6 years ago
No comment

Sorry, this entry is only available in
Russian
На жаль, цей запис доступний тільки на
Russian.
К сожалению, эта запись доступна только на
Russian.

For the sake of viewer convenience, the content is shown below in the alternative language. You may click the link to switch the active language.

«Как относится лев к человеку? Почитает его? Видит в нем высшее существо?.. Среди арабских племен бытова­ло убеждение, что лев видит в человеке образ божий и это преисполняет его покорностью… Но с этим трудно согла­ситься. Мнение сыновей пустыни скорее поэтический об­раз, нежели реальный факт. Лев, видимо, потому боится человека и избегает его, что никогда толком не знает, что может принести ему встреча с человеком. При такой встре­че льва одолевают сомнения: «Вот если бы я наверняка был уверен,— думает он,— что справлюсь с ним без ущер­ба для себя, я бы кинулся на него. Но кто его знает… А вдруг при нем какое-нибудь опасное оружие? Он так нагло смотрит на меня… Нет, дело слишком рискованное, пойду-ка я лучше своей дорогой». Словом, причина почти­тельного отношения к человеку у льва и других крупных хищников кроется в том, что они не могут предвидеть, ка­кими способами человек будет защищаться. А жизнь им слишком дорога, чтобы пуститься в столь рискованное предприятие».

Что это — шутка, сказка? Увы, нет! Перед вами, ува­жаемый читатель, извлечение из «вполне серьезного» со­чинения одного из немецких зоопсихологов начала нашего века. Это типичный пример того, как тогда «изучали» пси­хику животных, как гадали и судили даже не о том, ду­мают ли вообще животные, а о том, что составляет содер­жание их мыслей и рассуждений,— как будто имели дело с людьми.

На базе невероятной мешанины из случайно под­меченных фактов, нелепых охотничьих анекдотов и умо­зрительных спекуляций выросло нечто, что получило на звание «анекдотическая зоопсихология». Она сыграла в истории науки зловещую роль прежде всего потому, что дискредитировала сам предмет зоопсихологии. Стали раздаваться голоса об абсурдности исследования психи­ки животных, о том, что зоопсихология «вообще невоз­можна».

Однако зоопсихология не только возможна, но и необ­ходима. Истинная, научная зоопсихология не очеловечи­вает животных, а занимается исследованием психики жи­вотных как более простой и иначе организованной по сравнению с человеческой.

Психика человека в корне отличается от психики жи­вотных прежде всего тем, что она формировалась под воздействием общественно-трудовой практики, всецело отсутствующей у животных. Но человеческая психика, сознание зародились в недрах психики наших животных предков. Разобраться в этих сложных вопросах, а тем са­мым в сущности сознания вообще можно только с помощью сравнительного изучения психической деятельности жи­вотных и человека.

Познание психической деятельности животных, стоя­щих на разных ступенях эволюционного развития, помимо всего прочего, важно и для понимания закономерностей самого процесса эволюции животного мира. Выдающийся советский биолог А. Н. Северцов показал, что психика яв­ляется одним из важнейших факторов эволюции живот­ных.

Не касаясь многих теоретических, а также практиче­ских вопросов, выявляющих значение зоопсихологических исследований, отметим, что их тематика выходит далеко за рамки интересов узких специалистов. Еще В. И. Ленин указывал на то, что «история умственного развития жи­вотных» относится к тем областям знания, «из коих долж­на сложиться теория познания и диалектика».

Враги материалистического мировоззрения всегда утверждали, что мир непознаваем. Вот пример, иллюст­рирующий роль и место зоопсихологии в борьбе против идеализма.

Известный физиолог и физик прошлого века Э. Дюбуа-Реймон сформулировал семь «мировых загадок», которые, по его мнению, наука не сможет разгадать. Это были слова ученого о непознаваемости мира, о тщетности и бессилии науки. Пятой по счету, якобы совершенно неразрешимой, загадкой Дюбуа-Реймон считал появление ощущений и со­знания, шестой, почти неразрешимой,— происхождение мышления и речи. (Другими «загадками» объявлялись не­которые общие проблемы физики и биологии.)

Выступление Дюбуа-Реймона явилось следствием идео­логического наступления реакции, и даже крупные естест­воиспытатели, отступая под ее натиском, были готовы счи­тать человеческую психику вечной тайной природы, кантовской непознаваемой «вещью в себе», или попросту «божьим даром».

Страстный борец за дарвинизм, выдающийся немецкий естествоиспытатель Эрнст Геккель дал отповедь идеали­стическим теориям о непознаваемости мира. В своем тру­де «Мировые загадки» он специально взял на прицел кон­цепцию Дюбуа-Реймона и меткими аргументами сокру­шил один ее постулат за другим. В отношении пятого и шестого Геккель показал, что загадки происхождения пси­хики, человеческого мышления и речи вполне познаваемы, если изучать развитие психических функций животных, исходя из элементарных процессов раздражимости, свой­ственной самым простым живым существам, а затем про­следить усложнение психических качеств в процессе эво­люции вплоть до возникновения человеческого сознания, опираясь на учение Дарвина.

Прошло столетие с тех пор, как у реакционных про­фессоров, по выражению Ленина, розовели щеки от «тех пощечин, которых надавал им Эрнст Геккель».

Дальнейшее развитие естествознания доказало, что Геккель был всецело прав, когда он как биолог, как дар­винист заявлял, что человеческое мышление и язык, за­рождение человеческого сознания могут быть познаны лишь путем изучения психической деятельности живот­ных и закономерностей эволюции психики. Во многих, хотя далеко еще не во всех, отношениях пятая и шестая «ми­ровые загадки» уже решены. Но они и сегодня еще являются объектом ожесточенной идеологической борьбы, борь­бы материалистического мировоззрения с идеалистиче­ским.

Итак, вопрос о психических функциях животных, во­прос «думают ли животные?» не является отвлеченным, оторванным от нашей жизни. Знаем мы также, что психи­ка животных вполне познаваема. Но это далеко не так просто. Проблемы животной психики и происхождения сознания потому и попали в список Дюбуа-Реймона, что их изучение представляет чрезвычайную трудность.

В самом деле, как можно объективно, на строго науч­ной основе изучать то, что, казалось бы, невозможно по­стичь? Нельзя же «влезть в душу» животному и воочию убедиться в том, что там происходит. Но ученый не может произвольно гадать или судить о психических проявле­ниях у животных по аналогии с человеческими, как это делали «анекдотические» лжезоопсихологи.

Так как же зоопсихолог постигает психику животных, как он ведет свой научный поиск? Вот об этом и о достиг­нутых успехах зоопсихологического исследования и рас­сказывает автор книги, один из крупнейших зоопсихоло­гов нашего времени.

Вернер Фишель делится с читателем прежде всего лич­ным опытом исследовательской работы. Он внес большой вклад не только в зоопсихологию, но и в общую психоло­гию человека и нейропсихологию. Многочисленные моно­графии принесли ему мировую известность, особенно та­кие фундаментальные труды, как «Психика и деятельность животных» (1938), «Основные свойства центральной нервной системы человека» (1960), «Структура и динами­ка психики» (1962), «Психология интеллекта и мышле­ния»   (1969):

Научная деятельность В. Фишеля связана с универси­тетами и научно-исследовательскими институтами Мюн­хена, Галле, Грейфсвальда, Мюнстера, Лейпцига, Бамберга, а также Гронингена (Нидерланды). Переехав в 1954 го­ду из ФРГ в ГДР, он с 1955 года руководил Институтом психологии Лейпцигского университета им. Карла Маркса. Здесь, как никогда раньше, развернулась многогранная деятельность ученого, которая не прекратилась и после того, как он в 1966 году по состоянию здоровья сложил с себя полномочия директора института.

Большую    популярность    приобрели    организованные Фишелем и ежегодно проводившиеся в одном из городов или зоопарков ГДР «Зоопсихологические коллоквиумы», на которых, как может засвидетельствовать и автор этих строк, исключительно удачно сочетались вопросы теории и практики. Особенно большую пользу это приносило спе­циалистам сельского хозяйства при разработке и внедре­нии современных методов животноводства. Успеху этих международных встреч в большой степени способствовало личное обаяние радушного и остроумного хозяина.

Диапазон приложения творческих сил Фишеля исклю­чительно широк: от моллюсков до обезьян и дальше — до детей и взрослых людей, как здоровых, так и больных. Описанные в этой кпиге интересные опыты по выявлению способности птиц к «счету» были его первой научной рабо­той, в которой, однако, уже четко выступала основная тема всей его последующей исследовательской деятельности — проблема памяти и мышления у животных и человека. Как и в любом другом случае, Фишель уделял особое вни­мание сравнительному исследованию психики высших жи­вотных и людей. Упомянутой же работой по изучению способности птиц к распознаванию количеств Фишель от­крыл новое направление в исследовании психической дея­тельности животных.

Другая большая тема, изученная на разных млекопи­тающих и также проходящая красной нитью через все на­учное творчество Фишеля, это проблема мотивации пове­дения животных. Что побуждает животных действовать так или иначе, к чему конкретно они стремятся, каковы «цели» их поведения? Только ответив на эти вопросы, мож­но приблизиться к пониманию того, что управляет пове­дением животных.

И эта тема нашла свое отражение в настоящей книге, в частности при описании разработанных Фишелем опы­тов с применением ящиков с открывающимися крышками, а также опытов, проведенных по методу «обходного пути». Узловым является здесь сложный и во многом спорный вопрос о способности животных к «предвидению» резуль­татов своих действий. По Фишелю, высшие животные дей­ствуют, руководствуясь своим прежним опытом, и лишь обезьяны решают задачи также и «первично», то есть пред­варительно оценивая результаты своих действий. Поэтому обезьяны могут иногда сразу же, без предварительных проб правильно решить задачу.

Надо сказать, что и в этом случае животное, безуслов­но, опирается на свой прежний «житейский» опыт, но толь­ко этот опыт представлен здесь в очень обобщенной фор­ме. Поэтому «первичное решение задачи» едва ли являет­ся истинно первичным. Именно в способности к макси­мальному обобщению накапливаемой информации и эф­фективному применению этого обобщенного опыта в разно­образных, часто во многом несхожих ситуациях и прояв­ляется интеллект, ум животного. Разумеется, это тоже весьма обобщенная формулировка, и для окончательного решения этой «мировой загадки» требуется еще очень много исследовательского труда.

Немало внимания Фишель уделяет и роли эмоций, или «переживаний», в жизни животных. Этот вопрос также тесно переплетается с проблемой мотивации поведения, поскольку эмоции связаны с усилением физиологической активности организма, а следовательно, и общим подъ­емом его жизнедеятельности. Одновременно деятельность направляется на определенные, как бы фокусируемые объ­екты или процессы в окружающей среде. Свои исследова­ния и взгляды по этому вопросу Фишель обобщил чет­верть века назад в книге «От жизни к переживанию», из­дав ее вторично уже в переработанном виде в 1967 году.

Разрабатывая общие вопросы деятельности мозга на современном уровне научного познания, Фишель пользует­ся достижениями кибернетики. Но читателю этой книги небесполезно знать, что он далек от мысли свести биоло­гические процессы в центральной нервной системе к фи­зическим, наблюдаемым в кибернетических «моделях». Вопреки этому модному увлечению Фишель убедительно показывает, что в работе мозга и модели тождественным является только результат, но не сущность процессов, бла­годаря которым этот результат достигается. Однако имен­но специфичность этих процессов и является особенно важ­ной при изучении функций мозга. Иными словами, важно, что получается, но еще важнее, как это получается. На этот вопрос — поскольку речь идет о животных — могут дать ответ лишь зоопсихологические исследования, рас­крывающие форму и содержание психической деятельно­сти на разных уровнях развития центральной нервной си­стемы.

Вопрос  о  мышлении животных  настолько   сложен  и многогранен, что автору этой популярной книги, конечно, невозможно было рассказать о всех его аспектах.

Высшие психические функции животных — традицион­ная тема советской зоопсихологии. Строго научное экспе­риментальное исследование психики обезьян было начато Н. Н. Ладыгиной-Котс в Дарвиновском музее в Москве еще в 1913 году, раньше знаменитых опытов В. Кёлера, описан­ных и в этой книге.

Понятно, что в стране Сеченова и Павлова исследова­ния поведения животных могли строиться только на проч­ном фундаменте материалистической физиологии. Сам И. II. Павлов в последние годы жизни проявлял большой интерес к высшим психическим функциям обезьян и оста­вил нам в наследство очень меткий и содержательный тер­мин «ручное мышление» обезьян.

На сегодняшний день интеллект животных экспери­ментально изучен практически только на обезьянах, осо­бенно человекообразных. Сейчас нам уже точно известно, что обезьян от других животных отличает «ручное мыш­ление». Именно оно является предпосылкой способности к «первичному решению задач», к «пониманию», о кото­ром так подробно говорит автор книги.

Термином «ручное мышление» Павлов, а за ним и со­ветские зоопсихологи подчеркивают, что обезьяна приоб­ретает сведения и мыслит прежде всего руками. Это зна­чит, что обобщенный опыт формируется в процессе «прак­тического анализа» различных предметов, которыми ма­нипулирует обезьяна. Это — мышление в действии, мыш­ление, которое зарождается и совершается в ходе ощупы­вания, разламывания или вскрывания объекта манипули­рования, происходит ли это во время еды («обработка» плодов и других объектов питания) или игры. Обезьяна при этом внимательно всматривается в разрушаемый ею предмет и постигает механические связи между его де­талями.

Словом, обезьяна может понять только те связи и от­ношения, которые можно потрогать руками и непосред­ственно обозреть. Это определяет ее мышление, но и ста­вит предел ее умственным способностям. Остальные жи­вотные не способны и на это. Это не означает, что другие высокоорганизованные животные лишены хотя бы зачат­ков интеллекта, но ручное мышление свойственно только обезьянам.

Не следует, конечно, переоценивать мыслительные способности обезьян, особенно когда речь идет о низших обезьянах, например о макаках и павианах. В частности, это относится к употреблению орудий, которое в естест­венных условиях все же играет третьестепенную роль в жизни обезьян.

Как-то раз одна из моих подопытных обезьян, молодой павиан-сфинкс Тарзик, исключительно активное и «сооб­разительное» существо, долго обкусывал и сгибал руками кусок мягкой проволоки, так что в конце концов получи­лось нечто вроде крючка. Тарзик тут же нашел ему при­менение. В одном углу клетки железная сетка проржаве­ла, и Тарзик часто возился там, явно пытаясь ее сломать. Правда, причиной тому могла быть и самка в соседней клетке, к которой Тарзик постоянно стремился. Став обла­дателем самодельного «крючка», он тут же направился в этот угол и не без успеха пустил свое орудие в ход: ловко зацепив им петли сетки, он с силой дергал и рвал ее к себе и в результате выломал кусок проволоки!

Казалось бы, превосходный пример предусмотритель­ной целенаправленной орудийной деятельности обезьяны! Но… все это время Тарзик обрабатывал не только сетку крючком, но и сам крючок, причем самым бессмысленным образом — кусал и сгибал его как попало (при этом вни­мательно его рассматривая), пока крючок не перестал быть крючком. Тем не менее он по-прежнему пытался пользоваться им как раньше, что, конечно, ни к чему не привело. Выходит, что, несмотря на наглядно обозревае­мую ситуацию, обезьяна оказалась не в состоянии хотя бы не портить случайно образовавшееся выгодное орудие. Она не сумела уловить истинные возможности его приме­нения, то есть настоящие причинно-следственные связи в своей деятельности.

У человекообразных обезьян, как увидит читатель, дело обстоит сложнее, но и они могут постигнуть причину и следствие лишь в очень узких рамках.

Человеческое мышление изначально тоже «ручное»! основа и первоисточник человеческого разума — труд, при­чем труд ручной в самом прямом смысле слова. Труд не­возможен без применения орудий. Чтобы пользоваться орудиями труда, с самого начала нужны были руки, уна­следованные нами от наших вымерших предков — обезьян. Но именно потому, что руки действовали орудиями труда, а не просто орудиями, как это описывается в настоящей книге, у обезьян были разорваны узкие рамки животного ручного мышления и перед человеком открылся путь бес­предельного умственного развития. При этом совершилось и обратное действие — в результате труда руки тоже при­обрели специфические человеческие черты.

Но если развитие человеческого сознания определялось уже не биологическим, а общественно-трудовым содержа­нием, стало по природе своей социальным, то всякая пси­хическая деятельность животных, даже в высших своих проявлениях, никогда не переставала быть только биоло­гически обусловленной. Это значит, что если мы в отно­шении высших животных и можем говорить об их интел­лектуальных способностях, мышлении, то речь может идти лишь о средствах приспособления к условиям жизни, но не о творческом, созидательном начале, как у человека.

Итак, исследованиями советских зоопсихологов (Н. Н. Ладыгиной-Котс, Н. Ю. Войтописа, Г. 3. Рогинского и дру­гих) доказано наличие у обезьян элементарного, конкрет­ного, образного мышления, способности к обобщению и усвоению пространственно-временных связей в наглядно обозреваемой ситуации. Источником познавательной дея­тельности обезьяны является ее «ручная» практика, воз­действие руками на предметы окружающего мира. Интел­лект этих животных с наиболее развитой психикой возни­кает и проявляется только в их деятельности. В отрыве от деятельности нет «понимания».

Хотя интеллект обезьян и человека сродни по своему происхождению, первый качественно отличается от вто­рого отсутствием понятий, основанных на членораздель­ной речи. Обезьяне ни к чему такое мышление, которое нам, людям, совершенно необходимо для трудовой практи­ки и социальной жизни.

Выше уже отмечалось, что в популярной книге, посвя­щенной такой «мировой загадке», как психическая дея­тельность животных и предыстория человеческого созна­ния, невозможно обойтись без далеко идущих упрощений и приходится ограничиваться лишь некоторыми сторона­ми этой проблемы. Тем более это относится к краткому предисловию. Общедоступность требует жертв.

При этом возможны и неточности. Так, едва ли спра­ведлив приводимый автором книги критерий различения «восточных» и «западных» шимпанзе. Сейчас достоверно известно, что не только «западные», но и шимпанзе, оби­тающие в тропических лесах Восточной Африки, поедают крупных животных, например павианов. Чтобы их убить, шимпанзе ломают своим жертвам руками шею и с силой ударяют их головой о землю. И вот, что особенно интересно в плане обсуждаемого вопроса — в качестве оружия про­тив павианов шимпанзе используют и крупные камни.

Едва ли можно также называть некоторые достаточно сложные действия животных просто условными рефлек­сами, как это делает автор. С другой стороны, нет основа­ний усматривать принципиальное различие между условнорефлекторной деятельностью и «оперантным (или ин­струментальным)   обусловливанием» по Скиннеру и т. д.

Много можно и надо бы еще сказать по обсуждаемым Фшнелем вопросам, но пора предоставить слово ему са­мому, а читателям мы пожелаем почерппуть побольше по­лезных сведений из этой интересной книги.

К. Фабри