10 місяців тому
Немає коментарів

Sorry, this entry is only available in
Російська
На жаль, цей запис доступний тільки на
Російська.
К сожалению, эта запись доступна только на
Російська.

For the sake of viewer convenience, the content is shown below in the alternative language. You may click the link to switch the active language.

И вот, двигаясь с юга на север, мы вступаем в лесную зону, в те края, где стоят Москва, Ленинград, Новгород, Псков, Ярославль, Владимир, края, кажущиеся нам самы­ми русскими, хотя в действительности в большинство из этих мест славяне проникли относительно поздно.

Я родился и прожил всю жизнь в Москве, и поэтому ближе всего моему сердцу именно центральная полоса России, а не районы моих полевых работ — Крым, Кав­каз и Приазовье, не далекие азиатские просторы, куда я порой заезжал, чтобы посмотреть на незнакомые древ­ности, на Ангару и Амударью, на Туву или Тихий океан. В наших краях все представляется мне идеально соот­несенным с человеком: эту реку при желании я смогу переплыть, на этот холм — без труда залезть, от одного села до другого — неторопливо пройти пешком. Конечно, есть своя прелесть и в горных хребтах со снежными вер­шинами, неодолимо влекущими к себе, сулящими острое чувство опасности, гордую радость победы. Прекрасны и спокойное раздолье Волги под Астраханью, и стремитель­но-бурный Енисей в «Саянской трубе». Суровый пафос охватывает вас в пустыне с ее безлюдьем, караванами вер­блюдов и оазисами у колодцев. Но только в среднерус­ском смешанном лесу природа меня не подавляет, а дает ощущение покоя, ясности, просветленности.

Памятники старины не блещут здесь красками. Тут нет ничего похожего на омытые морем мраморные руины Херсонеса, на бирюзовые порталы мечетей и мавзолеев Самарканда и Бухары. Но не меньше волнуют нас и скромные по облику создания русского зодчества. Воз­носятся к небу шатры деревянных церквей, так гармонич­но вписывающиеся в зубчатый контур хвойного леса (для того чтобы полюбоваться на них, не обязательно путешествовать в Кижи — можно за один день добраться из Москвы до погоста Пески к югу от Волоколамска). Кря­жисто, словно воины, стоят па берегах Волхова и Вели­кой строгие одноглавые храмы с покрытием в виде шле­ма, с безупречно найденными пропорциями. Ничто не сравнится с задушевностью таких вроде бы совсем про­стеньких построек, возвышающихся над малыми речками, как Покров на Нерли, на пологих холмах, как псковский Василий на горке, или на мысах, как новгородский Иоанн Богослов в Радковицах. Плавные очертания церковных абсид и куполов повторяют мягкие линии, свойственные окружающему ландшафту — равнине, сглаженной вели­ким ледником. То же умение передать скупыми средства­ми удивительно многое воплотилось и в классических формах старых усадеб. Их белые колонны, по меткому выражению И. Э. Грабаря, на редкость подошли к рус­ским березкам.

Не знаю, прав ли я, но получившие широкую попу­лярность церкви XVII столетия со всеми их кокошника­ми, гирьками, бочками, изразцами, фигурным кирпичом, мелкими, хилыми главками-луковицами, наставленными в невероятном количестве,— все это многословное, декора­тивное, чисто внешнее московское узорочье, на мой взгляд, чуждо природе лесной полосы и культуре ее на­селения.

Но этот молодой, верхний слой памятников лишь ча­стично в компетенции археологов. В их ведении пласты куда более глубокие.

На протяжении тысячелетий основным строительным и поделочным материалом в лесной полосе было, есте­ственно, дерево. Эта особенность нашего прошлого неод­нократно подчеркивалась в русской литературе — и исто­риком С. М. Соловьевым, противопоставлявшим деревян­ную Русь каменному Западу, и писателями, повествовав­шими о жизни крестьянина, начинающейся в плетеной из луба люльке и кончающейся в сосновом гробу. Эти рассуждения чересчур категоричны. В Центральной Рос­сии достаточно часто мы видим массивные вековые стены кремлей и монастырей. Москва недаром прозвана белока­менной. Резное убранство владимиро-суздальских хра­мов — одна из ярчайших страниц в истории русского зод­чества. Но если говорить не о позднем времени — пред- и послемонгольском, о массовых явлениях, а не о парадной архитектуре соборов, вывод о колоссальной роли дерева в быту обитателей лесной полосы придется при­знать правильным. А это ставит археологов в крайне тя­желое положение. Ведь и в глинистой и в песчанистой почве бревна и доски сгнивают очень быстро. Нужна ис­ключительная влажность грунта, такая, как на террито­рии Новгорода Великого, чтобы получить исчерпывающе полное представление о жилищах и утвари далекого про­шлого.

Раскопки на площади пострадавшего в военные годы областного центра раскрыли целые кварталы средневеко­кого Новгорода: настилы улиц, перекрестки их (сопостав­ление с письменными источниками позволило отождест­вить выявленные улицы с Великой, Холопьей и Косьмо­демьянской), примыкающие к ним обширные усадьбы. На­стилы периодически подновляли, и в разрезе раскопов видно свыше тридцати перекрывающих друг друга вымо­сток. Под ними идут выдолбленные бревна, принятые сперва за древнейший водопровод, но потом оказавшиеся дренажными трубами, служившими для осушения боло­тистой почвы города. Среди этих строительных остатков на каждом шагу попадаются всевозможные деревянные вещи: чаши, ложки, бочки, сапожные колодки, лопаты, грабли, коромысла, даже столь редкостные предметы, как гусли или клетка для птиц. Пользовались новгородские ремесленники преимущественно сосной и елью, в мень­шей мере — кленом, ясенем, березой и дубом.

Примерно та же картина еще в двух-трех русских го­родах — Старой Ладоге, Белоозере. Благодаря этому ар­хеологам удается восстановить материальную культуру X—XV вв. вплоть до мельчайших деталей. Но для пред­шествующего времени, как для славянских, так и для бо­лее ранних памятников, наши знания о дереве совершен­но отрывочны.

Всего в пяти-шести пунктах на огромном простран­стве лесной полосы при разработке торфяников обнару­жены следы первобытных свайных поселков. Они раско­паны в Латвии, Белоруссии, Псковской и Ярославской об­ластях. На Вологодчине при слиянии рек Перечной и Модлоны изучен поселок II тыс. до н. э. Он распола­гался не над водой, как некогда реконструировали свай­ные жилища Швейцарии, а на низком сыром берегу. В эту зыбкую почву были вколочены сваи, на них был сделан настил, а на нем уже помещались дома. Впослед­ствии этот участок окончательно заболотился и превра­тился в торфяник.

Копать торфяниковые стоянки нелегко. Все время при­ходится откачивать воду из раскопа, а кремни и череп­ки вынимать не из сыпучей земли, а из жидкой и лип­кой грязи. Но изнурительный труд вознаграждается сто­рицей. Торф консервирует органические остатки. Сохра­няются не только кости, истлевающие в песке, но и ры­бья чешуя. Из деревянных вещей интересны ковши с руч­ками в виде голов животных. Встречены на Модлоне и украшения из янтаря. В бронзовом веке племена При­балтики наладили торговлю янтарем с очень отдаленными районами, и поделки из красивого прозрачного материала, пройдя долгий путь, достигли лесной глуши, какой была в тот период территория нынешней Вологодчины.

Открытие торфяниковой стоянки — для археологов важное событие. Как правило, они изучают поселения, где от дерева ничего не осталось. Все же о жизни самых ранних обитателей Центральной России мы знаем отнюдь не мало. Дело в том, что в ледниковую эпоху поверх­ность Русской равнины напоминала тундру, и отсутст­вие леса и пещерных убежищ вынуждало палеолитиче­ских людей строить для себя жилища из иных материа­лов. Ими стали кости гиганта четвертичной фауны — мамонта. Около многих деревень при рытье погребов и ко­лодцев, в речных обрывах и стенках оврагов находят че­репа, бивни, ребра громадных, давно уже исчезнувших зверей. Иногда это скелеты животных, умерших есте­ственной смертью, иногда — остатки от удачной охоты первобытного человека, указание на скрывающуюся где-нибудь по соседству стоянку современников ма­монта.

Изучение палеолита России началось в 70-х годах про­шлого века. Тогда впервые с успехом были обследованы крымские пещеры. Тогда же известный биолог И. С. По­ляков попытался найти палеолит и в центре Русской равнины. Пещер здесь нет, и надо было нащупать какие-то другие признаки для поисков древних стоянок. Такой признак Поляков увидел в костях мамонта. В 1879 г. он уверенно направился в окрестности Воронежа, поскольку эта местность издавна славилась находками костей чудо­вищного размера. Академик С. Г. Гмелин, приезжавший сюда в XVIII в., решил, что близ села с выразитель­ным названием Костёнки похоронены погибшие от моро­зов слоны, сопровождавшие армию Александра Македон­ского. Поляков дал более правдоподобное объяснение этой загадки, рассматривая кости как пищевые отбросы палео­литических охотников. Раскопки подтвердили это: в По­кровском логу из слоя с костями были извлечены крем­невые ножи, скребки, наконечники копий. С тех пор, с не­большими перерывами, почти 100 лет ведутся исследова­ния палеолита на Дону. Тут найдены могилы людей, жив­ших 25—30 тыс. лет назад, руины жилищ того же вре­мени, изображения женщин и животных, вырезанные из мергеля и бивня мамонта, бесчисленные орудия из кремня.

В ходе этих работ уже в 1930-х годах было установ­лено, что выводы Полякова нужно уточнить. Скопления костей не просто пищевые отбросы, а и специально соб­ранный и использованный нашими предками строитель­ный материал. Из бивней, челюстей, лопаток мамонта люди складывали каркас хижины, покрывавшийся затем шкурами, ветками, а сверху присыпавшийся землей. Тща­тельно расчищая завалы из костей, археологи изучили разнообразные древние жилища: вытянутые наземные с длинным рядом очагов по оси, круглые земляночные с купольным сводом и кострищем в центре и т. д. Самый метод поисков палеолита, предложенный Поляковым, оп­равдал себя неоднократно.

Поэтому прежде чем приниматься за археологические разведки в каком-либо районе, археологи стараются учесть все сведения о палеонтологических находках, по­павшие в местные газеты, заглянуть в фонды краевед­ческих музеев и последовательно объехать пункты, где сделаны эти находки. Среди 10—20 пунктов непременно окажется один, где помимо костей будут обнаружены и изделия из кремня. Это могут быть и скудные следы короткой остановки охотников (таково Сучкино на Сей­ме — скелет одного мамонта и вокруг несколько орудий), могут быть и долговременные поселения с развалами жи­лищ, грудами костей и кремней, как Сунгирь под Вла­димиром, Гагарино близ Липецка, Елисеевичи в Брян­ской области.

Мне довелось участвовать в поисках палеолита на Де­сне, Оке, Сейме. Это увлекательное занятие. Вы бродите по оврагам, вклинивающимся в речные террасы. Чем даль­ше от устья, тем уже овраг. Его глинистые стенки обступают вас, и, кроме голубого неба над головой и природного разреза четвертичных и более древних отло­жений по бокам, вы ничего не видите. В обрывах тянут­ся слои валунов — морена, оставленная великим ледни­ком, а выше и ниже ее — пласты желтой глины. За ними главным образом и надо наблюдать. И вот после много­дневных блужданий в стенке или в русле оврага под вашими ногами мелькнул голубоватый латинизированный осколок кремня. Рядом вы заметили желтую, пропитав­шуюся минеральными солями кость древнего животного, а то и тяжелый, как камень, зуб мамонта, словно склеен­ный из толстых серовато-белых пластинок дентина. Вы почти у цели. Беритесь за лопату, расчищайте склоны оврага. Палеолитические люди здесь побывали. Теперь весь вопрос в том, есть ли тут настоящий культурный слой.

В конце палеолита мамонты вымерли, и памятники позднейшего времени — неолитические и эпохи бронзы — искать приходится, руководствуясь иными признаками, прежде всего характерной для них топографией. И те и другие памятники одним из первых обследовал тот же Поляков. Он знал, что в некоторых крестьянских семьях бережно хранятся неолитические кремневые наконечники стрел. Их собирают деревенские знахарки. «Я встречал старух, владеющих иногда стрелками штук до десяти…— рассказывает Поляков.— Всякая стрелка имеет свое на­звание по именам святых или же присоединяется назва­ние спаситель к стрелке, помогающей от всяких недугов. Лечат стрелками посредством укола больного или же спу­сканием воды»9. Эти поверья типичны для всего Старого Света. Тонко обработанные, правильные по очертаниям листовидные или треугольные наконечники трудно было не заметить. Не догадываясь об их происхождении, в на­роде думали, что кремневые острия образуются в земле от удара молнии, и приписывали им чудотворную силу. Лекарственные «громовые стрелы» упоминаются в средне­вековых русских книгах—«Кормчих», «Домострое», «Лу­цидариусе».

Крестьян расспросили, в каких местах чаще всего на­ходят подобные камни, и после целеустремленных поле­вых исследований выяснили, что неолитические стоянки приурочены обычно к дюнам по берегам рек. За время, прошедшее после палеолита, реки углубили свои долины, и поселки людей, на заре неолита освоивших рыболов­ство, спустились с высоких террас пониже, к самой воде. Как только это было понято, неолит стали открывать повсюду. Археологи осматривали берега заросших камы­шом стариц, мысы при впадении рек в озера, возвышен­ные участки поймы и приносили с развеянных песков сотни кремневых орудий, тысячи черепков от сосудов, богато украшенных узорами из ямок и отпечатков зубча­того штампа. Кость и дерево в песке не сохраняются, но облик жилищ по данным раскопок кое-где реконст­руировать можно. В песке четко выделяются круглые или прямоугольные углубления, заполненные черным куль­турным слоем и насыщенные разными находками. Это ос­нования землянок и полуземлянок.

Любознательность русских крестьян помогла археоло­гам выявить в Центральной России и бескурганные мо­гильники бронзового века. В Верхнем Поволжье, в Под­московье, в бассейне Оки при разработке гравийных карь­еров землекопы не раз натыкались на человеческие ко­сти, глиняные сосуды, каменные полированные и сверле­ные молотки и топоры. Кости и горшки выбрасывали, а топоры, вызывавшие особое любопытство, передавали тем или иным любителям древностей. В вятском селе Улеша молоток держали в церкви и прибивали им гвозди в пре­стол при освещении нового придела. Сверленый каменный топор лежит на письменном столе в домике Чайковского в Клину. В конце XIX в. разрушенные карьерами мо­гильники обследовали и специалисты-археологи. Вскоре в науке утвердился термин «фатьяновская культура», объединяющий очень своеобразную группу памятников II тыс. до н. э.

Люди бронзового века хоронили покойников в скорчен­ном положении на боку. Вместе с ними зарывали боль­шие глиняные сосуды с круглым туловом и чуть упло­щенным дном, каменные, а иногда и бронзовые орудия. Фатьяновцы были и первыми металлургами, и первыми скотоводами лесной полосы. В могилах найдены кости крупного и мелкого рогатого скота — остатки пищи, ко­торой снабжали умершего на дорогу.

Еще больше в центральной полосе России памятников железного века. К этой эпохе относятся известные всем хотя бы понаслышке городища, т. е. урочища, обведен­ные валами и рвами. Обычно они располагаются на мы­сах при слиянии рек, при выходе оврагов в речные до­лины, реже на холмах среди болот или на других обо­собленных возвышенностях. Мыс отрезали валом с на­польной стороны; остальные два обрывистых склона были и так труднодоступны. У городищ на холмах вал замк­нутый, круговой. Таких урочищ в лесной зоне несметное множество. Когда в 1820-х годах сведения о них начал записывать польский археолог Зориан Ходаковский, ему казалось, что количество «городищ соответствует числу звезд нашего неба», что их можно собирать на карту, «как грибы в благоприятствующую им осень»10.

По складу своему Ходаковский был ученым-романти­ком (Пушкин, интересовавшийся его изысканиями, мель­ком обрисовал его портрет в поэме о Езерском: «Новый Ходаковский, люблю от бабушки московской я толки слу­шать о родне, об отдаленной старине»)11. Обратив вни­мание на городища и составив ценную археологическую карту, он дал им весьма фантастическую интерпретацию. «Мне удалось заметить,— говорил он в 1819 г.,— что, где они уцелели, везде сходствуют в главных чертах: имеют небольшие кругловатые валы, исключительно из черной земли насыпанные, имеют вход от востока, всегда нахо­дятся при реках или источниках, на прекраснейших местоположениях, и посреди оных валов нередко приме­чаются ямки или котловища… Сии городища были святы­ми огородами и приходскими местами, где свадьбы, вен­чания и другие обряды языческие совершались»12. Хо­даковский считал, что городища были только у древних славян и что они возводили эти родовые святилища на равных расстояниях друг от друга, так что по ним легко определить и область расселения, и социальное устрой­ство славян в языческую эпоху.

Теория Ходаковского вскоре же была раскрити­кована историком К. Ф. Калайдовичем. По его мнению, городища представляют собой не святилища, а остатки древних укрепленных поселений. С этим согласны теперь все археологи.

В середине I тыс. до н. э., в период распространения железа и освоения скотоводства, в лесной зоне участи­лись столкновения между отдельными племенами, обост­рилась борьба за пастбища и стада. Тогда и появились первые укрепленные поселки. Были они и у предков сла­вян, и у других народов. В Центральной и Северной Рос­сии ранние городища в основном принадлежат древним финнам и балтам. Немало сходных памятников и на юге — в лесостепной Украине, где особенно поражают своими размерами мощные валы скифских городищ Вель­ского и Немировского. Есть они, хотя и в меньшем чис­ле, и в степях, в Предкавказье, на Урале и в Сибири. В горах вместо земляных делали более прочные камен­ные стены. Укрепляли поселки не только племена нача­ла железного века и славяне, проникшие в леса в I тыс. н. э. и постепенно вытеснившие оттуда финнов, но и лю­ди, жившие столетия спустя, современники татарских набегов и княжеских усобиц. Средневековые фортифика­ционные сооружения внушительней ранних. Валы Старой Рязани, прекратившей свое существование после татар­ского нашествия, достигают в высоту 10, а в ширину 24 м. Глубина идущих параллельно рвов 8 м, а ширина 20 м. Длина всей оборонительной линии около 1,5 км, Самые поздние городки в Центральной России связаны со знаменитой Засечной чертой. Эта полоса, частью из по­валенного леса, частью из земляных бастионов, была оформлена окончательно к 1638 г. при Михаиле Федоро­виче. Она тянулась по линии Белев—Тула—Венев—Пе­реяславль-Рязанский на пятьсот с лишним километров и прикрывала Москву и центр страны с юга от ударов кочевничьих орд. Все же в XVI—XVII вв. Московская Русь перешла уже от земляных крепостей к каменным и кирпичным.

Простой ров и насыпанный из выброшенного грунта вал не были достаточно надежной защитой для поселка. Чтобы земля не оползала, применяли деревянные конструкции-городни, что-то вроде коробок, заполненных дерном, песком и глиной. Увенчивался вал бревенчатым тыном, иногда с деревянными башнями. При раскопках все эти детали хорошо прослеживаются в стенках про­резающих вал траншей. За оборонительной стеной тесни­лись жилища — землянки, избы, а порой и каменные по­стройки. Таинственные «котловища», упомянутые Хода­ковским, как раз и отмечают места заплывших зем­лянок.

Не совсем ошибочно и другое наблюдение Ходаковско­го. Кое-где городища действительно группируются по оп­ределенной системе. На Верхней Волге, например, на ка­ком-то коротком отрезке реки их сразу штук пять-шесть, ниже, на протяжении десятка километров — нет ни одно­го, потом — опять целое гнездо. Скорее всего, в этом отра­зилась родовая структура первобытного общества. Каждое городище можно рассматривать как родовой поселок, а группу их — как территорию племени.

Правильны и слова Ходаковского о «прекраснейших местоположениях», но объясняется это не эстетическими запросами древних людей, а тем, что им нужен был ши­рокий обзор, чтобы заметить приближение вражеского войска. Так или иначе, побывать на большинстве горо­дищ истинное удовольствие. С площадки и вала открывается вид на окрестности, на заливные луга на проти­воположном берегу реки, на все ее извивы.

Сколько городищ ни описано в археологической лите­ратуре, все равно множество их остаются неизученными даже под самым боком. В студенческие годы, пережи­вая период страстного увлечения археологией, я не до­вольствовался летними экспедициями и весной и осенью бродил в поисках древностей по Подмосковью. Я помню, как меня поразило, что на некоторых памятниках совсем рядом со столицей (а теперь уже в ее черте) никто не бывал более полувека. В 1893 г. два археолога загля­нули на минутку на городище у села Капотня, и с тех пор его не посещали ни разу. Я первый вновь побывал там и определил, к какому времени оно относится.

Итак, даже если исключить те редкие случаи, когда археологи находят вещи и жилища из дерева, о древ­ностях лесной полосы все же удается получить относи­тельно полное представление, ибо в палеолите строитель­ным материалом были кости мамонта, а в эпоху железа, как и в степях,— дерн и земля. Как же обстоит дело с камнем? Обрабатывать его и пользоваться отесанными блоками начали здесь поздно. В 1016 г. новгородцы во главе с Ярославом подошли к Киеву, где заперся князь Святополк, и киевляне, по рассказу летописца, выходили на городскую стену дразнить северян, обзывая их «плот­никами». Южанам, знавшим каменное и кирпичное строи­тельство, деревянный Север казался образцом дикости. Но обитатели лесов с очень давнего времени обращали вни­мание на возвышающиеся среди равнины огромные валу­ны, притащенные ледником. В этих глыбах им чудилось что-то загадочное, и они нередко превращали их в свя­тыни.

В конце XIX в. этнографы записали предания про ги­гантские конь-камни у сел Большой и Малый Конь и Спас-Конино в Тульской губернии на тургеневской Кра­сивой Мечи. О них слышали и раньше. На фоне этих камней развертываются трагические события повести «Ятаган» талантливого прозаика пушкинской эпохи Н. Ф. Павлова. О поклонении камням на Руси как о постыдном пережитке язычества говорится в христиапских обличениях.

Известны в лесной полосе и валуны с гравировками и надписями. Один — лежит в русле ручья Щеглец у села Мытно в Новгородской области; рисунки, судя по аналогиям в наскальных изображениях, нанесены на него в бронзовом веке. Другой — с высеченными на нем фи­гурой в виде лабиринта и русской надписью шрифтом XII в. «Степан» — нашел в районе Бежецка декабрист Ф. Н. Глинка. Предполагают, что это межевой знак с именем владельца.

Чем дальше к северу, тем валунов на Русской рав­нине все больше и больше. Ими усеяны поля Псковщи­ны и Приладожья, а из булыжников, выбранных за сот­ни лет из-под лемеха плуга, образовались целые гряды по границам пахотных участков. Этот характерный эле­мент северного ландшафта зорко подметил Н. К. Рерих, создавая свои ранние полотна «Урочище», «Изба смерти», «За морями земли великие».

Наконец, в Карелии, по берегам Онежского и Ладож­ского озер и Белого моря, обнажается и выступает на поверхность сплошной щит коренных пород — серые и красноватые граниты. В этом краю благодаря камням до нас дошли две любопытнейшие категории памятников. Первая — выкладки из валунов, называемые лопарским словом «сейды» и, по всей вероятности, составляющие один из типов сейдов — лабиринты, или вавилоны. На по­верхности земли, почти всегда у самой кромки воды из дикого камня, высотой сантиметров 30, выложены спи­ралевидные фигуры с дорожками между рядами голышей, Двигаясь по этой дорожке, после многих завитков попа­даешь в тупик в центре лабиринта, откуда приходится тем же кружным путем идти обратно. Ни стоянок, ни могил при раскопках у таких сооружений не найдено; культовое же почитание камней, то одиночных, то поста­вленных друг на друга, у коренного населения Севера — лопарей прослеживается чуть ли не до сего дня. По-ви­димому, все сейды, вплоть до самых сложных, имели культовое назначение.

На территории нашей страны лабиринты встречаются по берегам Белого и Баренцева морей, а за ее предела­ми — в приморских районах Дании, Швеции, Норвегии, Финляндии. Поскольку необычные памятники тяготеют к морю, появилась гипотеза, что это модели рыболовных ловушек, сделанные во время магических церемоний пе­ред морским промыслом. Но мотив лабиринта в древности был распространен очень широко, в том числе и на юге, где подобных ловушек не было. Более вероятно, что заме­ченная учеными закономерность отражает лишь распро­странение определенного обряда из какого-то центра вдоль водных путей, игравших в прошлом главную роль при культурных сношениях. Точно так же в южных краях в приморской полосе концентрируются каменные погре­бальные домики-дольмены.

В Скандинавии лабиринты считают в народе местом девичьих плясок, и этим нельзя пренебречь. Ведь зна­менитый критский лабиринт тоже служил для культовых игрищ. Интересен и рассказ об аргонавтах. После бури они по совету оракула построили алтарь из валунов. Юные мореплаватели танцевали вокруг них, прыгали че­рез камни, ударяли по ним мечами. В старинном ритуаль­ном греческом танце геранос, т. е. «журавлином», пля­сун двигался по спирали, как бы прочерчивая фигуру ла­биринта. В XVI в. в праздничные дни устраивали тан­цы у лабиринтов и в Германии. В новое время об этом еще помнили и даже восстанавливали древние конструкции из валунов. Сестра Фридриха Великого — Амалия приказала реставрировать их как площадку для состяза­ний молодых спортсменов. То же произошло в 1816 г. в городе Нейштадт-Эберсвальд. Состязания регулярно проводились там на второй день троицы.

У нас на Севере народ приписывает сооружение вави­лонов Петру I и Пугачеву. В 1592 г. русские послы Васильчиков и Звенигородский, договариваясь с датчана­ми о границе в Лапландии, ссылались на легенду по­древнее. Герой ее — карельский богатырь Валит «на славу свою, принесши с берега своими руками, положил камень в вышину от земли есть и ныне больше косые сажени, а около, подале, выкладено каменьем как бы городовой оклад в двенадцать стен, а назван был у него тот оклад Вавилоном»13. Очевидно, сокровенный смысл разнооб­разных сейдов пришлому русскому населению не был из­вестен. Но замечательно, что совсем недавно, в 1930-х го­дах, на Терском берегу один биолог наблюдал, как ста­рик-помор выкладывал лабиринт. На вопрос, чем он за­нимается, помор неохотно ответил: «Тут и раньше был вавилон, да развалили. Надо опять сделать».— «Для чего же?» — «А так, забавы ради». Ответ звучит неубедитель­но. Или старик не хотел посвящать чужака в свои тай­ны, или и сам толком не знал, к чему эти вавилоны, но боялся, не было бы беды от их разрушения.

По данным археологов, древнейшие лабиринты Севера сооружены в I тыс. до н. э. Строили их, кажется, и по­зднее. Сущность верований, породивших простые и слож­ные сейды, предстоит раскрыть при дальнейших исследо­ваниях. Поэтому крайне важно сохранить выкладки из валунов в их первозданном виде.

Вторая категория памятников, связанная с северным камнем,— петроглифы Карелии. Они изучены в двух райо­нах — на восточном берегу Онежского озера и непода­леку от города Беломорска на реке Выг. На плоских гра­нитных скалах ударами кварцевых отбойников выбиты силуэтные фигуры оленей, лосей, медведей, белух, водо­плавающих птиц и людей — охотников. Возраст этих ри­сунков определен достаточно точно. Они созданы неоли­тическим человеком в III—II тыс. до н. э. Особенно вы­разительны гравировки на скалах в урочище Залавруга на Выге. Здесь изображены большие многоместные лодки с гребцами и гарпунером на носу. Смертоносное орудие вонзилось в тело белухи, вырвать его она не в силах. Канат намертво закреплен на корабле, и добыча не уйдет от мореходов. Значит, еще в неолите заселявшие Каре­лию племена охотились как на суше, так и на море и умели строить прочные промысловые суда. Это объясняет появление лабиринтов в Соловках, за 50 км от материка, и обилие всевозможных сейдов на Кузовых островах меж­ду Кемью и Соловками. Когда-то в этих местах добыва­ли белуху, пловцы высаживались на островах и соверша­ли на них какие-то культовые церемонии.

Всматриваясь в гравировки на камне, невольно переби­раешь в памяти этапы освоения Севера и омывающих его морей. Группы охотников, начавшие свой путь где-нибудь в горах Крыма и Кавказа, по мере отступления ледника медленно, но упорно продвигались вслед за та­бунами зверей все дальше и дальше к полуночному краю. Столетиями шли они по почти лишенной камня земле, забыли родные пещеры, научились возводить дома из ма­монтовых костей и рыть землянки, пока в неолите не достигли другой каменной страны. Но это были уже не троглодиты ледниковой эпохи, обладавшие лишь копьем с кремневым наконечником, а хорошо организованные племена людей, знавших лук и стрелы, готовивших пищу в глиняных сосудах, полировавших сланцевые топоры, вы­далбливавших первые деревянные челны и рисковавших выходить на них в море за рыбой и морским зверем. Кроме того, эти люди любили рисовать, и их рассказы в картинках, выбитые на граните, по-новому освещают многие стороны жизни наших предков.

Только в этих памятниках, а не’ в одновременных им стоянках и могильниках чувствуется связь с морем. Край­не редко ощущаем мы ее при раскопках, разве что на­ткнувшись на раковинные кучи — кьеккенмеддинги, остав­ленные на берегу древними собирателями мелководных моллюсков, или нащупав в глубине вод корпус корабля, наполненного амфорами, привезенными в Понт Евксин­ский из торговых центров далекой греческой метрополии. Но оказывается, для того чтобы возникло это ощущение, вполне довольно схематических силуэтов лодок, вырезан­ных на скалах, и загадочных нагромождений камней на заброшенных северных островах.

Надеюсь, этот беглый обзор археологических памятни­ков лесной полосы европейской части СССР убедил чита­теля, что при всей их внешней скромности они вполне могут соперничать с прославленными древностями Юга. Между тем раскопки на Севере развернулись гораздо позже, чем в Крыму и на Украине, да и велись, пожа­луй, менее интенсивно. Археологов ждут большие от­крытия.