Sorry, this entry is only available in
Russian
На жаль, цей запис доступний тільки на
Russian.
К сожалению, эта запись доступна только на
Russian.

Без глубокого специального историко-науковедческого исследо­вания трудно, конечно, установить все перипетии последовательных смен представлений о ландшафте и выявить причины появления каж­дой новой точки зрения. Однако уже сейчас можно наметить ряд существенных вех в кажущемся хаосе мнений и высказываний.

Начало XX в. К этому времени передовыми представителями гео­графической науки уже основа­тельно прочувствована целост­ность земной природы, понята роль всеобщей связи явлений. Бо­лее того, уже достаточно ясно, что всеобщая связь явлений природы проявляется не только в це­лостности всего мира, но и в кар­тине географического строения, в структуре природы отдельных местностей и ландшафтов. «Под естественными ландшафтами,— писал Л. С. Берг в 1913 г.,— следу­ет подразумевать области, сход­ные по преобладающему характе­ру рельефа, климата, раститель­ного и почвенного покровов». Об­ращая особое внимание на сход­ство преобладающего характера компонентов природы, географы в соответствии с общими класси­ческими представлениями естест­вознания этого времени видят (а не точнее ли сказать — ищут?) в ландшафте прежде всего своеоб­разное естественноисторическое тело. Ведь если эта аналогия вер­на, то ландшафт может быть, как и всякое другое естественноисто­рическое тело, познан на основе представлений о причинности — его свойства определяются сово­купностью изменяющихся внеш­них (преимущественно естествен­ноисторических) факторов. Подоб­ные суждения обладают очень большой силой. В них отражено как представление о всеобщей связи явлений в природе, так и о познаваемости ее, несмотря на вы­явившуюся сложность, на базе су­ществующих моделей (естествен­ноисторическое тело) и представ­лений (об однозначно детермини­рованной зависимости свойств природных тел от внешних факто­ров).

Последовательным развитием этого комплекса идей выступают две научно-мировоззренческих установки, проявление которых выходит далеко за рамки рас­сматриваемого периода.

1. «Наукой открыт новый, ранее неизвестный объект реального мира, новый предмет изучения». Для его исследования можно приме­нить все уже широко используе­мые в географической науке ме­тоды и приемы: его свойства мож­но изучать и описывать в натуре (С. В. Калесник), его можно отра­жать на карте (Н. А. Солнцев, А. Г. Исаченко), с помощью ста­ционарных наблюдений можно изучать в нем обмен веществом и энергией (А. А. Григорьев), его можно классифицировать по пра­вилам логики (Д. Л. Арманд). Для познания этого объекта форми­руется и новая отрасль физиче­ской географии—ландшафтове­дение.

2. «Обнаружение этого объекта диктует нам новую научную стра­тегию: изучать каждый компонент природы как элемент ландшафта». Эта установка, развитие которой в нашей стране в значительной мере связано с научно-педагогической деятельностью А. А. Борзова, вы­ступила идейной основой форми­рований мощной физико-геогра­фической научной школы Москов­ского государственного универси­тета им. МГ. В. Ломоносова. Блестя­щее выражение эта установка на­шла в, казалось бы, весьма дале­ких друг от друга трудах геомор­фолога И. С. Щукина и климато­лога Б. П. Алисова. В целом она способствовала идейному объеди­нению физико-географических на­ук и послужила стимулом созда­ния географических школ в таких геофизических отраслях геогра­фии, как гидрология и климатоло­гия.

В ГДР подобная научная уста­новка нашла отражение в станов­лении «ландшафтного анализа», который преподается в качестве самостоятельной научной дисцип­лины в вузах. Цель его существования заключается в использова­нии представлений о ландшафте прежде всего за границами собст­венно ландшафтоведения — для углубления анализа закономерно­стей поведения любого из компо­нентов природы как части некото­рой ландшафтной целостности. В этом проявляется существенное отличие ландшафтного анализа от собственно ландшафтоведения, для которого изучение ландшаф­та как целостности принимается за единственную вершину физико-географического познания, за единственную цель.

Связь явлений, тесная пригнан­ность природных компонентов друг к другу в рамках территори­альных образований служит и важ­нейшей путеводной линией науч­ной реконструкции географиче­ской картины природы прошлого (ретроспекции), палеогеографии: по остаткам организмов и характе­ру отложений восстанавливаются характеристики климата, почв, гидрологического режима, соле­ность и температура морей.

К концу первой половины XX в. отмеченная выше система взгля­дов дополняется существенно но­выми представлениями.

Первым в их ряду стоит, пожа­луй, назвать теорию саморазвития и самоорганизации природного комплекса. Она опиралась прежде всего на многочисленные наблю­дения за изменением ландшафтов в условиях относительной неиз­менности действующих на них внешних факторов, на наблюдения за активной ролью растительности и животного мира в формирова­нии рельефа, водного баланса, микро- и мезоклимата ландшафта. Эта теория объясняла причины вы­явленной ранее пригнанности при­родных компонентов друг к другу. Вместе с тем она создала предпо­сылки для понимания сущности управления свойствами ландшафта путем перестройки взаимоотноше­ния его компонентов.

Вторым существенным дополне­нием было внедрение представле­ния о том, что небольшой участок географической оболочки, обла­дающий поддающимися изучению индивидуальными особенностя­ми,— ландшафт можно и нужно рассматривать как неразложимый далее элемент географической реальности, в какой-то мере по­добный молекуле в химии или клетке в биологии (Н. А. Солн­цев, Ю. Г. Саушкин). Не случайно даже графическая модель ланд­шафта, используемая для нагляд­ности в эти времена, внешне чем-то напоминает модель атома (ис­пользование круга или как бы впи­сываемой в круг фигуры для по­каза соотношения элементов ланд­шафта в лекциях Н. А. Солнцева, С. Д. Муравейского).

Как можно заметить, здесь про­явилось стремление использовать аналогию с объектами наук, в ко­торых рассмотрение сложноорга­низованного целого как «кирпичи­ка» реальности сыграло револю­ционизирующее значение для их развития. Эта концептуальная мо­дель выступила очень мощным оружием. Малая индивидуальная единица, обладающая устойчивым набором свойств, может прежде всего быть использована как мо­дель мира — познав атом, мы по­знаем основные законы строения мира; познав разнообразие ланд­шафтов, мы познаем разнообра­зие географической оболочки.

Представление о ландшафте-кирпичике земной природы спо­собствовало поиску закономерно­стей сложной пространственной структуры крупных географиче­ских образований, состоящих как бы из разнородных кирпичиков (полисистемная модель ландшаф­та), упорядочению взглядов на сложную иерархию ландшафтных систем Земли. Зачатки этих пред­ставлений можно видеть в выска­зывании Н. А. Солнцева: «Геогра­фический ландшафт представляет собой закономерно повторяющие­ся и взаимно связанные друг с другом сочетания нескольких или многих географических урочищ». Развитием их выступают идеи о пространственной упорядоченно­сти, о пространственной структу­ре крупных географических обра­зований как о существенной чер­те их организации. Таким образом намечается новая линия выявления закономерностей территориаль­ной дифференциации географиче­ской оболочки — линии изучения ее пространственной организации. Вместе с тем представление о ландшафте-кирпичике земной природы позволяло рассматри­вать на карте контур природного комплекса как своеобразную еди­ницу при проведении многочис­ленных исследовательских и изы­скательских работ. Впоследствии, используя терминологию систем­ного анализа, стали говорить о ландшафте как об «операциональ­ной территориальной единице». К этой единице можно привязать изучение ряда ранее не исследо­вавшихся свойств как самого ланд­шафта, так — казалось вначале — и тех природных явлений, влияние которых испытывает ландшафт и на которые он сам оказывает влия­ние. К контурам ландшафтов как операциональным единицам мож­но относить результаты различно­го рода измерений, рассматривая ареал ландшафта как некий аналог физического поля, в пределах ко­торого количественные характери­стики будут очень близкими, прак­тически однородными и даже оди­наковыми, что чрезвычайно важно для планирования хозяйственных мероприятий.

Поскольку контуром ландшафта можно воспользоваться как сред­ством (ячейкой) упорядочения и свертывания территориальной ин­формации о взаимосвязанных в его пределах свойствах компонен­тов, ландшафт оказался полезен и страноведению в его упорядочи­вающей информацию деятельно­сти. Последовали предложения за­менить схему описания террито­рии по несколько формальным «компонентным полочкам» (рель­еф, климат, воды и т. п.) схемой «поландшафтного описания», луч­ше отражающего целостность ре­гиональных образований природы.

С рассмотренным выше «пуч­ком» представлений связана и мысль о возможности использова­ния знаний о ландшафте в качест­ве полного или частичного замес­тителя знаний о его компонентах. Особенно ярко проявилась актив­ность этой мысли в тематической картографии. Здесь было сформу­лировано предложение (которое сегодня рассматривается как до­вольно спорное): начинать работы по тематическому картированию с ландшафтного картирования; по­лученные контуры ландшафтной карты использовать далее как кон­туры для остальных тематических карт — почвенных, геоботаниче­ских и т. п.

Представления о саморазвитии ландшафта и о его роли кирпичи­ка земной природы привели к до­вольно продуктивной гипотезе, со­гласно которой участок географи­ческой оболочки в природных границах, т. е. ландшафт, может рас­сматриваться как некоторое подо­бие механизма с определенным кругооборотом вещества и энер­гии, которые можно измерить, рассчитать, а полученные расчеты соотнести со свойствами и состоя­ниями ландшафтов, объясняя эти состояния именно особенностями характеристик обмена вещества­ми и энергией (А. А. Григорьев, Д. Л. Арманд).

Таким образом, второй период характеризовался существенным развитием, обогащением пред­ставлений о ландшафте, сопро­вождавшимся весьма заметным расширением набора ролей, вы­полняемых им в системе физико-географических наук.

В последней трети XX в. пред­ставление о ландшафте стало иг­рать наряду с рассмотренными и новые, пожалуй, еще более ответ­ственные роли.

Этому в значительной мере спо­собствовало осмысление геогра­фами модели ландшафта как мо­дели специфической географиче­ской системы. В условиях активно­го развития общенаучного систем­ного подхода было понято, что по существу складывавшиеся на про­тяжении XX в. и рассмотренные нами выше представления о ланд­шафте были своеобразными конк­ретно-научными физико-геогра­фическими предвестниками обще­научного системного подхода. Бы­ла понята их тесная связь с обще­системными представлениями о сложноорганизованном целом.

Для этого времени типичны при­мерно такие определения ланд­шафта: «Ландшафт (Л), как гео­система, в смысле теории систем, представляет собою интеграцию (J) некоторого множества геогра­фически значимых элементов (МЭ) и некоторого множества свя­зей (МС) в пространстве (П) и вре­мени (В). Географическая значи­мость отмечается дополнительным обозначением — Д.

Л = JПВД (МЭ-МС).» (Нееф) «Ландшафт — это сложная систе­ма фаций»,— говорил академик В. Б. Сочава.

Особенно следует обратить вни­мание читателя на активно идущее в настоящее время внедрение в учение о ландшафтах временного подхода. Сейчас оно проявляется в форме существенных, но пока все же единичных дополнений к уже сложившейся системе пред­ставлений. К их числу можно от­нести представления о ландшафте как закономерной системе пере­менных состояний или о динами­ческих рядах (В. Б. Сочава, М. Н. Беручашвили, А. А. Крауклис), о роли «памяти» (В. О. Таргульян, В. С. Преображенский) или последействий в жизни ландшафта (А. А. Крауклис), о существенной роли характерных времен разви­тия отдельных компонентов ланд­шафтов (А. Д. Арманд).

Активное внедрение динамиче­ских и эволюционных представле­ний позволяет предполагать, что в ближайшее время одной из су­щественнейших линий изучения ландшафтов выступит пространст­венно-временной подход, ориен­тирующий исследователей на из­учение ландшафтов, как простран­ственно-временных систем.

Пожалуй, однако, системное осознание не совершило револю­ции в самом ландшафтоведении, хотя определения ландшафта и претерпели, как можно было ви­деть, ряд изменений. Гораздо сильнее проявилось системное пе­реосмысление ландшафтной ре­альности и соответствующей ей модели за пределами самой науки о ландшафтах.

Для многих сложных современ­ных задач, решаемых естество­знанием модель ландшафта стала выступать как уже реализован­ная в своеобразном — территори­альном — преломлении систем­ная модель сложной земной дей­ствительности. Для многих задач она может использоваться и ис­пользуется как модель, позволяющая содержательно объеди­нять полученные знания об от­дельных элементах природы, знания, получаемые разными ме­тодами (химическими и физиче­скими) в единое целое как мо­дель, наиболее полно отражаю­щую сложный мир земной при­роды. В частности, многие мате­матические модели природы разрабатываются на основе ланд­шафтно-системной схемы.

В сфере же анализа еще более сложных проблем взаимодейст­вия общества и природы вклю­чение ландшафта — участка ло­кально организованной приро­ды — в качестве одного из обязательных блоков изучаемых сложных систем (природно-технических и т. д.) способство­вало расширению воздействия ландшафтно-системного мышле­ния и за пределы собственно естествознания. Оно же вызвало к жизни создание моделей ранее не изучавшихся и не выделяв­шихся типов территориальных систем: территориальных про­изводственных комплексов, тер­риториальных рекреационных систем, территориальных антропо- (демо) экологических систем, геотехнических систем и т. д. (рис. 2). Иными словами, модель ландшафта выступила как своеоб­разный генератор разработки моделей более сложных, чем природные, по числу и разнород­ности элементов — территориаль­ных (или географических) сис­тем.

Использование ландшафтных представлений при изучении геосистем разного типа

Использование ландшафтных представлений при изучении геосистем разного типа

Таким образом, модель ланд­шафта — системы стала сегодня выполнять методологическую функцию и за пределами физи­ческой географии. Можно, ко­нечно, сказать, что перечислен­ные нами выше системы произ­водственные и природно-техни­ческие могли бы быть выделены и на базе общих представлений системного подхода. Могли. Но наличие в сфере географии уже разработанного представ­ления о территориальных при­родных системах (ландшафтах), наличие нескольких моделей этих систем, бесспорно, ускорило про­цесс захвата системным подхо­дом ряда новых областей изуче­ния реальности, в особенности территориально дифференциро­ванной.

Иными словами, для ряда от­раслей знания, для широкого кру­га междисциплинарных задач представление о ландшафте ста­ло выполнять роль своеобразно­го общенаучного подхода, по­зволяющего интегрировать, объ­единять разнородную научную информацию о реальных фраг­ментах земной действительно­сти, позволяющего нацелить эти науки на изучение сложной реаль­ности как целого.

Вот что объективно обусловило распространение представлений о ландшафтах широко за пределы достаточно важной, но все же немногочисленной по составу сво­их кадров области географиче­ской науки — ландшафтоведения.

Приведенный выше анализ раз­вития представлений о ландшаф­тах, развития ролей, выполняе­мых этими представлениями в науке, был сознательно схемати­зированным. То, что сегодня вос­принимается как единая непре­рывная и логически стройная ли­ния развития, в дискуссиях про­шлых лет порою распадалось на, казалось бы, непримиримые точ­ки зрения. Таким был, например, спор о приоритете тенденций саморазвития или ведущей роли внешних факторов, спор о конти­нуальности или дискретности гео­графической оболочки. Выявле­ние того, каким путем из этих споров научных школ рождалось единство представлений, увлека­тельнейшая задача истории науки. Нам же сегодня было важнее — в интересах прогноза развития науки — вскрыть ведущие тен­денции развития и использова­ния одного из фундаментальных представлений физической гео­графии.