вдоль извилистого края плато и внимательно осматриваете все углубления в скале. На­дежды сменяются разочарованиями. В средние века или столетие-два назад многие навесы приспособили под жи­лье и загоны для скота, вычистили и скинули вниз все накопившиеся на полу отложения. Но вот на склоне вы заметили осколок кремня или кость, пролежавшую в земле так долго, что она минерализовалась, «фоссили­зировалась», стала очень тяжелой. Значит, надо насто­рожиться, определить, откуда попали на склон эти пред­меты, и искать подходящее место для шурфа. Нередко пол навеса покрыт травой и найти ничего не удается, и все-таки, если грот сухой, солнечный, лучше не жалеть сил и в очередной раз взяться за лопату.

Порой слои с палеолитическими орудиями лежат не­глубоко, в Староселье — сразу же под дерном. Видимо, кое-где природная обстановка за несколько десятков тысячелетий изменилась меньше, чем можно было бы поду­мать, и в первобытную эпоху берега некоторых долин выглядели почти так же, как теперь. Но так бывало не везде. Горы разрушались, навесы обваливались, а земля, смывавшаяся с плато, маскировала их следы. Появились «погребенные пещеры». Отыскивать их, конечно, гораздо труднее, чем обыкновенные. На Альме мне посчастливи­лось найти такую пещеру. Кремневые орудия, поднятые на склоне, показывали, что где-то рядом должна быть мустьерская стоянка. В стороне виднелись гроты с более поздними слоями, но непосредственно над местом находок полосу известняков закрывал оползень. Мы удалили зем­лю и расчистили огромный блок известняка, отделенный трещиной от коренной скалы. Один угол камня откололи с помощью стальных клиньев и молота и добрались до нетронутого культурного слоя — окраины древнего стой­бища, закрытого обвалившимся карнизом навеса.

Раскопки пещер — дело тяжелое. Отложения их со­стоят из щебенки и камня — плиток, из года в год от­слаивавшихся от скального потолка и накапливавшихся на полу. Лопата и нож для этого грунта не годятся. Приходится прибегать к кирке, но тогда возникает опас­ность разбить хрупкие кремни и кости. Работа идет мед­ленно. Крупные камни, лежащие в слое, дробят кувалдой и клиньями, иногда взрывают, иногда оставляют на под­порках и работают под ними. Часто слои залегают не гори­зонтально, а с наклоном ко дну долины, соответственно ступеням скального дна, изгибаясь в зависимости от на­громождений обвального камня или промоин, и сцемен­тированы известковым натеком. Разобраться в последо­вательности наслоений из-за этого очень непросто. И хотя палеолитические стоянки невелики по размеру, так что, казалось бы, их можно быстро раскопать целиком, на это уходит несколько полевых сезонов. Только две-три крым­ские пещеры исследованы на всей их площади.

Проезжая по шоссе Бахчисарай — Ялта мимо Сюрень­ских навесов на реке Бельбек, изученных приблизитель­но на одну треть, стоит задержаться на минуту и по­смотреть на стенки раскопов. Вы увидите разрез типич­ных для пещеры слоев золы, кизяка, щебенки, обвалив­шиеся блоки известняка. В белой каменистой толще заметны обломки костей и кремни, брошенные и потерян­ные палеолитическими людьми 15—25 тыс. лет назад.

Кропотливая работа в пещерах обогатила археологию, антропологию и историю важными наблюдениями и откры­тиями. В гроте Киик-Коба на реке Зуе найдены останки двух неандертальцев. Для одного из них в скале выдол­били могилу. Это древнейшее захоронение на территории СССР. Из мустьерского слоя в Староселье извлечено ко­лоссальное число — свыше 60 тыс.— костей дикого осла. Его современные родичи — быстроногие животные. В мо­мент преследования они несутся со скоростью, недоступ­ной кавалерийской лошади. На палеолитических стоянках Русской равнины совсем нет костей осла: охотиться на него на открытых просторах у загонщиков не было воз­можности. Каким же преимуществом обладали крымские неандертальцы? Вероятно, они использовали пересеченную местность, выслеживали, когда стадо спускалось с плато вниз на водопой, перекрывали выходы из долины и, за­жав табун в скальной теснине, истребляли его. Так добывали осла-кулана казахи на берегах Аральского моря в XIX в. Очевидно, люди раннего палеолита были спо­собны разработать весьма сложную тактику охоты. В поз­днепалеолитических и мезолитических поселениях Шан-Коба, Замиль-Коба, Черкес-Кермен интересны скопления раковин сухопутных улиток. Обитатели стоянок собира­ли их в дополнение к охотничьей добыче, ссыпали в спе­циальные ямки, раскладывали сверху костер, а потом высасывали из раковин чуть запеченное сочное мясо мол­люска.

Кроме естественных пещер в Крыму немало и искус­ственных — вырубленных в известняке комнат, хозяй­ственных помещений, христианских храмов и монасты­рей. Они всегда связаны с укрепленными поселениями на высоких ровных плато. Таковы Мангуп-Кале, Эски-Кермен, Чуфут-Кале,Тепе-Кермен, Качи-Кальон, Бакла, Челтер, Шулдан, Инкерман в юго-западной части Крыма. Вверху на плато располагались улицы с обычными до­мами, ниже, иногда в два-три этажа, тянулась цепочка помещений, высеченных в скале. Количество их значи­тельно — в одном Эски-Кермене не меньше 350. Верхние дома разрушились, растащены на строительный материал, затянуты землей, заросли кустарником, нижние — опусте­ли, но видны так же ясно, как и в былые времена. Из-за этого и сложилось представление об особых «пе­щерных городах». С удивлением рассказывал о них священник Иаков, побывавший вместе с русским послом Дво-рениновым в Инкермане в 1634—1635 гг.: «Около же тех церквей жития в горах подобно стрижем, камора об ка­мору, высоко и низко на полверсты и больши»1.

Первые путешественники по Крыму терялись в догад­ках, что это за странные города. К концу XVI в. жизнь в них уже замерла. В Эски-Кермене посол польского ко­роля Стефана Батория к крымскому хану Мартин Бронев­ский застал в 1578 г. лишь руины и после расспросов отметил в своем дневнике: они «так древни, что ни тур­ки, ни татары, ни самые греки не знают названия их»2.

В XVIII и XIX вв. предположения о происхождении пещерных городов отличались предельной фантастично­стью. Ездивший по Крыму в 1784 г. барон Тотт из Ам­стердама решил, что они возникли в глубочайшей древ­ности, еще тогда, когда между отрогами гор плескалось море. На это якобы указывают кольца для привязыва­ния лодок, выдолбленные в скалах. Русский генерал Козен в 1828 г. рассматривал искусственные пещеры как жи­лища дикарей-троглодитов. Эта теория держалась до кон­ца XIX в.

На начальном этапе развития археологии разновре­менные памятники прошлого воспринимали в одной пло­скости. Поэтому захоронения в каменных ящиках назы­вали дольменами и считали могилами людей, живших в пещерных городах, а те и другие приписывали кимме­рийцам — древнейшему известному нам по имени народу Причерноморья. Лодки этих мореплавателей причаливали будто бы прямо к Чуфут-Кале или Качи-Кальону. Трудно сказать, просочились ли эти представления в народные легенды из книг, или, наоборот, народные предания от­разились в литературе, поеще в 1952 г. я слышал о кольцах для кораблей от землекопов, работавших в Ста­роселье. Мне показали кольца у Чуфут-Кале. Они дейст­вительно служили для привязывания, но не кораблей, а домашнего скота.

Сейчас, после работ многих историков и археологов, мы знаем о пещерных городах гораздо больше и судим о них вернее — опираясь на материалы раскопок и ана­лиз письменных источников. Это памятники не далекой первобытной эпохи, а сравнительно близкого к нам вре­мени — развитого средневековья, когда природная обста­новка в Крыму была примерно такой же, как теперь. Крепости стояли не над морем, а над речными долинами. Основаны они где-то около VI в. н. э. и существовала до XIV—XV вв. По мнению одних ученых, эти укрепле­ния построены византийцами для прикрытия крупного причерноморского центра Херсонеса от набегов степных кочевников. По мнению других, это феодальные замки независимых от Константинополя княжеств, созданных местным крымским населением, потомками сарматов и алан, и пришельцами — готами.

Бродя по пещерным городам, мы убеждаемся, что жили в них, конечно, не дикари. В ряде пунктов со­хранились участки мощных оборонительных стен с баш­нями, следы водопроводов, осадные колодцы, в некоторых подземных церквах уцелели фрагменты фресок XII— XV вв., выполненных в византийской манере, а иногда не без влияния Ренессанса. Сурово глядит на нас пророк со стены скального храма в Мангуп-Кале, скачут воины-копьеносцы на фресках Эски-Кермена, застыли, чуть скло­нившись, дароносцы.

Пещерные города неизмеримо эффектнее, чем перво­бытные стоянки в гротах и под навесами. Там вы попа­даете в какое-то полузвериное логово, где из земли тор­чат только кремни и обломки костей. Тут вас окружа­ют руины домов с каменными фундаментами, улицы, пере­крестки, дороги, ведущие к воротам, храмы, украшенные искусной росписью.

Многое в пещерных городах мы разгадываем без тру­да: в этих ямах, выдолбленных в скале, хранилось зерно, эти желобки и канавки — часть давильни на усадьбе ви­нодела. Иное, вероятно, трактуем произвольно. Популяр­ный экскурсионный объект в Чуфут-Кале — так называе­мое судилище — большое мрачное подземное помещение. Назначение его, однако, отнюдь не ясно. Возможно, это всего-навсего подвал-склад для каких-то припасов. Но на­звание «судилище» очень ему подошло. Под его сводами слышится отзвук глухих голосов мужского хора из «Аи­ды»: «Изменил — умрет».

Для укреплений всегда выбирали точки, господство­вавшие над местностью. Поэтому обзор из пещерных го­родов великолепный. Под Эски-Керменом веером раскину­лись десятки балок. Среди них возвышаются другие го­рода — Качи-Кальон, Тепе-Кермен, Чуфут-Кале, а за ними на горизонте видны уже степи. Из Мангуп-Кале, глядя на запад, можно различить море у Инкермаяа, а обер­нувшись на юг,— увидеть чуть ли не всю главную гряду Крымских гор с несколькими крепостями того же княже­ства, носившего название Феодоро. Контраст между тес­ными, низкими, холодными пещерными комнатами и раз­бегающимися внизу куда-то далеко-далеко, залитыми солн­цем, цветущими долинами — для меня одно из ярчай­ших крымских впечатлений.

Еще большее волнение испытал я у ворот Чуфут-Кале. К ним из балки Майрам-Дере поднимается дорога, проложенная при постройке укреплений. Колеса сотен телег, въезжавших в город этим путем, начиная с VI в. прорезали в скале глубокие колеи. Они-то и помогают с особой силой, почти физически ощутить прошедшие столетия. Удивительно — в соседней долине прячется стоянка Староселье, которой не полторы, а по меньшей мере 30 тысяч лет. Я сам копал ее и подчас находил кремни и кости там, где их оставили неандертальцы, но почувствовать древность столь же осязаемо, как в Чуфут-Кале, не смог ни разу. Должно быть, это чувство рождается в том случае, когда перед нами результат очень медленных изменений. Древность отдельного орудия, со­суда, очага не осознается, ибо в них не запечатлен про­цесс сложения чего-то большого из многих и многих ма­лых накоплений. Вспоминается рассказ Сурикова Макси­милиану Волошину об ассирийских статуях человекобы­ков в Британском музее. Художник читал, что им две с половиной тысячи лет, но поверил в это, лишь взгля­нув на копыта чудовищ, сглаженные ногами посетителей Ниневийского дворца3. Вспоминаются и стихи Бунина «Помпея». Поэт признается, что «все перезабыл — и где кто жил и где какая фея» и помнит «только римские следы, протертые колесами в воротах»4.

Инкерман стоит совсем уже близко от моря. У подно­жия этого пещерного города лежит самый короткий путь из Симферополя на побережье — к Севастополю. Вторая дорога — более длинная, но и более красивая — идет из Бахчисарая на Ялту мимо Ай-Петри. Оттуда открывается широкая и радостная панорама Южного берега, особенно чарующая и неожиданная после безжизненной плоской поверхности Яйлы с ее скудной растительностью и одно­образным серо-желтым колоритом. К востоку вьются че­рез горы другие пути — на Алушту мимо Чатырдага, на Феодосию, на Керченский полуостров. Мы на берегах Понта Евксинского, в течение тысячи лет составлявших часть античного мира.

Знакомые хотя бы по фотографиям с афинским Акро­полем и римским Колизеем, мы невольно ищем руины таких же величественных построек. Но тщетно. Все во­круг гораздо беднее, прозаичнее. «Морем приехали мы в Керчь,— писал Пушкин брату Льву.— Здесь увижу я развалины Митридатова гроба, здесь увижу я следы Пан­тикапеи,— думал я.— На ближней горе, посреди кладби­ща, увидел я груду камней, утесов, грубо высеченных, заметил несколько ступеней — дело рук человеческих. Гроб ли это, древнее ли основание башни — не знаю. За несколько верст остановились мы на Золотом холме. Ряды камней, ров, почти сравнившийся с землею,— вот все, что осталось от города Пантикапеи. Нет сомнения, что много драгоценного скрывается под землею, насыпан­ной веками. Какой-то француз прислан из Петербурга для разысканий, но ему не достает ни денег, ни сведе­ний, как у нас обычно водится»5.

Разочаровывает древний Пантикапей и тех, кто быва­ет в Керчи в наши дни. Чем это объяснить? Во-первых, и Пантикапей, и прочие города Причерноморья — не Афи­ны, не Рим, а сугубо провинциальные центры, форпосты античной культуры на границе с варварской периферией. Во-вторых, все они сильно пострадали в период пере­селения народов, татарского нашествия и других войн за господство над крымской землей. «Было бы полезно сне­сти башни и стены одного необитаемого места, которое называется Херсонес… чтобы турки не заняли его»,— говорилось в инструкции 1472 г. генуэзскому консулу в Кафе (Феодосии)6. Города запустели, дома сгорели, раз­валились, но на долю археологов все равно пришлось бы пемало, если бы позднее руины постоянно не растаски­вали на строительство. В поисках хорошего камня не­редко перерывали и землю. Так в культурном слое по­явились крайне огорчающие археологов «перекопы»— следы ям, идущих с поверхности и нарушающих большие участки древних отложений. Вместо цельной картины уче­ные получили лишь фрагменты.

Рассказ Пушкина относится к 1820 г. К этому времени строительство русских городов Севастополя, Керчи, Фана­горийской крепости уже сказалось на облике Херсонеса, Пантикапея, памятников Таманского полуострова — всег­да тесно связанного с Крымом «Азиатского Боспора». А когда-то и по ту, и по другую сторону пролива мож­но было найти не только «груды камней» и «несколько ступеней». «Тмутараканский болван», фигурирующий в «Слове о полку Игореве»,— скорее всего, какая-то антич­ная статуя, уцелевшая на берегах Черного моря до XII в. Древние скульптуры сохранялись на Тамани и в пушкин­скую эпоху. О них писали тогда И. А. Стемпковский и П. П. Свиньин. Привыкшие к бедности античного При­черноморья, археологи усомнились в этих известиях, но архивные документы подтверждают, что полтора столетия назад подобные находки были еще возможны.

Итак, надо обратиться к «драгоценностям, скрываю­щимся под землею». Упомянутый Пушкиным француз Дюбрюкс, керченский градоначальник Стемпковский и другие их современники положили начало археологиче­скому изучению древнегреческих городов Крыма, успеш­но развивающемуся и поныне. «Сведений» не хватало, пожалуй, только первому поколению этих археологов, но в средствах на раскопки нуждались все без исключения. Дюбрюкс отправлялся на поиски памятников под Кер­чью с ломтем черного хлеба в кармане и лишь изредка позволял себе купить солдатского табаку.

Меж тем города, где жили тысячи людей, требуют рас­копок иного масштаба, чем пещеры, заселенные двумя-тремя десятками. Убежище под скалами за пять—семь лет можно исследовать полностью, восстановив все детали жизни охотничьего лагеря. Там все просто: стенка из камней загораживает вход от ветра, за ней очаг, место обработки кремня. Площадь античных городов очень зна­чительна. Раскопки на их территории напоминают була­вочные уколы. Археологи предпочитают поэтому копать сразу в нескольких точках, получая представление об ис­тории центра и окраин, порта и крепостных стен.

Дело осложняется тем, что города существовали долго, культурный слой в них нарос мощный — до 6 м, одни здания разрушались, на их развалинах возводились дру­гие, потом — третьи, четвертые, жилые кварталы насту­пали на древние кладбища и, наоборот, могилы рыли во дворах запустевших усадеб. В пределы раскопа чаще все­го попадают только куски построек разных эпох. Расширяя его, можно иногда расчистить целиком фундамент какого-либо древнего дома, но это не означает, что с той же полнотой удастся узнать и о жилищах предше­ствующего времени. Планы домов на разных этапах жиз­ни города не совпадали, и под поздним зданием неми­нуемо вылезут лишь углы более ранних сооружений. Необходимы долголетние изыскания, чтобы хоть в малой мере воскресить облик античного полиса, даже самого захолустного. Специалисту для этого довольно фрагмента, намека. Рядовому посетителю нужно что-то более цель­ное и ясное.

Этому требованию в Крыму отвечает один Херсонес Таврический. Здесь раскрыты длинные участки улиц с фундаментами домов. На фоне моря хорошо смотрятся белые мраморные колонны, поднятые из земли, вновь поставленные на свои базы и увенчанные капителями. Правда, в Херсонесе жизнь продолжалась и в византий­скую эпоху, и большинство открытых для обозрения по­строек именно этого времени. И все же дух античности тут уловить нетрудно. Мы увидим мозаику на полу бани I в. до н. э. Из мелкой морской гальки выложены фи­гуры купальщиц. Недавно, уже после войны, неподалеку выявлены остатки театра, построенного в III в. до н. э.,— часть орхестры, отделенной барьером от театрона со скамьями. Здание простояло семь столетий и четырежды перестраивалось. Вмещало оно до 3000 человек. Найден­ные поблизости куски мрамора с высеченными на них текстами оказались фрагментами надписей, посвященных театру, драматургам, актерам. Усевшись на каменную скамью и глядя на сцену, можно представить себе ак­теров в масках, произносящих слова суровых трагедий Софокла и Еврипида, язвительных комедий Аристофана. Другая недавняя замечательная находка — надгробия, об­наруженные в городской стене. Херсонес основан в V в. до н. э. выходцами из города в Малой Азии Гераклеи Понтийской. Уже в IV—III вв. его обвели каменной стеной. На протяжении последующих 2 тысяч лет укреп­ления города не раз ремонтировали. При этом исполь­зовали и камни с заброшенных кладбищ. На одной из плит, замурованных в стену, превосходно сохранилась живопись. Вспомним, что о греческом искусстве мы су­дим главным образом по скульптуре и архитектуре. Имена прославленных художников — Апеллеса, Полигнота — известны по письменным источникам, но произведения этих мастеров исчезли безвозвратно. Голова юноши из Херсонеса, задумчиво смотрящего куда-то мимо нас, в пространство,— редчайший памятник греческой живопи­си IV в. до н. э.

Благодаря упорным многолетним раскопкам Херсоне­са мы познакомились пусть с не очень яркой, но все же достаточно впечатляющей картиной жизни античного го­рода. По-своему освещают ее и раскопки некрополей, окружающих Херсонес и другие причерноморские города. Особенно велики и лучше всего исследованы они около Керчи. Жителей Пантикапея хоронили обычно в простых могилах, но для богачей сооружали каменные склепы и расписывали их изнутри. Эти росписи также очень инте­ресны для истории античной живописи. Зарытые вместе с покойником великолепные ювелирные изделия, распис­ные вазы и прочие образцы эллинского прикладного ис­кусства украшают ныне залы Эрмитажа.

Раскопки некрополей — наиболее быстрый способ по­полнения музейных коллекций, но теперь археологи не так, как раньше, гонятся за эффектными находками. В первую очередь ученые мечтают воссоздать жизнь древних людей, все стороны их хозяйства, быта, социаль­ного строя. Поэтому открытие каких-нибудь античных рыбозасолочных цистерн для них важнее, чем могила, усыпанная золотом.

Самых значительных успехов достигли в этой области археологи Херсонесского музея. Еще в XVIII в., вскоре после присоединения Крыма к России, топограф Анания Строков снял план Гераклейского полуострова и обозна­чил к северу от Херсонеса границы древних полей, четко выделявшиеся тогда на поверхности. С тех пор часть границ была стерта, но кое-что уцелело до наших дней. Отталкиваясь от карты Строкова, изучением этих земле­дельческих усадеб — клеров занялся С. Ф. Стржелецкий. Всего он обследовал около 400 клеров по 27—30 га каж­дый. В плане они представляют собой вытянутые прямо­угольники, отгороженные друг от друга невысокими ка­менными стенками. Внутри — более узкие и низкие ка­менные линии, а между ними ряды лунок для посадки винограда. Расчищая землю перед посевом, жители Хер­сонеса и его окрестностей выбирали камни и складывали их вдоль межей и границ участков. В образовавшихся благодаря этому канавках-желобках после дождей и по­лива надолго задерживалась вода, что было важно для получения хорошего урожая. Возникли клеры не позже IV в. до н. э. Эти невзрачные каменные гряды поразили меня даже сильнее, чем мозаики и театральные скамьи Херсонеса. О духе античности тут не думаешь, но ка­жется, что ты видишь фигуры древних земледельцев, склонившихся над своими делянками. Результаты труда людей, умерших 2 тысячи лет назад, зримы, осязаемы.

Не менее живо ощущается прошлое и в других местах Крыма. Невдалеке от пионерского лагеря Артек обнару­жены руины средневекового поселения. Оно погибло в XV в., когда с ближайшей горы на дома обрушился ог­ромный оползень. И вот из-под обвалившихся глыб камня пробились, поднялись инжир, оливки, виноградные лозы, крупноплодная рябина — юные побеги растений, возде­лывавшихся первыми обитателями Артека. Тысячелетние ореховые деревья у села Улу-узень, деревья со следами прививок на горе Басман, одичавший виноград, часто встречающийся в крымских лесах,— все это остатки древ­них садов около давно заброшенных деревень. Так, мы понимаем, что наши далекие предки оставили не только рвы, заплывшие землей, не только безымянные могилы, порой попадающие под ковш экскаватора, но и большое культурное наследие. Виноградарство, садоводство Крыма имеют многовековые традиции. Кисть «муската» или «дам­ских пальчиков», купленная на базаре где-нибудь в Мис­хоре, быть может, потомок лозы, посаженной на берегах Понта Евксинского эллинами, приплывшими из Гераклеи или Милета.

Древность в Крыму дает о себе знать на каждом шагу. Памятники старины без труда можно отыскать близ любого села. Они очень разные. Благодатный край и в прошлом привлекал пришельцев со всех концов света. Тут и стоянки палеолитического человека, и могильники из каменных ящиков эпохи бронзы, скифские городища и средневековые пещерные монастыри, античный театр и генуэзские крепости, византийские базилики и турецкая мечеть, курган со склепом, расписанным греческим ху­дожником, и мусульманский мавзолей — дюрбе. Железные двери с отделкой в стиле Ренессанса — творение Алевиза Фрязина, плененного крымским ханом на пути в Москву (там ждала его постройка Архангельского собора в Кремле),— мирно соседствуют здесь с минаретом и ком­натами, украшенными хрустальными люстрами русской работы. Обширнейшее караимское кладбище расположи­лось у подножия Чуфут-Кале. Каменный столб-миля, по­ставленный при путешествии Екатерины II по Крыму, стоит у ворот ханского дворца в Бахчисарае. Идя от памятника к памятнику, словно листаешь страницы летописи, охватившей длинный ряд тысячелетий.