3 years ago
No comment

Sorry, this entry is only available in
Russian
На жаль, цей запис доступний тільки на
Russian.
К сожалению, эта запись доступна только на
Russian.

Первоначально я собирался снимать жиряков в Венесуэле, там, где они были открыты Александром Гум­больдтом. Он назвал эту птицу Стеаторнис карипенсис. Слово «карипенсис» — производное от «Карипе», это название местности, где находится пещера, в которую Гумбольдта в 1799 г. привели индейцы. Местные жители были убеждены, что в глубине пещеры обитают духи умерших, и не осмеливались туда заходить — дес­кать, сразу отправишься на тот свет. Возможно, именно это суеверие спас­ло от истребления жиряков, ведь от природы жиряк совсем беззащитен.

Птица эта была для индейцев источ­ником жира для пищи и для освеще­ния. Птенцов били палками в гнез­дах, расположенных рядами вдоль скальных полок, потом вытапливали из них жир над кострами. Факелы с таким жиром позволяли немного углубляться в пещеру и продолжать избиение птенцов…

Жиряк — своеобразное создание, всецело приспособленное к жизни в полной темноте. Впрочем, лунный свет птице не мешает, а скорее помо­гает при поиске плодов на пальмах и деревьях.

Дело в том, что жиряк — вегетари­анец, в отличие от своих ближайших сородичей, сов и козодоев, предпо­читающих мясную пищу. Родство это определить не так-то просто, однако белковый анализ показал, что ближе всего к жирякам козодои. В система­тике жиряковые — стеаторнида — составляют отдельное семейство с единственным видом — гуахаро.

Гуахаро — крупная птица, размах крыльев достигает почти метра. У нее много замечательных качеств. Вели­колепное обоняние, что не так-то обычно для птиц; очевидно, оно помо­гает жиряку находить нужные, притом достаточно зрелые плоды. Думаю, что и зрение не хуже, хотя оно никем основательно не исследовалось. Зато проведены эксперименты, которые показывают, что гуахаро свободно летает в подземных залах, где царит кромешный мрак.

«Гуахаро» — венесуэльское назва­ние, его можно примерно перевести как «кричащий, стонущий». Именно крики в глубине пещеры Карипе от­пугивали индейцев, зато они же по­ощрили американского зоолога До­нальда Гриффина забраться в такие закоулки, куда не проникал ни один луч света.

Тщательные исследования доктора Гриффина позволили ему разобраться в том, как ориентируются летучие мы­ши; результаты его работ широко из­вестны. Всякий знает, что у летучей мыши есть свой эхолот, она издает частый писк такой высокой частоты, которую человеческое ухо не может уловить.

Прочтя рассказы Гумбольдта о страшном шуме от сотен птичьих го­лосов в глубине пещеры, Дон Гриффин заподозрил, что и гуахаро спо­собны к эхолокации. Эксперименты подтвердили его догадку.

В самой глубине пещеры, окружен­ный взвизгивающими птицами, он направил к выходу фотокамеру с от­крытым затвором и вывинченным объ­ективом. Пленка экспонировалась полчаса, когда же ее проявили, ника­кого воздействия света не было обна­ружено. Стало очевидно, что птицы и впрямь ориентируются в полной темноте.

Ученый выпустил отловленных гуахаро в полностью затемненном по­мещении и установил, что они легко облетают любые препятствия. Но сто­ило заткнуть им уши, как начались столкновения.

Гриффин записал издаваемые птицами звуки и определил, что каж­дый отдельный звук длится одну-две тысячных секунды, при частоте в семь тысяч герц. Эта частота вполне до­ступна для нашего слуха, воспринима­ющего до 20 тыс. герц.

В пещере Карипе и теперь обитают сотни гуахаро; туристы валят сюда валом. Ради них провели электричест­во с разноцветными лампочками. Вы­думка эта отдает пошлостью, но меня утешала возможность подключиться к сети со своей аппаратурой.

Однако вышло так, что моя «охота» развернулась не в Карипе, а в четы­рех пещерах на Тринидаде.

Как и Венесуэла, Тринидад изоби­лует жидким горючим — нефтью, — но и тут, увы, гуахаро убивали из-за жира для пищи и для светильников. Точно известно тринадцать пещер, где водились жиряки; сегодня в пяти из них вы не встретите ни одного гуаха­ро. Остальные восемь сравнительно трудно доступны — к счастью для жиряков.

Одна из этих пещер — к счастью для меня! — доступнее остальных. Называется она Дьявольской и пред­ставляет собой цепочку просторных залов среди нагромождения огром­ных скал. Через эти залы протекает речушка Гуахаро, которая вместе с другими ручьями образует реку Арима.

Дьявольская пещера находится на территории большой плантации ка­као; здесь же есть пансионат для любителей природы. Приезжают и же­лающие отдохнуть в благодатном климате, и ученые, в том числе зоологи и ботаники.

Понятно, жиряки — главный аттрак­цион, и не меньше раза в неделю в пещере появляются экскурсии. Птицы давно привыкли к гостям, и редко услышишь, чтобы они изда­вали свои жуткие крики. Область распространения гуахаро включает горы Перу, Эквадора, Колумбии, Па­намы, Венесуэлы, Гайаны и Северной Бразилии; тем не менее я подозре­ваю, что напечатанные в справочниках и иных трудах снимки жиряков все без исключения сделаны в Дьяволь­ской пещере.

В Спрингилл — так называется плантация — я впервые встретился с Джоном Данстоном. Он инженер на текстильной фабрике и большой лю­битель природы; мы подружились, и Джон сопровождал меня в вылазках не только в Дьявольскую, но и в другие пещеры. Без него я вообще не нашел бы их в однообразном дожде­вом лесу. В частности, он оказал мне неоценимую помощь при съемках в жиряковой пещере Оропуче, по­пасть в которую куда посложнее, чем в Дьявольскую.

Гуахаро любят селиться там, где есть проточная вода, вот и в этой пещере — длинной, извилистой, с чередованием низких туннелей и вы­соких влажных сводов — берет на­чало река Оропуче.

Путь к пещере не прост, осо­бенно если вы несете дорогую и нежную аппаратуру. Дно неожидан­но холодного потока — сплошные острые камни да коварные ямы. Джон подыскал для меня отличных помощ­ников, фабричных парней, которым было только интересно посмотреть пещеру и помочь при съемках. В на­ше снаряжение входили три мощных светильника, призванные показать нам своды, никогда не видевшие света.

Но сперва нам пришлось подписать бумагу, которая снимала всякую от­ветственность за возможные послед­ствия нашей вылазки с владельца участка, где находится пещера. Дело в том, что годом раньше в ней уто­нули двое молодых людей.

Ничего не скажешь, это подзе­мелье и впрямь производит жуткое впечатление, узкие ходы не для тех, кто страдает клаустрофобией. Один из моих друзей, как ни мечтал он об этом походе, сдался и отступил, так и не проникнув в глубины тай­ника.

В одном месте нам пришлось идти по колено в воде под таким низким сводом, что лишь с великим трудом удалось уберечь от влаги нашу ап­паратуру.

Светильники работали от батарей, которых хватало на двадцать минут. Если учесть время на установку света и камер, на определение экспозиции, то для съемки оставалось совсем ма­ло. Поэтому нам пришлось сделать в Оропуче четыре захода. Последний заход совпал с сильными дождями, и вода в речушке поднялась так высо­ко, что под упомянутым низким сво­дом пройти было еще труднее, чем раньше. Да и то нам повезло! На обратном пути нас настиг мощный ли­вень. Будь мы в это время в пещере, река закупорила бы вход — либо сиди и жди, когда спадет вода, либо шагай под водой метров двадцать…

Кроме жиряков, в пещерах встре­чаются другие любители темных убе­жищ. Так что опираться руками о стенки надо осторожно, местами по­падаются особые скорпионы. Инте­ресно, чем они питаются? Скорее всего, организмами, которые парази­тируют на помете птиц и летучих мышей.

Ох, уж эти летучие мыши! Они заслуживают того, чтобы о них рас­сказали отдельно. На Тринидаде — пятьдесят восемь видов летучих мы­шей! Дону Гриффину и его сотруд­никам есть над чем поработать… В частности, они исследовали способ­ность летучих мышей ориентировать­ся на большом расстоянии. Эта работа еще продолжалась, когда я уезжал с острова. Молодые исследователи, супруги Джейн и Тим Уильяме отлав­ливали в некоторых пещерах летучих мышей и поздно вечером отпускали их на волю. На каждое животное кре­пили крохотную лампочку, чтобы про­следить, куда они полетят. Но даже в бинокль уследить за искусственными светлячками было очень трудно, и тогда лампочки заменили миниатюр­ными радиопередатчиками. Груз ока­зался вполне посильным, недаром ма­маши этого вида носят по два дете­ныша на себе.

Когда я в шведском телевидении рассказывал про летучих мышей и жиряков, я старался держаться воз­можно ближе к истине. Один теле­зритель потом рассказывал, что после передачи его жена долго проветрива­ла в комнате, так на нее подейство­вал мой рассказ о царящем в пещере зловонии.

Итак, приглашаю читателей в отдельный кабинет летучих мышей.

Вход в покои выложен шиферной плиткой, она еле держится, так что будьте осторожны, того и гляди, обвалится! Зато внутри комфорт. Мяг­кий ковер во весь пол. Правда, он со­стоит из полчищ живых организмов — тут и крохотные бурые животные, и какие-то длинные белые нити, и че­тырехсантиметровые золотистые кра­савцы-тараканы. Тараканы обычно ко­пошатся сверху, но чуть что зарыва­ются в глубину живой массы, которая колышется, словно поверхность ко­ричневого моря.

Питаются эти твари манной, ежед­невно падающей сверху, — пометом летучих мышей. Здесь обитают ле­тучие мыши покрупнее, Филлостомус хастатус, и поменьше, Короллиа перспициллата. Вторая — плодоядная, что, очевидно, и обеспечивает нужный состав корма для паразитов на полу пещеры. А заодно и острый, не совсем приятный запах, ударяющий в нос незваным гостям…

Включаешь свет — тотчас начинают мелькать тысячи крыльев. И происхо­дит нечто неожиданное: температура воздуха в пещере быстро поднимает­ся от всей этой бурной деятельности! Своеобразный и действенный способ отопления, становится даже душно. Выдыхаемая животными влага сме­шивается с моросящим дождем, а дождь этот не что иное, как моча испуганных зверьков. И хотя он вско­ре прекращается, верхнюю одежду после визита в пещеру лучше выбросить.

Мы слышим только шелест крыльев, на самом же деле в подземной обители звучит чудовищный хор; хо­рошо, что частоты от 30 тыс. до 100 тыс. герц не воспринимаются чело­веческим ухом.

Казалось бы, летучим мышам не­трудно нас лоцировать, однако то и дело они налетают на вас, ползают по одежде, по шее, по лицу, гладя вам кожу неожиданно холодными крыльями, потом летят дальше.

Между прочим, эти маленькие кры­латые млекопитающие нередко зара­жены туберкулезом. Поэтому даже вдыхать воздух в такой пещере не безопасно. Не говоря уже об угрозе бешенства, которое распространяют оба названных вида. Недаром иссле­дователям сделали прививки, прежде чем допустить к работе в здешних пещерах.

О летучих мышах можно еще много рассказать, но не будем задерживать­ся в этом парфюмерном магазине, проследуем дальше, к жирякам.

Чтобы не напугать их раньше вре­мени и спокойно послушать птичьи речи, выключаем светильники и топа­ем по воде в темноте, ставя ступню то так, то этак среди камней, которые бесцеременно подставляют свои са­мые острые грани.

Вот впереди нас взлетела птица. В кромешном мраке гулкие звуки позволяют хорошо представить себе, как работает эхолот. Отрывистое вначале эхо становится все более продолжительным; ухо говорит, что пещера расширяется. Какие-то духи устремлялись к выходу, потом воз­вращались, и мы снова и снова слыша­ли будто барабанную дробь.

Отчетливо слышен и шелест боль­ших, как у канюка, крыльев. Время от времени раздается отрывистый скрип — видно, подают голос птенцы на каменных полках. Мирно журчит вода.

Мы вошли в довольно просторный зал, это чувствуется по долгому эху. Устанавливают кинокамеру, мы готовы.

Предстоит включить свет, чтобы увидеть и снять всю стаю, а по воз­можности и пересчитать птиц. От на­ших трех светильников будет светло как днем, и впервые за сотни ты­сяч, если не за миллионы лет, этот вид пернатых познает свет ярче лунного.

Конечно, шок будет изрядный, тем более что в гнездах лежат птенцы. Но я уже видел в другой пещере, как птицы после подобного воздейст­вия спокойно возвращались к гнез­дам, и не сомневаюсь, что здешние поведут себя так же.

Нажимаю спуск кинокамеры и командую:

— Свет!

В ту же секунду вся пещера залита светом. Сотни красных глаз обраща­ются в нашу сторону, и мне кажется, что сейчас у меня лопнут барабанные перепонки!

Налет краснокожих, тысячеголосый вороний хор — нет, никакое сравне­ние не годится.

Большие птицы порхают легко, словно бабочки, и кричат — зло, пронзительно. Через несколько се­кунд кричу:

— Гаси!

Снова кромешный мрак. Крики об­рываются, словно порвалась лента магнитофона, зато весь зал загра­дительным огнем пронизывает не­прерывное щелканье. Мы словно в гигантском часовом магазине. Все птицы мгновенно включили свое лоцирующее устройство.

Еще два-три раза включаем и вык­лючаем свет. Эффект тот же. Свет — крики. Тьма — щелканье.

Включаем свет и не гасим. Мечу­щаяся стая постепенно успокаивается, крики затихают. Минута-другая, и птицы вернулись на свои полки, беспокойно семенят вокруг гнезд своими причудливо устроенными ножками. Туловище будто подвешено, хвост задран кверху, голова с кривым хищным клювом наклонена в аг­рессивной позе. Большие красные гла­за — словно мигалки автомобиля, голова покачивается влево-вправо, как у совы.

Время от времени слышен шорох — какая-то из птиц столкнула ногами с полки плодовые косточки. Внизу ле­жат метровые сугробы из таких разно­цветных шариков, покрытых плесенью и пометом. Торчат, будто гвозди из доски факира, тонкие, бледные рост­ки длиной и в двадцать, и в сорок сантиметров. Пальмы и другие расте­ния, которым не суждено развиться дальше.

Отхожу назад на несколько метров, чтобы лучше видеть, захватить в кадр не только птиц, но и парней с све­тильниками, и вижу поразительную картину!

Передо мной словно пасть дракона.

Огромными клыками свисают свер­ху сталактиты, навстречу им снизу торчат метровые и двухметровые зубы сталагмитов.

В дуплах этих зубов копошатся «злые духи». И они же наделяют мо­гучий зев голосом, рев катит волнами. Если бы индейцы, проводники Гум­больдта, увидели такое зрелище, бы­ло бы о чем сочинять предания!

Огромной зубочисткой лежит в пасти длинное бревно. На нем выруб­лены ступени. Трудно определить возраст этой примитивной лестницы, но очевидно, что люди еще не так давно приходили сюда за жиром…

Мы насчитываем около двухсот птиц, да и птенцов хватает, остает­ся лишь надеяться, что впредь никто не будет здесь охотиться на жиряков.

После нашей заключительной вы­лазки в пещеру нам встретился один местный житель, который спросил, не с охоты ли мы возвращаемся.

Нет, ответил я, мы ходили в пещеру.

И вдруг меня осенило! Изобра­жая страшный испуг, я в полном соот­ветствии с истиной сказал, что боль­ше никогда не войду в это подзе­мелье. (Мы ведь завершили свою работу.) Дескать, двое там утонули, и одного из них так не удалось най­ти… Этот второй… Я стал заикаться и не закончил фразу.

Глаза нашего собеседника округ­лились, рот тоже, и он поспешил нас заверить, что да-да, в пещере и впрямь водится привидение, нам еще повезло, мы легко отделались! Этот человек не сомневался: если даже я, один из ученой компании, видел в пещере что-то сверхъестественное, значит, она охраняется табу.

Может быть, суеверие и впрямь поможет уберечь гуахаро в одном из их последних прибежищ.