4 роки тому
Немає коментарів

Sorry, this entry is only available in
Російська
На жаль, цей запис доступний тільки на
Російська.
К сожалению, эта запись доступна только на
Російська.

Ни один из рассказов о великом спартанском законо­дателе Ликурге не может считаться вполне достоверным. О его происхождении, государственной деятельности и смерти существует много разноречивых известий (В настоящее время многие ученые полагают, что сведения о спартанском законодателе Ликурге настолько противоречивы, что нет оснований считать его исторической личностью. Законы, якобы введенные Ликургом, на самом деле были установлены в Спарте частично в VIII, но главным образом во второй половине VII в. до н. э. Несмотря на заведомую недостоверность биографии Ликурга, она содержит ценный материал о быте и законах спартан­цев в эпоху наивысшего могущества и расцвета их государства.). Но больше всего споров вызывает вопрос о времени его жи­зни. Большинство древних ученых считали, что Ликург жил в эпоху учреждения Олимпийских игр и даже принял участие в выработке правил проведения этих общегрече­ских состязаний.

Ликург

Ликург

Незадолго до правления Ликурга в Спарте начались смуты. Народ был недоволен своими правителями, бога­тые угнетали бедных, и часто дело доходило до открытых уличных столкновений. В одной из таких стычек был убит пытавшийся разнять дерущихся отец Ликурга. Он был ца­рем Спарты, и, согласно обычаю, его власть перешла к старшему сыну Полидекту, брату Ликурга. Так как Полидект скоро тоже скончался, не оставив детей, то Ликург стал единственным наследником царского престола. Од­нако вскоре после воцарения Ликург узнал, что царица, жена его умершего брата, ждет ребенка. Ликург объявил, что если ребенок его брата окажется мальчиком, он пере­даст ему престол, а сам, пока ребенок не вырастет, будет управлять государством в качестве опекуна.

Вдова брата полюбила Ликурга и хотела, чтобы он стал ее мужем. Она предполагала, что Ликургу тяжело будет отказаться от царского достоинства, к которому стремится столько людей, способных ради этого на любые преступления. Поэтому царица пообещала Ликургу, что если он женится на ней, то она убьет своего ребенка и ни­кто, кроме Ликурга, не сможет притязать на престол в Спарте. Но Ликург не хотел власти, добытой нечестным путем. Он побоялся сразу ответить отказом на предложе­ние царицы, опасаясь, как бы она, обезумев от любви, не убила ненавистного ей ребенка.

Ликург сказал царице, что он сумеет, пользуясь своей царской властью, устранить стоящего на пути к их счастью ребенка. Уговорив таким образом не подозревавшую об­мана царицу ничего не предпринимать без его ведома, Ли­кург отправил к ней нескольких преданных ему людей для того, чтобы сразу после рождения ребенка они отняли мла­денца у матери и принесли его к нему.

Царица родила наследника. Когда мальчика принесли к Ликургу, он, к удивлению родственников царицы, знав­ших о ее планах, положил младенца на трон и сказал: «Вот ваш царь, спартанцы! Давайте назовем его Харилаем, и пусть он правит нами на радость народа!» (Харилай — по-гречески значит «любезный народу»).

За недолгое свое правление Ликург успел заслужить любовь и уважение сограждан. Люди слушались его не только потому, что он был правителем государства, но и потому, что он был мудрым и справедливым человеком. Однако у Ликурга были не только друзья, но и против­ники. Особенно ненавидели его родня и приближенные от­вергнутой им царицы. Они всячески старались оклеветать его и распространяли слухи, что царский опекун сам стре­мится захватить престол.

Ликург стал опасаться, что если что-нибудь случится с молодым царем, виновником несчастья будут считать его. Желая избежать клеветы и подозрений, Ликург решил покинуть родину и не возвращаться до тех пор, пока у Ха­рилая не родится наследник. Тогда, даже в случае смерти Харилая, Ликург не должен будет наследовать престол и никому не придет в голову подозревать его в убийстве царя. Отправившись путешествовать, Ликург посетил Крит. Он внимательно изучал государственное устройство Крита для того, чтобы, вернувшись на родину, предложить согражданам ввести в Спарте наиболее удачные из крит­ских законов (Рассказом о пребывании Ликурга на Крите древние писатели пытались объяснить большое сходство в государственном устрой­стве Крита и Спарты. Современная наука объясняет это сходство тем, что и Спарта и Крит принадлежали к типу земледельческих государств Греции, стоявших на одном уровне экономического развития).

Из Крита Ликург отплыл к берегам Малой Азии. Он хотел сравнить простоту и суровость жизни критян с рос­кошью и изнеженностью малоазийских греков. Так врач сравнивает больной организм со здоровым, чтобы увидеть, в чем состоит болезнь.

В Азии Ликург узнал о существовании поэм Гомера. Эти произведения очень понравились ему, и он переписал их, чтобы познакомить с ними земляков. В Греции в это время уже ходили из уст в уста отрывки из «Илиады» и «Одиссеи», но Ликург, как рассказывают, был первым из европейских греков, кто познакомился с ними целиком. Он считал, что содержащиеся в поэмах правила поведения и морали будут полезны для его сограждан.

Между тем спартанцы жалели об отъезде Ликурга и не раз приглашали его вернуться. Они говорили, что царь должен отличаться от своих подданных не одним толь­ко титулом, что он должен обладать достаточным автори­тетом, чтобы властвовать и влиять на своих сограждан.

Ликург считал, однако, что отдельными мелкими ре­формами невозможно оздоровить строй Спарты, а следует решительно изменить все порядки в государстве. Он не был уверен, что призывавшие его граждане дадут ему возможность провести необходимые коренные преобразо­вания, и поэтому, прежде чем вернуться в Спарту, Ликург решил узнать мнение дельфийского оракула (Дельфийский оракул — общегреческое святилище, жрецы ко­торого, имея обширные связи во всех государствах Греции, часто могли давать дельные политические советы. Предсказания-оракулы давались пифией, жрицей бога Аполлона, обычно в нарочито не­ясной форме и могли быть истолкованы различно; благодаря этому почти никогда нельзя было доказать, что предсказанное не сбылось).

Пифия встретила входящего в храм Ликурга следую­щими словами:

Вижу тебя я, Ликург, пришедшего в храм мой богатый,

Зевса любимца и всех великих богов на Олимпе.

Как мне тебя называть, я не знаю: хоть схож с человеком.

Все же тебя назову я бессмертным скорее, чем смертным.

Когда же Ликург попросил посоветовать ему лучшие законы, пифия ответила, что лучше его законов не будет иметь ни одно государство. Это предсказание ободрило Ликурга, и он решил вернуться в Спарту, где в это время правил его слабохарактерный племянник Харилай и госу­дарственные дела находились в полном беспорядке.

Прежде всего Ликург открылся своим друзьям, затем постепенно привлек на свою сторону еще многих граждан. Когда ему показалось, что наступил подходящий момент и число его приверженцев достаточно велико, он с 30 воору­женными друзьями из самых знатных семей занял город­скую площадь, чтобы подавить возможное сопротивление. Харилай, думая, что заговор направлен против него, бе­жал и скрылся в храме Афины. Убедившись вскоре, что ему нечего бояться, Харилай вышел из своего убежища и вместе с остальными аристократами участвовал в преоб­разованиях.

Важнейшим государственным органом по законам Ликурга стала герусия — совет старейшин (по-гречески — геронтов) из 30 человек. Герусия разрешала споры и мог­ла давать указания даже царям. Дело в том, что во главе Спарты издревле стояли два царя. Они происходили из двух постоянно враждовавших между собой родов — Агиа­дов и Еврипонтидов. Так, одновременно с Харилаем, проис­ходившим из рода Еврипонтидов, в Спарте правил Архелай из рода Агиадов. Оба царя ненавидели друг друга: каж­дый стремился к единоличной, неограниченной власти, ко­торую в Греции называли деспотией. Эта вражда ослаб­ляла государственный строй, и, пользуясь этим, вожди простого народа — демоса — стремились свергнуть власть знати и установить демократию — власть народа.

Теперь, по закону Ликурга, цари сохранили свое ста­рое значение только на войне. В походе они по-прежнему обладали властью над жизнью и смертью граждан. В мир­ное же время спартанские цари входили в герусию в каче­стве рядовых членов. Остальные 28 членов герусии выби­рались народом пожизненно из числа стариков не моложе 60 лет.

Выборы назначались, когда кто-либо из геронтов уми­рал, и таким образом общее число членов герусии — 30 че­ловек, включая царей, оставалось неизменным. Это число, по мнению древних, определилось тем, что именно 30 ари­стократов вышли некогда с Ликургом на площадь, чтобы добиться преобразований. Эти аристократы были первыми членами герусии. Состав герусии постоянно обновлялся, но в течение всей истории Спарты совет старейшин сохранял аристократический характер. Хотя по закону любой спар­танец, достигший 60 лет, мог стать геронтом, но обычно в герусию выбирали старцев из числа наиболее влиятель­ных семей.

Чтобы цари, геронты и народ не спорили между собой из-за власти, Ликург составил между ними соглашение — закон о разделении власти, который потом называли «Ли­кургова ретра»; считали, что оно было внушено законода­телю самим богом Аполлоном.

Содержание этой ретры (Само слово «ретра» — устное соглашение, устный закон — указывает на древнее происхождение этого постановления. Об этом же говорит и тот факт, что наряду с обычным для всякого государ­ства разделением граждан по территориальному признаку (5 об — областей) сохранено и старинное племенное деление (3 филы — племени). Особенно важно, что в постановлении сохраняются харак­терные для первобытнообщинного строя черты верховной власти народа, исчезнувшие впоследствии в связи с засильем аристократии. Старинный язык документа также доказывает, что он был состав­лен значительно раньше времени, к которому относятся остальные приписываемые Ликургу реформы) таково. «Пусть,— говорилось в законе,— народ будет разделен на филы и обы, пусть в герусию входит вместе с царями 30 человек, а народ время от времени собирается у реки Еврота на собрания. Там пусть народу предлагают решения, которые он может принять или отклонить. У народа пусть будет высшая власть и сила».

Аристократы были недовольны этим законом, предо­ставлявшим окончательное решение всех вопросов народу. После смерти Ликурга к ретре было сделано добавление: «Если народ примет неправильное решение, геронты и цари могут отвергнуть его и распустить народное собра­ние». Чтобы убедить народ согласиться на это добавление, сводящее на нет верховную власть народа, аристократы говорили, что это повеление бога Аполлона, сообщенное оракулом в Дельфах:

Высшую власть в совещаньях царям передать богоравным

Следует — дорог ведь им Спарта, прекраснейший град!

Геронтов-старцев совет на втором пусть находится месте,

Должен в собраньях народ «да» или «нет» отвечать!

С этого времени, по-видимому, окончательно устано­вился порядок проведения народных собраний в Спарте. Площадь, где происходили собрания, не была украшена: не было здесь ни портика — галереи для защиты от солнца, ни статуй, ни зданий, стены которых были бы украшены картинами или скульптурами. Спартанцы боя­лись, как бы удобства и красота места не породили бы в ораторах многоречивость, что привело бы к долгим со­браниям. На открытой, не защищенной от ветра площади, где негде было даже присесть, собрание шло быстро. Вы­слушав речь царя или геронта, народ криком одобрял или отвергал внесенное предложение. Никому, кроме царей и геронтов, не разрешалось высказывать свое мнение, но и выступления правителей обычно не были длинными.

Такой порядок ведения государственных дел давал воз­можность аристократам почти бесконтрольно решать все вопросы управления. Однако народ не желал терпеть не­справедливости, и через 130 лет после правления Ликурга, когда царем в Спарте был Феопомп (Цари Полидор и Феопомп правили в конце VIII в. до н. э. При них шло завоевание лежащей на запад от Лаконики плодород­ной Мессении. По-видимому, связанное с тяжелой войной напряже­ние обострило борьбу народа и знати и вызвало учреждение эфората)была учреждена должность эфоров. Правда, некоторые древнейшие писа­тели утверждают, что эта должность существовала еще и при Ликурге, но первоначально эфоры были просто жре­цами-прорицателями (Само слово «эфор» означает по-гречески «наблюдатель», «над­зиратель». Так назывались жрецы, в обязанность которых входило наблюдать за звездами. Через определенное количество лет эфоры должны были проверять по звездам, угодны ли богам правящие в Спарте цари. Если во время наблюдения за ночным небом падала какая-нибудь звезда, это означало, что один из царей должен быть смещен) и не играли роли в управлении го­сударством. Со времени же Феопомпа начали регулярно выбирать по одному эфору от каждой из пяти областей Лаконики, и они стали правителями государства. В отсут­ствие царей они вершили суд и расправу над гражданами. Главной их обязанностью было проверять деятельность должностных лиц и следить, чтобы все выполняли спартан­ские законы. В случае нарушений они могли карать даже царей.

Жена царя Феопомпа упрекала его за то, что он пре­доставил эфорам слишком большую власть, говоря, что теперь он передаст детям меньшую власть, чем сам полу­чил от отца. Отвечая ей, царь сказал: «Хоть и меньшую, зато более прочную».

И действительно, контроль за поведением царей при­вел к тому, что они вынуждены были больше считаться с народом, следить, чтобы их образ жизни не вызвал на­родного гнева. Может быть, именно поэтому царская власть сохранилась в Лаконике значительно дольше, чем у народов, населявших соседние со Спартой области Пело­поннеса.

Самым важным и смелым из преобразований, проведен­ных Ликургом, был передел земли. Все богатство в это вре­мя скопилось в руках немногих аристократов, а бедняки, потерявшие свою землю, угрожали восстать и уничтожить власть богачей. Ликург убедил сограждан отказаться от владения землей в пользу государства, с тем чтобы никто больше не мог продавать или покупать землю. Всю землю разделили на равные участки, и каждая спар­танская семья получила равный надел (Передел земли и все последующие реформы, приписываемые Ликургу, произошли, судя по сведениям других источников и архео­логическим данным, не раньше VII в. до н. э. Нет ничего неве­роятного в том, что в это время в Спарте действовал какой-то выдающийся организатор народа и законодатель, но так как спар­танские законы не были записаны, то и имя Ликурга не встречается ни в одной надписи. Передел земли не мог быть результатом убеж­дений Ликурга, а был вызван ожесточенной классовой борьбой, в ко­торой знать вынуждена была пойти на уступки). Этим Ликург хотел уничтожить бедность и богатство и заставить всех граждан жить в одинаковых условиях, чтобы никто не был выше другого. Каждый участок мог обеспечить семью яч­менной мукой, растительным маслом и вином, чего, по мнению Ликурга, было достаточно человеку, чтобы сохра­нить здоровье и не нуждаться в самом необходимом.

Чтобы окончательно уничтожить всякое неравенство, Ликург хотел переделить не только землю, но и движимое имущество.

Однако он понимал, что богачи никогда не согласятся на это, и решил обмануть корыстолюбивых людей. Для этого он убедил их признать законы, которые сделали бо­гатство бесполезным грузом, так что многие сами рады были отказаться от своей собственности.

Прежде всего он запретил пользоваться золотой и се­ребряной монетой и приказал принимать только железные деньги. Чтобы сделать железо, из которого приготовля­лись новые деньги, совершенно бесполезным, Ликург при­казал опускать его раскаленным в уксус. Этим он лишал металл твердости, делал его хрупким и совершенно негод­ным для каких-либо изделий.

Эти деньги были настолько громоздки и стоили так мало, что, для того чтобы держать дома несколько сот руб­лей, нужно было строить большую кладовую и перевозить в нее деньги на телеге.

Благодаря новой монете в Спарте прекратились пре­ступления: кто решился бы воровать, брать взятку или грабить, раз нельзя было скрыть свою добычу?

Затем Ликург запретил в Спарте все бесполезные ремесла. Впрочем, даже если бы Ликург не изгонял ремес­ленников, они исчезли бы сами, так как их вещи не нахо­дили сбыта. Железные деньги не шли в других государ­ствах: на них ничего нельзя было купить, и приезжие ре­месленники только смеялись, когда кто-либо предлагал им заплатить железными деньгами. Таким образом, роскошь исчезла в Спарте, и богач не имел теперь никакого преиму­щества перед бедным, так как не мог использовать своего богатства.

Третьим проведенным Ликургом преобразованием, также направленным на уничтожение стремлений граждан к накоплению богатств, было учреждение сиситий. Сисси­тии (которые в Спарте назывались также фидитиями) были совместными обедами свободных спартанцев. Но си­ссития была не просто общим обедом, это было товари­щество из 15—20 человек, называвшихся сисситами, слу­живших обычно в одном военном подразделении и связан­ных тесной дружбой.

Для того чтобы все члены сисситии стали друзьями и готовы были умереть друг за друга, каждый вновь по­ступающий проходил проверку. Во время обеда новичка вводили в палатку, где ели сисситы, и раб с чашей на го­лове обходил всех присутствующих. Тот, к кому подходил раб, скатывал шарик из хлеба и кидал его в чашу, стоя­щую на голове раба. Никто не мог увидеть, если кто-ни­будь опускал шарик, слегка сдавливая его пальцами. Сдав­ленный шарик означал, что кто-то не хочет принять новичка, и этого было достаточно, чтобы его просьбу от­клонили.

Нельзя было допустить, чтобы хотя бы два человека в сисситии не любили друг друга. Это могло внести раскол в товарищество и привести к страшным последствиям, если сисситам придется сражаться плечом к плечу на поле боя. Каждый сиссит должен был ежемесячно вносить в общий котел одну меру ячменя (на каждый день выходило около 2 кг), немного сыра, фруктов, несколько кружек вина (Греки разбавляли вино водой, и этот напиток служил им вместо нашего чая; разбавленное вино лучше, чем простая вода, уто­ляет жажду и не вызывает опьянения). Кроме того, каждый, кто приносил жертву богам, посы­лал в сисситию лучшую часть убитого животного. Охот­ники тоже приносили часть своей добычи.

Тот, кто опаздывал из-за жертвоприношения или охоты, мог обедать дома, но остальные должны были приходить к обеду вовремя. Спартанцам было запрещено приходить на сисситии сытыми. Все строго наблюдали за тем, чтобы никто не оставлял свою порцию несъеденной. Это было признаком того, что сиссит поел где-то в другом месте, а это означало, что он считает общий стол недостаточно хорошим для себя. Такой человек подвергался штрафу, а мог и вовсе быть исключенным из сисситии.

Любимым кушаньем сисситов была черная похлебка. Она приготовлялась из чечевицы и бычьей крови. Особен­но любили ее старики, которые даже отказывались ради нее от мяса, отдавая свою долю молодым.

Один из иноземных царей хотел попробовать по­хлебку и специально для этого купил себе спартанского повара. Повар приготовил кушанье, но царь, попробовав, стал плеваться.

— Что ты приготовил? — закричал он.— Это варево невозможно есть!

— Царь,— ответил повар,— прежде чем есть черную похлебку, нужно выкупаться в Евроте.

Тяжелые физические упражнения и скудость пищи де­лали вкусным то, что другим грекам казалось несъедоб­ным.

На сисситии часто приходили дети. Считалось, что им полезно слушать разговоры и перенимать опыт старших. Кроме того, мальчики учились высмеивать недостатки, не оскорбляя людей. Когда мальчики впервые переступали по­рог палатки, где обедали спартанцы, старший из сисси­тов говорил: «За эту дверь не должно выйти ни одно произнесенное здесь слово».

Спартанских мальчиков приучали к мысли, что оби­жаться на шутку глупо и недостойно спартанца. Находи­лись все-таки люди, не переносившие шуток. Достаточно было такому человеку сказать, что смех ему неприятен, и насмешник сразу умолкал.

Вводя обязательные совместные трапезы, Ликург ли­шил богачей в Спарте возможности вкусно поесть — од­ной из главных радостей, которые может дать богатство. Именно введение сисситии больше всего восстановило бога­чей против Ликурга. Они до того были злы на правителя, что однажды побили его палками и выбили ему глаз. Народ, однако, заступился за Ликурга и наказал богачей. Обычай обедать вместе сохранялся в Спарте в течение многих столетий.

Кроме закона о сисситиях, Ликург издал еще ряд за­конов против роскоши. Он, например, запретил пользо­ваться сложными плотничьими инструментами и требовал, чтобы дома спартанцев были сделаны при помощи топора и пилы. Ликург понимал, что в дом, построенный таким об­разом, не сможет проникнуть роскошь. К бревенчатым сте­нам не подойдут пурпурные ковры, золотые кубки или кровати на серебряных ножках.

Один из законов Ликурга запрещал долго вести войну с одним и тем же противником. Ликург считал, что не следует позволять врагам непрерывно упражнять войско: это может привести к тому, что соседи не будут уступать в воинственности самим спартанцам.

Законы Ликурга не были записаны. По его мнению, Beef, что важно и необходимо для счастья государства, должно войти в обычай и образ жизни граждан с самого раннего детства. Вот почему все его заботы как законода­теля были обращены на воспитание детей.

Ликург считал, что заботу о детях надо начинать с за­боты об их матерях. Женщина должна быть здоровой и веселой. Только тогда ее дети будут крепкими и сильными. По законам Ликурга девушки должны были бегать, бо­роться, бросать диск, метать копье. Подобно юношам, они должны были присутствовать на праздниках, участвовать в плясках и петь в хоре. В своих песнях девушки славили сильных и храбрых и возбуждали у молодежи горячее же­лание отличиться.

Женщины в Спарте участвовали в соревнованиях, в ко­торых они могли показать свое мужество и приобрести славное имя. Вот как ответила спартанская царица Горго одной иностранке, когда та упрекала спартанок в том, что женщины у них распоряжаются своими мужьями. «Но ведь мы и рожаем мужей»,— сказала царица.

Оставаться холостым считалось в Спарте позорным. По приказу властей холостяки должны были зимой раз­детыми обходить рыночную площадь и петь песню, в кото­рой говорилось, что они наказаны за неповиновение обы­чаям. Молодые люди не оказывали холостякам тех знаков уважения, которые принято оказывать старшим. Рассказы­вают, что когда однажды холостой полководец вошел в палатку, один молодой человек не встал, чтобы его при­ветствовать. В ответ на замечание юноша сказал: «Я не обязан вытягиваться перед тобой, ведь у тебя нет сына, который будет впоследствии вставать передо мной». И этот ответ признали справедливым.

В Спарте отец не имел права решать судьбу своего ре­бенка. Сразу после рождения сына отец приносил его в назначенное место, где заседали старейшины. Вниматель­но осмотрев младенца, старцы, если находили его здоро­вым и крепким, разрешали отцу растить ребенка и отво­дили новорожденному надел земли. Если же ребенок ока­зывался слабым, его приказывали бросить в пропасть, считая, что самому ему лучше не жить и для государства полезнее будет, когда среди граждан не будет слабых и больных.

Женщины обмывали новорожденных не водой, а вином, так как существовало поверье, что дети, пораженные па­дучей или другими болезнями, умирают от вина, тогда как здоровые становятся только крепче. Детей не пеленали, отучали от страха перед темнотой и одиночеством, от кап­ризов и нытья, заставляли есть всякую пищу. Дети выра­стали такими здоровыми, что спартанские няньки слави­лись по всей Греции.

Никто не имел в Спарте права воспитывать детей по своему усмотрению. Купленные или наемные педагоги не допускались к детям. В семь лет мальчиков отбирали от родителей и, объединив в небольшие отряды, воспитывали сообща, приучая к суровой дисциплине. Во главе каждого отряда (который назывался агелой) стоял человек, про­славившийся рассудительностью и мужеством. Дети во всем брали с него пример, подчинялись ему и покорно терпели наказания. Старики наблюдали за игрой ребят и часто, нарочно ссоря их, вызывали драки, чтобы выяснить, кто из детей храбрее.

Грамоте мальчиков учили только в пределах необходи­мости, чтобы они умели прочитать приказ или подписать свое имя. Остальное обучение заключалось в том, чтобы научить детей безоговорочно повиноваться, терпеливо пе­реносить лишения и побеждать в битвах.

По мере того как мальчики вырастали, их воспиты­вали во все более суровых условиях: стригли наголо, за­ставляли ходить босиком и в любую погоду играть голыми. Когда детям исполнялось двенадцать лет, им выдавали плащ, который они должны были носить круглый год. Го­рячей водой им разрешали мыться всего несколько раз в году. Спали они все вместе на связках тростника, кото­рый приносили себе сами с берегов Еврота, ломая его там руками.

Старшие обращали на детей большое внимание, ходили в школы, наблюдали за занятиями. За детьми смотрел воспитатель — «педоном», и, кроме того, они сами выби­рали в каждой агеле вожака — самого сильного и умного юношу. Выбирались только те юноши, которые уже более года как вышли из детского возраста. Такие юноши назывались иренами. Двадцатилетний ирен командовал в сражениях, которые мальчики разыгрывали, чтобы при­учиться к войне.

Дети обязаны были сами добывать себе дрова и про­питание. Все, что они приносили, было ворованным. Одни отправлялись в сады, другие прокрадывались в сисситии, стараясь проявить наибольшую хитрость и осторожность. Юным спартанцам умышленно выдавали слишком скудное питание, чтобы научить их собственными силами бороться с лишениями и сделать из них людей ловких и хитрых. Им приходилось не только тайно выкрадывать продукты, но иногда даже нападать на сторожей и силой отбирать не­обходимое. Попадавшегося без пощады били плетью, как плохого, неловкого вора, и заставляли голодать.

Боясь наказания, мальчики старались любой ценой скрывать свои преступления. Так, один из них, рассказы­вают, украл лисенка и спрятал его у себя под плащом. Зверь распорол ему когтями и зубами живот, но, не желая выдать себя, мальчик крепился и не закричал, пока, обли­ваясь кровью, не упал мертвым. Этому вполне можно по­верить, зная, что многие из мальчиков умирали во время бичевания на алтаре Артемиды (В Спарте в течение ряда столетий сохранялся обычай при пере­воде мальчиков в ирены подвергать их публичному бичеванию. На алтаре богини Артемиды юноши должны были доказать свое мужестзо и пренебрежение к боли. Не желая обнаружить свою сла­бость, некоторые умирали под бичами, но не издавали ни одного крика. Этот обычай, связанный с обагрением кровью алтаря богини, возможно, был заменой существовавших в глубокой древности чело­веческих жертвоприношений).

После обеда ирен, не выходя из-за стола, проводил с мальчиками нечто вроде занятий: одним он приказывал петь, другим задавал различные вопросы. Вопросы эти должны были научить детей отличать хорошее от дурного и судить о поведении людей. Если мальчик не мог объяс­нить, какого человека он считает достойным имени спар­танского гражданина или какой поступок лишает чело­века права на уважение, то его считали умственно отста­лым и ирену приказывали обратить внимание на его развитие.

Ирен часто наказывал детей в присутствии стариков, чтобы те могли судить, правильны ли его приемы воспи­тания. Во время наказания старшие никогда не вмешива­лись в распоряжения юноши, но после того как дети ухо­дили, с него взыскивали, если он наказал строже, чем сле­довало, или был чересчур мягок и снисходителен.

Детей учили выражать свои мысли коротко и точно (Недаром современное слово «лаконизм» (краткость в выраже­нии мысли) происходит от названия области спартанцев — Лако­ники). Ликург хотел, чтобы немного простых слов заключали в себе много смысла. Сам Ликург всегда выражался кратко и отрывисто. Когда кто-то стал требовать, чтобы Ликург ввел в государстве демократию, он сказал: «Введи сперва демократию у себя дома».

Однажды спартанцы спросили Ликурга: «Как сделать, чтобы соседние страны не нападали на нас?» Он отвечал: «Оставайтесь бедными и не будьте ни в чем богаче со­седей».

В другой раз он выразился об укреплениях города так: «Если город укреплен людьми, а не кирпичами, то у него есть стены!»

Вообще спартанцы любили короткие и остроумные от­веты. Когда человек говорил умно, но некстати, ему гово­рили: «Ты говоришь дело, но не к делу».

Одного философа ругали за то, что на званом царском обеде он не сказал ни слова. Защищая его, царь заме­тил: «Кто умеет говорить, умеет и выбирать для этого время».

Один человек надоел спартанскому царю вопросами, кто лучший из спартанцев. Никто не удивился, когда царь ответил ему: «Тот, кто меньше всего похож на тебя».

Многие восторгались беспристрастностью устроителей Олимпийских игр при присуждении премий. «Что ж удивительного,— сказал спартанец,— если люди один день в четыре года умеют быть справедливыми».

Когда у царя Архидама спросили, много ли в Спарте войска, он сказал: «Хватит, чтобы прогнать трусов».

Один афинянин высмеивал короткие спартанские мечи. Царь Агис сказал ему: «Это, однако, не мешает нашим коротким мечам доставать неприятеля».

Из ответов спартанцев можно составить представление о тех правилах поведения, которых они придерживались. С детских лет спартанцы приучались без особой необходи­мости не высказывать своих суждений и говорили только то, что необходимо.

Одного спартанца приглашали послушать человека, под­ражавшего пению соловья. «Я слышал самого соловья»,— ответил он.

Другому обещали подарить петухов, которые дрались, пока не умирали на месте (Одной из самых распространенных забав в древней Греции были петушиные и перепелиные бои. Этому зрелищу придавали большое воспитательное значение, так как считали, что петухи пока­зывают пример, как следует бороться до последней возможности. Птиц для боев специально тренировали, и хорошие боевые петухи стоили очень дорого). «Нет,— сказал он,— ты дай мне таких, которые убивают других».

Однажды спартанец прочел надгробную надпись на братской могиле. После перечня имен шли слова: «Когда они тушили пламя тирании, они пали в бою».

— Так им и надо! — неожиданно сказал спартанец.— Не следовало тушить пламя тирании. Пусть бы сгорела дотла!

Такое же внимание, как на точность и ясность речи, в Спарте обращали на хоровое пение. Спартанские песни были мужественны, просты и безыскусственны, но вместе с тем серьезны и поучительны. Это были или хвалебные песни, прославляющие павших за Спарту, или песни, порицавшие трусов и призывавшие к подвигу. Вот, на­пример, одна из спартанских песен. Хор стариков начи­нал и пел: «Когда-то мы были молоды и храбры!»

Старикам отвечал хор мужчин: «Теперь храбры мы! Попробуй, если хочешь!»

Детский хор подхватывал: «А мы со временем храб­рее всех вас будем!»

Музыке в Спарте придавали очень большое значение. В бой спартанцы шли под звуки флейт. Спартанский поэт говорит: «Хорошая музыка действует на душу не меньше, чем оружие». Считали, что спартанский царь приносил пе­ред сражением жертвы музам для того, чтобы напомнить воинам необходимость совершать подвиги, достойные про­славления в песнях.

Когда юноши становились воинами, строгость их воспи­тания несколько смягчалась. Им разрешали следить за красотой платья, волос и оружия. Перед боем юноши ста­рались особенно тщательно украсить себя: они расчесы­вали волосы и смазывали их маслом, помня изречение Ли­курга: «Волосы красивых делают красивее, безобразных — еще безобразнее».

В походах гимнастические упражнения молодежи были не такими трудными, да и в остальном жизнь была легче. Спартанцы были единственным народом, которому война казалась отдыхом по сравнению с бесконечными упражне­ниями мирного времени.

Когда войско выстраивалось перед битвой, царь при­носил жертву богам и приказывал всем воинам надеть венки. Под звуки флейт все начинали петь военную песнь. Величественное и торжественное зрелище представляла шеренга людей, шагавших в такт музыке. Ряды были сомк­нуты, ничье сердце не замирало от страха, они шли на­встречу опасности с песней, спокойно и весело. Царь шел в бой рядом с воином, победившим на последних Олимпий­ских играх.

Рассказывают, что одному спартанцу предлагали боль­шую сумму за то, чтобы он сдался и уступил своему сопер­нику честь победы на Олимпийских играх. Когда он не принял денег и после трудной борьбы одержал победу, его спросили: «Какая тебе польза от твоей победы, что ты ради нее отказался от возможности стать богатым чело­веком ? »

«В сражении я пойду рядом с царем впереди войска»,— гордо ответил победитель.

Обратив неприятеля в бегство, спартанцы преследовали его недолго и скоро возвращались. Им казалось низким и недостойным рубить и убивать отступавших врагов. Этот обычай был не только великодушным, но и полезным, так как неприятельское войско, зная, что убивают лишь сопротивляющихся, часто предпочитало бежать, а не сра­жаться.

Некоторые историки утверждают, что Ликург сам был очень воинственным. Но скорее правы те, которые считают, что Ликург не участвовал ни в каких войнах и провел свои преобразования в годы, когда Спарта ни с кем не воевала. О его миролюбии свидетельствует тот факт, что ему при­надлежит мысль устраивать перемирие каждые четыре года на то время, пока проводятся Олимпийские игры (Обычай запрещения войн на время Олимпийских игр и других крупных религиозных празднеств был введен, возможно, еще в VIII в. до н. э. не только из религиозных соображений, но и с целью облегчения международной торговли. Дело в том, что во время таких общегреческих праздников происходили большие ба­зары-ярмарки).

По замыслу Ликурга воспитание спартанца не закан­чивалось в тот момент, когда он становился взрослым. И зрелые люди должны были жить так, как предписывал обычай. Спарта была похожа на лагерь, где был установлен строго определенный образ жизни для каждого. Если спартанцам не давалось никаких других поручений, они смотрели за детьми, учили их чему-нибудь полезному или сами учились у стариков.

У спартанцев было много досуга, так как заниматься ремеслами или другим полезным трудом им было строго запрещено и большую часть времени они проводили в гимнасиях или беседовали друг с другом о хороших и дур­ных поступках. Танцы, игры, охота, песни и гимнастика поглощали все время спартанцев, когда они не были за­няты войной.

Когда один спартанец, побывав в Афинах, узнал, что там осудили человека за праздность, он попросил показать ему осужденного за любовь к свободе. Так глубоко спар­танцы презирали всякий труд, что нежелание работать они называли «любовью к свободе» (Плутарх, как и многие писатели рабовладельческой эпохи, идеализировал строй Древней Спарты. В его описании подчерки­ваются хорошие стороны спартанского воспитания, в результате ко­торого вырастали мужественные, преданные своей родине, не боя­щиеся никаких трудностей люди. Но даже Плутарх не мог умолчать о паразитическом характере спартанского образа жизни, при кото­ром праздность рассматривалась как единственное состояние, достой­ное свободного человека).

Спартанцы могли жить беззаботно, потому что землю за них обрабатывали илоты. Это были потомки порабо­щенного спартанцами населения, оставшиеся жить на тех участках земли, которыми они владели раньше. Они были обязаны отдавать завоевателям значительную часть уро­жая. Илоты и участки земли, которые они обрабатывали, были равномерно поделены между спартанцами. Каждая спартанская семья получала с принадлежавшего ей участка достаточное количество продуктов.

Так как илотов было значительно больше, чем самих спартанцев, то спартанцы постоянно опасались восстаний. Чтобы предупредить восстания илотов, и были учреждены так называемые криптии. Это дало основание обвинять Ликурга в жестокости и несправедливости. Криптия за­ключалась в следующем. Время от времени эфоры посы­лали за город юношей, вооруженных кинжалами. Днем мо­лодые люди скрывались, а ночью выходили на дорогу и убивали илотов. Чтобы придать этим гнусным убийствам вид законности, эфоры, вступая в должность, объявляли илотам войну. Иногда они направляли большие отряды юношей в деревни, где жили илоты, чтобы внезапным на­падением уничтожать самых сильных и смелых из них.

Рассказывают, что однажды спартанцы дали двум ты­сячам отборных илотов свободу. Радостные, одев венки, обходили илоты храмы, чтобы принести благодарность бо­гам за внезапное счастье. Но ночью все они исчезли, и никто не мог рассказать, каким образом они по­гибли (О таинственности, которой было окружено истребление илотов, говорит само названия этого организованного убийства: «криптия» по-гречески значит «тайное»).

Вообще спартанцы обращались с илотами крайне же­стоко. Иногда они нарочно заставляли илотов пить нераз­бавленное вино, чтобы, доведя их до отвратительного опьянения, показать юношам, как ужасен порок пьянства. Илотам было запрещено петь песни свободных под угро­зой столь страшных наказаний, что, даже оказавшись од­нажды вне власти своих господ, за пределами Лаконики, илоты, не осмелились спеть песни спартанских поэтов. Пра­вильно заметили греки, что если свободный в Спарте наи­более свободен, то и раб здесь находится в наиболее раб­ском состоянии.

Однако нет оснований, приписывать все эти жестокие законы, направленные против илотов, Ликургу. Они стали применяться много позже, когда число илотов сильно воз­росло. Особенно жестоко спартанцы стали обращаться с илотами после великого землетрясения (Это произошло в 465 г. до н. э. Землетрясение было на­столько сильным, что Спарта была разрушена почти полностью. Илоты напали на уцелевших спартанцев, которые призвали на по­мощь афинян. Началась Третья Мессенская война, длившаяся почти десять лет. В итоге войны часть илотов была вынуждена вновь под­чиниться спартанцам, но некоторые покинули страну и поселились на северном берегу Коринфского залива) когда илоты, воспользовавшись бедствием, напали на Спарту и едва не добились своего освобождения.

Когда важнейшие из законов Ликурга вошли в жизнь, он созвал всех граждан на народное собрание. Законода­тель сказал, что для того, чтобы сделать всех счастли­выми, он должен провести еще одно, самое главное пре­образование. Для этого ему надо еще раз посетить дель­фийский оракул, и поэтому Ликург попросил геронтов и всех граждан дать клятву не изменять ничего в законах до его возвращения. Все поклялись, и Ликург уехал в Дельфы. Здесь, однако, оракул возвестил, что законы его пре­красны и что до тех пор, пока Спарта будет верна этим законам, она будет процветать и господствовать над дру­гими государствами.

Послав это прорицание на родину, Ликург решил доб­ровольно умереть, чтобы не дать возможности согражда­нам когда-нибудь изменить его законы. Ведь они обещали не проводить никаких реформ до его возвращения.

Ликург был как раз в тех годах (ему было около 85 лет), когда, по мнению древних, можно еще жить, но хорошо и умереть, особенно тому, у кого все желания уже исполнились.

Ликург считал, что смерть общественного деятеля должна быть полезна его государству и что кончина долж­на быть достойным завершением жизни. Поэтому, про­стившись с друзьями и сыном, Ликург отказался прини­мать пищу и вскоре умер от голода. Он боялся, что его останки перенесут в Спарту и граждане смогут считать себя свободными от данной ему клятвы. Поэтому перед смертью он приказал друзьям сжечь его труп и бросить пепел в море.

Надежды не обманули Ликурга. Несколько столетий, пока Спарта придерживалась его законов, она оставалась самым сильным государством в Греции. Только в конце V в. до н. э., когда в Спарту вместе с золотом и серебром проникли корысть и имущественное неравенство, законам Ликурга был нанесен смертельный удар (См. биографии Лисандра, Агиса и Клеомена).