4 years ago
No comment

Sorry, this entry is only available in
Russian
На жаль, цей запис доступний тільки на
Russian.
К сожалению, эта запись доступна только на
Russian.

В наиболее благоприятных экологических зонах (Месопотамия, Египет, бассейн Инда) процесс разложения первобытного общества закончился к 3—2 тысячелетиям до н. э., в наименее благоприятных (некоторые районы Океании, Африки и Америки) он не завер­шился полностью до настоящего времени. Естественно, что при своей огромной прост­ранственной и временной протяженности этот процесс в различных конкретно-исторических обществах отличался своеобразием, связан­ным с особенностями природной среды, на­правлением хозяйственной деятельности, влиянием ранее сформировавшихся цивили­заций на окружающие первобытные племена, наконец, с темпами самого данного процесса. Но как ни своеобразны были варианты раз­ложения первобытного общества, в конечном итоге они сводились к двум основным, кото­рые, исходя из форм распада родовой орга­низации, могут быть названы патриархатом (От греч. pater — отец и arche — начало, власть) и поздним матриархатом.

Охарактеризованный выше новый подъем производительных сил коренным образом из­менил порядок разделения труда между полами. В противоположность мотыжному земледелию пахотное земледелие было сфе­рой преимущественно мужского труда. Ско­товодство, как правило, было исключительно мужским делом: у некоторых народов, как, например, индейцев-тода и южноафриканских зулусов, женщине даже запрещалось подхо­дить к домашним животным. Мужским заня­тием было и получившее огромное общест­венное значение металлургическое производ­ство. Но даже и там, где сохранялись преж­ние направления хозяйственной деятельности, их развитие неизменно поднимало значение мужского труда, например при подсеке леса, мелиорации или ирригации в мотыжном зем­леделии. Труд женщины постепенно ограни­чивался рамками домашнего хозяйства, при­чем и здесь он начал терять свою прежнюю исключительность, так как некоторые области домашнего хозяйства, прежде всего гончар­ство и ткачество, стали превращаться в спе­циализированные отрасли ремесленного про­изводства.

В соответствии с изменениями в разделе­нии труда стало меняться и общественное по­ложение полов. Играя ведущую роль в про­изводстве, мужчина стремился занять господ­ствующее место в семье и обществе, заме­нить присущие материнскому роду начала на­чалами патриархата. Борьба этих двух начал свойственна эпохе разложения первобытного общества у всех народов мира, но, хотя ее конечным результатом всегда была смена ма­теринско-родовых порядков отцовскими, проходила она по-разному. В одних обществах, особенно скотоводческих и плужноземледельческих, патриархальные тенденции отно­сительно быстро получали преобладание, и тогда разложение родового строя проходило в форме патриархата. В других обществах, особенно мотыжно-земледельческих, наступ­ление патриархата надолго задерживалось материнско-родовыми традициями, и тогда разложение родового строя проходило в форме позднего матриархата. Различие в фермах распада родового строя могло иметь и другие не связанные с направлением хо­зяйственной деятельности и половым разде­лением труда причины. Так, у занимавшихся кочевым скотоводством туарегов Сахары позднематриархальные отношения переплета­лись с патриархальными, видимо, только по­тому, что, стремясь избежать смешения с ок­ружающими арабскими племенами, туареги консервировали многие культурные традиции своих оседлых предков, в том числе материнско-родовые порядки.

Патриархат. Процесс перехода от материнско-родовых отношений к патриархату охва­тывал все стороны хозяйственной, обществен­ной и идеологической жизни рода. Но в пер­вую очередь он коснулся вновь возникавших экономических ячеек — отдельных семей и всей области семейно-брачных отношений.

Ведение хозяйства силами отдельных семей требовало их превращения в устойчивые, це­лостные коллективы, в связи с чем началось вытеснение непрочного парного (первобытно-эгалитарного) брака и соответствующей фор­мы семьи прочным соединением супругов, которое принято называть единобрачием, или моногамией (От греч. monos — один и gamos — брак). Это наименование не совсем удачно, так как аналогичные формы возни­кают и при многоженстве (полигинии (От греч. poly — много и gyne — жена)); точ­нее предложенные в современной литературе обозначения такой брачно-семейной органи­зации, как вириархальная, патриархальная или патриархическая (От лат. vir — муж, или pater — отец). Вместе с тем возросшая хозяйственная роль мужчины требовала из­менения локальности брачного поселения — переселения не мужа к жене, а жены к му­жу. Это вызвало переход от уксорилокально­го поселения к патрилскальному, точнее, вирилокальному, и развитие новых форм заклю­чения брака. Раньше, в эпоху родовой общи­ны, мужчина, вступая в парный брак, ограни­чивался незначительными подарками невесте и ее родичам. Теперь он забирал женщину к себе и поэтому должен был возместить ее ценность, выкупить ее трудовую силу. Так возник покупной брак, при котором семья жениха давала за невесту выкуп (славянск. вено, тюркск. калым, арабск. махр и т. д.). Более обычной, хотя все же побоч­ной, не получившей широкого распростране­ния, стала и другая, очень редкая в условиях материнско-родового строя форма заключе­ния брака — насильственное присвоение жен­щины, ее похищение (умыкание).

Предположение, будто заключение брака путем похищения невесты в условиях патри­архата был широко распространенной, если не общепринятой формой, некогда развива­лось многими этнографами, и Отголоски этого можно до сих пор встретить в научной лите­ратуре. Доказательства былой распространен­ности такой формы заключения брака усмат­ривают, например, в имитации насильствен­ного захвата невесты в брачном обряде мно­гих народов и в сходных обычаях, рассматри­ваемых в качестве пережитков. Однако при этом не учитывают, что ни одному из патри­архальных племен, известных этнографии, не свойственно похищение невест как преобла­дающая форма: это всегда отклонение от нормы, нарушение обычая. Поэтому прежний взгляд теперь полностью оставлен учеными, а объяснение особенностей древних брачных обрядов чаще всего видят в другом. В част­ности, английский этнограф Э. Кроули убе­дительно истолковал эти особенности стрем­лением предотвратить путем имитации похи­щения воображаемые опасности, связанные с нарушением половых запретов. Кроме того, определенную роль в длительном сохранении таких особенностей могли сыграть факторы психологического порядка — демонстрация естественного нежелания расставаться с род­ственницей, односельчанкой и т. п.

Развитие вирилокальности преходило в упорней борьбе с уксорилокальными тради­циями и сопровождалось появлением своеоб­разных компромиссных форм, многие из ко­торых надолго сохранились в виде окостенев­ших пережитков. Таковы, например, рециди­вы недолговременной (обычно до рождения первого ребенка) дислокальности, возвраще­ние жены домой на время родов или поселе­ние ее хотя и в семье мужа, но в особом изолированном помещении. Таковы же неко­торые моменты широко распространенного комплекса обычаев избегания, в частности обычай, по которому жена должна избегать старших родственников мужа, не появляться с мужем в общественных местах и т. п. Та­ковы, возможно, также некоторые пласты в антагонистических элементах свадебной об­рядности, в частности в той же инсценировке захвата или похищения невесты. С. П. Краше­нинников, наблюдавший обычаи ительменов на стадии перехода к вирилокальному посе­лению, описывает их таким образом: «Когда камчадал, высмотрев себе невесту (обяза­тельно в чужом, а не в своем острожке), пожелает на ней жениться, он переселяется в острожек, откуда родом невеста. Явившись к родителям невесты, он сообщает им о сво­ем намерении и после этого работает, пока­зывая свое удальство и проворство, услужи­вая всем пуще холопа и больше всего буду­щему тестю, теще и невесте, после чего про­сит разрешения хватать невесту… Кто схватит невесту, тот безвозбранно приходит к ней в следующую ночь и на другой день безо вся­ких церемоний увозит ее в свой острожек» (Крашенинников С. Описание земли Камчатки, с. 217—218). Особый комплекс обычаев этой переход­ной эпохи связан с тем, что при смене уксо­рилокальности вирилскальнсстью, как прави­ло, некоторое время еще сохранялся мате­ринский счет родства. В то время как жен­щина поселялась в семье и роде мужа, ее дети не принадлежали к этому роду и по до­стижении известного возраста возвращались в семью и род матери. Здесь их ближайшим реальным родственником становился брат матери, дети которого в силу тех же поряд­ков уходили к своему материнскому дяде. Племянник жил в доме дяди, работал в его хозяйстве, следовал его наставлениям. Семья или по крайней мере ее дееспособная часть состояла не столько из родителей и их де­тей, сколько из дядьев и их племянников (авункулатная семья), а затем из одних бра­тьев (выделенная недавно Ю. В. Бромлеем братская семья). Весь этот порядок, разно как и его надолго сохраняющиеся пережитки (преимущественно представления об особой близости между племянником и его дядей по матери), получил название авункулата (От лат. avunculus — дядя по матери). Ви­доизмененным реликтом аванкулата некото­рые советские этнографы считают известный у народов Кавказа, кельтов, германцев, сла­вян обычай аталычества (От тюркск. аталык — воспитатель), предписывавший воспитывать детей не в своей, а в чужой се­мье. Впрочем, хотя авункулат получает ши­рокое развитие в эпоху перехода от материнско-родового строя к отцовскому, в нем не следует видеть порядок, свойственный ис­ключительно этой эпохе. В той или иней мере он известен и материнско-родовым общест­вам, где братья матери как доминирующая в коллективе категория мужчин были естест­венными защитниками и покровителями пле­мянников.

Появление отдельных семей, ведших свое хозяйство, сопровождалось возникновением отдельной, обособленной от родовой, семей­ной собственности. Эту собственность муж­чина стремился передать своим детям. Но материнский счет родства и порядок наследо­вания исключали такую возможность, а раз­вившийся в условиях авункулата компромис­сный обычай — наследование от материнского дяди к племяннику — не способствовал, как и вся система авункулата, целостности отдель­ной семьи. Противоречие могло быть разре­шено только коренной ломкой старых поряд­ков. Начался переход от материнского счета родства и порядка наследования к отцовскому, от матрилинеиности к патрилинейности. Как и переход к вирилскальности, это был длительный процесс, породивший своеобраз­ные формы. Таков двойной счет родства и порядок наследования (билинейность, или амбилинейнссть (От лат. hi — дву-, или ambo — оба)), при котором человек счи­тался принадлежащим как к материнскому, так и к отцовскому роду и в соответствии с этим претендовал на наследование в обоих родах. У многих племен и народов (мелане­зийцы, герерс Южной Африки, туареги Са­хары и др.) получил распространение обычай, по которому собственность, унаследованная от сородичей, продолжала передаваться по ма­теринской линии, добытая же собственным трудом передавалась от отца к детям. У дру­гих народов возник обычай передачи наслед­ства от брата к брату, так как родство между ними было одновременно и материнским и отцовским. Тем не менее раздел наследства часто сопровождался столкновениями меж­ду детьми и племянниками или братьями умершего, и обычно отец еще при жизни старался разными способами закрепить по­больше имущества за своими детьми. Старый порядок упорно сопротивлялся новому, но по мере укрепления отдельной семьи как эко­номической ячейки общества материнский счет родства и порядок наследования постепенно вытеснялись отцовским.

Изменение счета родства и порядка насле­дования было, по выражению Энгельса, одной из самых радикальных революций, пережи­тых человечеством. Естественно, что перво­бытному человеку, в поведении и сознании которого особенно сказывалась сила тради­ции, это превращение далось очень непросто. Чтобы оправдать отход от заветов предков, он должен был прибегать к всевозможным уловкам и хитростям, помогавшим ему ломать традицию в рамках традиции. Возможно, что именно отсюда ведут свое происхождение некоторые обычаи, которые при всей своей кажущейся нелепости могли облегчить тор­жество новых начал. Таков широко распро­страненный в историческом прошлом народов Старого и Нового Света обычай «кувады» (От франц. couvade — высиживание яиц) — симуляции мужчиной акта деторождения. Яркое описание кувады у индейцев Амазонии оставил путешественник первой половины XIX в. д’Орбиньи: «Тотчас же по окончании родов мать и дитя погружаются в воду, и на другой день индианка отправляется на работу. Если женщина оказывается здоровой после родов, муж ее притворяется больным. Обы­чай требует, чтобы он лежал в своем гамаке, стонал, соблюдал строгий пост, совсем как наши европейские родильницы. Суетясь около него, соседи приходят поздравлять его с бла­гополучным разрешением, изъявляя желание видеть его скорей на ногах. Он принимает это как должное и выслушивает все, будто в самом деле вытерпел всю муку родов» (Д’Орбиньи. Живописное путешествие в Северную и Южную Америку. СПб., 1839, т. I, с 131). Со времен Бахсфена большинство исследо­вателей объясняют обычай кувады как борь­бу мужчины за признание его отцовских прав и установление отцовского счета родства, хо­тя предложено и другое объяснение (В. К. Ни­кольский), возводящее куваду ко времени перехода от группового к парному браку. Не­которые этнографы считают отражением пе­рехода от материнско-родовых порядков к патриархату также и обычай «перемены пола» (травестизм (От франц. Travestir — переодеваться)), существовавший у ряда индей­ских и сибирских племен и состоявший в том, что мужчина отрекался от своего пола, наде­вал женское платье и выполнял женские обя­занности, иногда вплоть до супружеских.

Но наступление патриархата не могло идти только в рамках традиции: рано или поздно оно должно было принять более прямые и жесткие формы. Выше говорилось, что уже в раннеродовой общине возникало известное обособление полов, в том числе и их взаим­ное обособление на стоянках. В оседлых по­селках позднеродовых общин имелись спе­циальные мужские дома, где питалась, спа­ла, проходила искус инициации, работала неженатая молодежь рода. Еще позднее, в ходе борьбы против материнско-родовых по­рядков, мужские дома стали организационны­ми центрами возникших на их основе так называемых мужских, или тайных, союзов.

Мужские союзы хорошо сохранились у пле­мен Меланезии и Западной Африки, известны у племен Микронезии и Америки, прослежи­ваются в пережитках у ряда древних и со­временных народов Азии и Европы. Это позволяет видеть в них почти универсально распространенный общественный институт эпо­хи становления патриархата. Союз имел своего главаря, свои сборища и трапезы, своих ду­хов-покровителей и религиозные церемонии, сопровождавшиеся песнями и плясками, ино­гда даже свой особый «язык». Все это держа­лось в тайне от женщин и непосвященных, но тайна, конечно, была относительной, так как союз на каждом шагу обнаруживал и даже афишировал свою деятельность, направленную на подрыв устоев материнско-родового строя. Распространенный обряд вступления в союз, в эту эпоху обычно совпадавший с обрядом юношеских инициации, имел символическое значение «смерти» члена материнского рода и «воскресения» члена отцовского рода. Члены мужских союзов, как, например, союзов Дук-дук и Ингиет в Меланезии, терроризировали женщин и непосвященных, нападая на них в масках духов, вымогая или захватывая их иму­щество, совершая насилия и даже убийства. В то же время мужские союзы защищали своих членов, охраняли их собственность, обе­спечивали им влиятельное положение. По сути дела, это были внеродовые организации, узурпировавшие права материнского рода и способствовавшие его разрушению.

Мужской дом в Меланезии

Мужской дом в Меланезии

Местами в противовес мужским союзам создавались более или менее сходные с ними женские союзы. Однако они не могли проти­востоять экономическим тенденциям эпохи и, как правило, не получили сколько-нибудь за­метного общественного влияния.

Пришедший на смену материнско-родовой организации патриархат был сложной и про­тиворечивой общественной формой. Внешне он во многом напоминал родовой строй, на деле же был формой его разложения. Это сказывалось прежде всего в том, что патри­архальные родоподобные структуры с самого начала распадались на самостоятельные в экономическом отношении отдельные семьи, одним фактом своего существования подры­вавшие основы родового общества.

Поселения раннего железного века 1 тысячелетия до н. э. ...

Поселения раннего железного века 1 тысячелетия до н. э. …

Первой формой отдельной семьи была большая семья, называемая также семейной, большесемейной или домашней общиной. Ее называют еще патриархальной семьей, однако этот термин применим не ко всем стадиям ее развития, потому что, как отмечалось вы­ше, ее начальными разновидностями были авункулатная и братская большие семьи. Но они были семьями переходного типа, и с на­ступлением патриархата большая семья дей­ствительно стала патриархальной.

Большая патриархальная семья состояла из нескольких, обычно трех-четырех, поколений ближайших родственников по отцовской пи­нии, одного или нескольких братьев с их деть­ми, внуками и правнуками и жен всех взрослых мужчин семьи. В состав семьи входили также рабы. Известны случаи, когда такая семья достигала 200 и даже 300 человек. Члены семьи жили в одном дворе. Они сооб­ща владели землей, скотом и другими сред­ствами производства, совместно вели хозяйство и сообща потребляли произведенное, питаясь и одеваясь из общих запасов. Семью воз­главлял «старший», ее женскую часть — «стар­шая», обычно его жена. Чаще всего они дей­ствительно были старшими по возрасту, но в случае их дряхлости или непригодности семья могла выбрать и кого-нибудь другого. «Стар­ший» и «старшая» распределяли хозяйствен­ные работы между отдельными членами семьи и руководили их ходом, распоряжались расходованием запасов, наблюдали за поряд­ком и нравственностью, возглавляли отправ­ление семейного культа. Важнейшие дела семьи, как, например, отчуждение или при­обретение имущества, женитьба или выдача замуж, решались на общем совете, состоящем из всех взрослых мужчин и женщин. Таким образом, это была ячейка, хотя и обособив­шаяся внутри рода и качественно отличавшая­ся от него своим составом, но внутри себя еще сохранявшая начала первобытнообщинно­го коллективизма. Это определялось экономи­ческими условиями эпохи: начавшейся, но еще ограниченной в своих возможностях пар­целляцией труда. Подобного рода большие патриархальные семьи хорошо известны как из этнографического, так и из исторического материала. Так, в Полинезии до недавнего времени существовали большие семьи (фале, паито и др.), состоявшие из 30—50 человек, живших в одном или нескольких расположен­ных по соседству домах. Фале владела своим земельным участком, лодками и т. д., вела общее хозяйство и совместно потребляла продукты своего труда. Руководил фале стар­ший мужчина, который должен был, однако, считаться с мнением семейного совета. Клас­сическим, неоднократно описанным в литера­туре примером большой семьи была югославянская задруга. Известны большие семьи и у некоторых кочевников (точнее, полукочев­ников) скотоводов, например у южноафри­канских банту, гереро, готтентотов.

Разрастаясь, патриархальная семья делилась, на другие патриархальные семьи, основной состав которых был связан близким родством. Обычно они продолжали жить по соседству, образуя отдельный поселок или отдельный квартал селения, и сохранять совместное вла­дение землей, например частью пашен, поко­сами или другими угодьями. Они были объ­единены хозяйственной взаимопомощью, об­щественной солидарностью, общим культом, наконец, особым наименованием, как правило, восходившим к имени общего предка кровно­родственной части больших семей. Такие группы, впервые изученные советским эт­нографом М. О. Косвеном, получили назва­ние «патронимии» (От греч. pater — отец и onoma — имя). В западной литературе они обычно называются линиями, или патри­линиями. Различаются два основных аспекта патронимии: генеалогический (объединение только кровных родственников) и локальный (объединение родственников вместе с их же­нами, своего рода субобщина).

Все члены патриархальных семей и патро­нимии, ведшие происхождение от одного предка, составляли патриархальный род (по иному мнению, родоподобное новообразова­ние). Ему также были свойственны определен­ные черты внутренней общности. Роду при­надлежала верховная собственность на земли, разделенные между патронимиями и семья­ми, сородичи наследовали имущество при отсутствии прямых наследников, обладали правом преимущественной покупки — преэмп­ции и т. п. Как правило, род был строго эк­зогамен, но у ряда народов (часть банту, ара­бы, малагасийцы Мадагаскара, некоторые на­роды Дагестана и др.) переход к патриарха­ту разрушил экзогамию, а стремление сохра­нить имущество внутри патриархальных семей и патронимии даже породило обратный поря­док — патронимическую эндогамию в форме браков между двоюродными, троюродными и т. д. братьями и сестрами по отцовской ли­нии (так называемые ортокузенные (От греч. ortos — прямой и франц. cou­sin — двоюродный брат) браки). Б общественном отношении члены рода были связаны обязанностью взаимопомощи, взаим­ной ответственности и защиты, в идеологиче­ском отношении — общим культом предков-родоначальников, теперь уже не тотемических, а антропоморфных, общими религиоз­ными церемониями, празднествами и т. д.

Но в целом связи внутри патриархального рода имели скорее общественный и идеоло­гический, нежели экономический характер. Да и они быстро терялись, так как в процессе перехода от материнско-родового строя к патриархату род в большинстве случаев утра­чивал свое территориальное единство. Смена уксорилскального брака вирилскальным и материнского счета родства отцовским приво­дила к тому, что род делокализировался, распадался на отдельные группы сородичей, разбросанные по разным селениям и жившие здесь вперемешку с другими такими же груп­пами. Повсюду, где разложение первобытно­общинного строя не принимало затяжного характера, функции патриархального рода как общественной ячейки сравнительно быстро переходили, с одной стороны, к патриархаль­ным семьям, с другой — к первобытной со­седской, а затем к соседской общине.

Установление патриархата сопровождалось постепенным ухудшением семейного и об­щественного положения женщины. Этому, в частности, способствовало развитие покупного брака. Если поначалу брачный выкуп до не­которой степени еще напоминал традицион­ные подарки родне невесты, то в дальнейшем размеры выкупа увеличились и на женщину стали смотреть как на обычный предмет куп­ли-продажи. Девушка должна была беспре­кословно повиноваться своим старшим род­ственникам, замужняя женщина — купившей ее семье: своему мужу, «старшему», «стар­шей». Если женщина хотела вернуться в роди­тельский дом, ее родственники должны были вернуть выкуп; поэтому развод стал для жен­щины практически невозможен. Даже после смерти мужа она продолжала принадлежать купившей ее семье: установился обычай леви­рата, по которому вдова должна была всту­пить в брак с одним из братьев умершего. Уменьшение имущественных и наследственных прав женщины привело к тому, что у многих народов ее собственность свелась к одному приданому; ограничились и ее права на де­тей, в случае развода остававшихся с отцом. Патриархальный порядок наследования, тре­буя бесспорности факта отцовства, породил новые правила брачной морали. Супружеская неверность жены наказывалась отсылкой до­мой, членовредительством, даже смертью; на­против, муж продолжал пользоваться остат­ками прежней половой свободы. Состоятель­ные люди стали брать наложниц; местами как побочная форма брака возникло многоженст­во. Все это не могло не сказаться на бытовом положении женщины. В частности, появился ряд специфически патриархальных обычаев, предписывавших женщинам есть после муж­чин, уступать им дорогу и т. п. Вслед за се­мейной сферой женское неполноправие рас­пространилось на область общественной жиз­ни и идеологии. Женщина была в большей или меньшей степени устранена от участия в общинных сходах, судах, в отправлении рели­гиозных культов; многие патриархальные пле­мена стали смотреть на нее как на нечистое существо, которое одним своим присутствием, особенно в период специфически женских отправлений — менструаций, родов, — может осквернить окружающее. Так, у гольдов жен­щине запрещалось переступать через орудия охотничьего и рыболовного промысла, во время менструаций подходить к охотникам и укладывать нарты, рожать в домах и т. п.

Энгельс охарактеризовал установление пат­риархата как всемирно-историческое пораже­ние женского пола. Муж захватил в доме бразды правления, а «жена была лишена сво­его почетного положения, закабалена, превра­щена в рабу его желаний, в простое орудие деторождения» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд., т. 21, с. 60).

Поздний матриархат. Как говорилось, раз­ложение первобытного общества не всегда проходило в форме патриархата. Советскими этнографами (А. М. Золотарев, С. П. Толстое) было установлено, что первобытное общество нередко перерастало в классовое непосред­ственно в условиях распадавшегося материнского рода. Этот вариант развития, поздний матриархат, меньше распространен и все еще хуже изучен, чем патриархат, но бесспорно зафиксирован в ряде этнографических об­ществ. Таковы, например, микронезийцы, ма­лайцы — минангкабау Суматры, гаро и кхаси ГорногоАссама, ашанти, дагомейцы и некото­рые другие народы Тропической Африки. У всех этих народов в условиях более или менее значительного социального расслоения сохранились сильнейшие остатки материнско-родовых порядков, показывающие, что частная собственность, классы и государство вызрева­ли здесь без предварительного превращения материнского рода в отцовский.

Микронезийцы ко времени и в начальный период колонизации занимались на одних островах преимущественно мотыжным земле­делием, на других — преимущественно рыбо­ловством; их единственным домашним жи­вотным была курица. Скудная природа островов ограничила их ремесла главным об­разом обработкой камня и раковин, дерева и растительного волокна; существовал зато довольно развитый обмен. В целом острови­тяне стояли на грани перехода от первобыт­нообщинного строя к классовому: они знали частную собственность, общественное нера­венство, власть наследственной аристократии, местами рабство. Но в то же время у них еще не исчез и материнско-родовой строй. Так, островитяне Восточной Микронезии де­лились на делскализирсванные матрилинейные роды и материнские домовые общины. Последние были основаны на уксорилокальном или дислокальном браке и состояли из 30—40 человек, ведших общее хозяйство под руководством старшего мужчины и старшей женщины. Порядок наследования был строго матрилинейным. Женщины сохраняли равно­правие и независимость вплоть до свободы внебрачных связей; дети в случае развода всегда оставались с матерью.

Минангкабау, по крайней мере с первых веков новой эры, занимались главным образом ирригационным земледелием, выращивая рис, кокосовую пальму и различные огород­ные культуры. Земледелие было мотыжным, но местами применялся и деревянный плуг. Подсобную роль в хозяйстве играло разведе­ние крупного рогатого скота и лошадей, а также рыболовство и охота. Высокого разви­тия достигла ремесленная деятельность, в частности обработка меди и драгоценных ме­таллов, гончарство и ткачество; велся оживлен­ный обмен как между различными районами страны, так и с другими островами Индонезии. Уже в XII в. сложилось раннеклассовое кня­жество Минангкабау, но в то же время здесь вплоть до начала XX в. удерживались много­численные родовые пережитки, позволяющие реконструировать основные черты позднематриархального строя. Все минангкабау делились на две фратрии («ларас») и четыре рода («суку»), которые распадались на более мел­кие родовые группы («кампуэнг») и домовые общины («сабуа паруи», буквально «происхо­дящие из одного чрева»), насчитывавшие до пяти поколений ближайших родственников. Члены рода были связаны нормами экзогамии и кровомщения, но уже делокализировались в разных соседских общинах («нагари») и ут­ратили хозяйственное единство. Собственность на землю принадлежала сабуа паруй, верхов­ная собственность — нагари. Хозяйство велось сабуа паруй или, при разрастании последних, их крупными подразделениями, жившими в одном общем доме. Вся пережиточно сохра­нившаяся родовая организация минангкабау была Строго матрилинейна: счет родства вел­ся от общей родоначальницы и только по женской линии, имущество передавалось род­ственникам со стороны матери. Брак оставал­ся укссрилскальным или дислокальным; домо­вая община состояла из женщин с их брать­ями и детьми и, следовательно, была целиком материнской. Женщины продолжали пользо­ваться влиянием в семье и обществе. В сове­те большесемейной общины активную роль играла старейшая из женщин («индуа» — мать), а ее старший брат был официальным главой общины.

Гаро и кхаси занимались подсечно-огневым, реже террасовым земледелием, дополняв­шимся разведением коров и свиней. С XII в. оба народа входили в состав раннеклассовых государств Ассама; у них существовали част­ная собственность и социальная дифференциация. Экономическими ячейками общества были отдельные семьи, объединенные в со­седские общины. Род у rape и кхаси сохранил лишь общественное и идеологическое значе­ние: сородичи соблюдали обычаи экзогамии, отправляли родовые религиозные культы. Од­нако как семья, так и род полностью сохра­нили свой материнский характер. Брачное поселение было уксорилокальным, счет род­ства — матрилинейным, собственность переда­валась по материнской линии и, более того, всегда от женщины к женщине, так как право владеть землей или движимым имуществом имели одни женщины. Собственность семьи считалась принадлежащей ее старшей женщи­не, собственность соседской общины — жене ее главы. Все добытое мужчиной поступало в распоряжение его матери или жены. Эти обычаи, распространенные и в настоящее вре­мя, показывают, что в недалеком прошлом женщина играла руководящую роль в общи­нах гаро и кхаси.

Ашанти, создавшие свое государство на ру­беже XVIII в., занимались преимущественно мотыжным земледелием и лишь местами так­же скотоводством, рыболовством, охотой. Зна­чительного развития достигли у них ремесла. Все ашанти делились на восемь матрилинейных родов («абусуа»), а те, в свою очередь,— на более мелкие, также матрилинейные, ро­довые группы. Эти группы уже лишились тер­риториального и хозяйственного единства, но еще считались коллективными собственниками земли, родовых святилищ, предметов родово­го культа. Главой группы была старшая жен­щина, фактическим руководителем — ее брат, старший сын или другой мужчина. Сохраняя материнский счет родства, ашанти уже пере­шли к вирилскальнсму поселению; поэтому их отдельные семьи («фиэфе»), составлявшие основные экономические ячейки общества, были зародышами патриархальных семей в их очень раннем, осложненном многочислен­ными остатками допатриархальных отношений виде. В частности, замужняя женщина сохра­няла имущественную самостоятельность и не­зависимость, а ее подросшие дети уходили в семью ее брата. Отпечаток позднематриархальных традиций носило на себе даже государственное устройство ашанти: престолона­следие шло по женской линии, очень боль­шим влиянием пользовалась мать царя, не­редко имевшая решающий голос в вопросах престолонаследия, политики, судопроизвод­ства.

Подобные же черты, позволяющие говорить о позднематриархальном пути развития, за­фиксированы и в ряде других средневековых государств Тропической Африки. Так, в госу­дарстве Лунда существовал обычай женитьбы царя на своей сестре, которая считалась за­конной наследницей престола и оставалась фактической соправительницей государства. Такой же обычай существовал в государстве Буганда, где, кроме того, соправительницей была также и мать царя. В государстве Бушонго верховным главой считался не царь, а его мать. В государствах йоруба вследствие борьбы за реальную власть возник обычай ритуального умерщвления матери царя. В го­сударстве Конго царский престол первона­чально передавался не по мужской, а по жен­ской линии — от материнского дяди к племян­нику.

По-видимому, поздний матриархат может быть реконструирован и в историческом про­шлом ряда древних народов. В Древнем Егип­те на протяжении всей его истории сохранял­ся и даже преобладал над отцовским мате­ринский счет родства, поэтому большую роль в жизни человека играли его дядя или дед по линии матери. Женщина оставалась юри­дически равноправной, владела независимым от мужа имуществом, которое могла прода­вать, покупать, завещать. Она именовалась владычицей дома, а первоначально, вероятно, была и главой государства; по словам Диодора, у египтян царицы всегда имели больше власти или получали больше почестей, чем цари. Во всяком случае, порядок престолона­следия у египтян был в принципе тот же, что и в средневековых государствах Африки: что­бы стать законным правителем, фараон дол­жен был жениться на своей сестре, дочери или мачехе. В Хеттском царстве престол пер­вое время передавался по женской линии. В раннеклассовом обществе этрусков сохра­нялись материнская филиация и другие материнско-родовые традиции, в том числе «сво­бода нравов», о которой много рассказывают античные авторы. В Спарте, в противополож­ность другим государствам Древней Греции, женщина пользовалась большой свободой и значительным уважением. В Древнем Китае у иньцев женщина занимала высокое положе­ние в обществе, а у племен чжоу ко времени завоевания ими царства Инь сохранялись мат­рилинейность или билинейность с матрилиней­ной экзогамией.

Уже говорилось, что поздний матриархат недостаточно изучен. В целом для него, по-видимому, характерны материнские домовые общины, выделившиеся в составе делокализо­ванных материнских родов и часто уже объ­единенные в первобытные соседские или соседские общины, уксорилокальный или дислокальный брак, высокое, иногда даже доми­нирующее положение женщины. Вместе с тем очевидно, что если никогда не существовало «чистого», не осложненного остатками материнско-родовых традиций патриархата, то тем более не существовало и «чистого», не нару­шенного ростом патриархальных начал позд­него матриархата. Обеим формам разложе­ния родового строя свойственна борьба этих двух порядков, и особенностью позднематри­архального варианта было то, что развивав­шиеся патриархальные тенденции получали преобладание лишь ко времени окончатель­ного распада родового строя или даже поз­же — в процессе складывания раннеклассово­го общества. В этом случае они, конечно, побеждали уже не в форме патриархально-родового строя, а в специфической форме отцовско-правовых норм, регулировавших только счет родства и наследования, права женщины и т. п.

Наряду с патриархатом и поздним матриар­хатом выявлены и некоторые другие конкрет­но-исторические варианты разложения родо­вых отношений. Так, у чукчей, коряков, эски­мосов, полинезийцев, некоторых племен Америки, как это впервые отметил А. М. Зо­лотарев, в процессе разложения родового строя материнский род распался, а отцовский не сложился; их общество состояло из боль­ших семей, объединенных в более или менее выраженные первобытные соседские общины. Однако, как правило, это были патриархаль­ные большие семьи и доминирующее положе­ние в обществе принадлежало мужчинам. По­этому, видимо, правильнее видеть здесь не особую «безродовую форму» разложения ро­дового строя, а лишь одну из своеобразных разновидностей патриархата.