3 роки тому
Немає коментарів

Sorry, this entry is only available in
Російська
На жаль, цей запис доступний тільки на
Російська.
К сожалению, эта запись доступна только на
Російська.

Вопрос «всегда ли существовала религия?» яв­ляется предметом многовековой идейной борьбы между наукой и богословием, между мировоззрением научным и мировоззрением религиозным.

Догмат об извечности религии и о ее богооткровенном происхождении является немаловажным положением иудейского и христианского богословия. Старательно за­щищая этот догмат от научной критики, богословы пре­следуют очевидную цель: они хотят убедить в том, что религия якобы преподана человеку «свыше», что рели­гиозная вера есть высшее свойство человека и поэтому безрелигиозный человек подобен животному.

Согласно иудейскому и христианскому вероучениям, человек религиозен изначально, со дня своего появления на земле. В «Книге бытия» Библии, где описано «сотво­рение мира», содержится краткий рассказ о том, как бог вдунул в человека, созданного из праха земного, «душу живую» и заповедал ему поклоняться своему «творцу-вседержителю».

Этот наивный ветхозаветный рассказ о происхожде­нии религии неизменно пропагандируется в богословской литературе вот уже в течение многих столетий. И какое бы богословское сочинение, посвященное происхождению религии, мы ни взяли — двухсотлетней давности или на­писанное в наше время,— везде с удивительным одно­образием и упрямством проводится все та же библей­ская легенда: религия существует с тех пор, как суще­ствует человек, она внушена человеку самим богом.

Вот как, например, писал аббат Бержье в энциклопе­дии Панкука, изданной в Париже сто семьдесят лет назад: «Человечество обязано познанием бога и рели­гией)… исключительно божественному откровению… Со­творив наших праотца и праматерь, бог научил их сам всему, что им нужно было знать: он им открыл, что он единый создатель мира и, в частности, человека; что, таким образом, он их единственный благодетель и вер­ховный законодатель» (Цит. по книге: С. Рейнак, Орфей. Всеобщая история религии, М., 1919, стр. 20).

Иными словами, религиозная вера внушена человеку богом: «сотворение» человека было одновременно и «от­кровением» ему религиозной веры.

Спустя много лет после Бержье, в 1926 году, вышел в свет первый том сочинения патера Вильгельма Шмидта «Происхождение идеи бога». В этом науко­образном сочинении доказывается, что религия так же древня, как древен человеческий род на земле, и что изначальной формой религии является вера в единого бога (монотеизм).

Наконец, совсем недавно, в 1953 году, в Брюсселе на русском языке была опубликована книга белогвардейца и белоэмигранта С. Л. Франка «Религия и наука», в ко­торой есть такие строки: «…религиозная вера… есть ко­ренное, исконное свойство человеческого духа…»

В противоположность богословскому толкованию природы и происхождения религии существует давняя научная традиция.

Вопрос о сущности религии возник перед наукой очень давно, в глубокой древности. Над ним, например, размышлял величайший ученый античного мира Лукре­ций, утверждавший, что богов создал страх.

Известны попытки решить вопрос о природе религии экспериментальным путем. Опыт этого рода приписы­вается, например, правителю Индии Джелал-уд-Дину Акбару (1542—1605 гг.). По его приказу двенадцать но­ворожденных младенцев были заперты в башне вместе с приставленными к ним немыми мамками-кормилицами. Дети остались на попечении немых, ни один говорящий человек не должен был приближаться к башне в течение нескольких лет, пока продолжался этот опыт. Когда прошло двенадцать лет, маленьких узников привели к правителю Индии. К нему собрались ученые из разных стран: тут были евреи, персы, индусы, арабы, и каждый доказывал на основании своей «священной книги», что именно на его языке должны заговорить дети и его бога должны назвать. Что же оказалось на деле? Дети не говорили ни на одном из существующих языков и, ко­нечно, не знали ни о каком боге. Они издавали какие-то непонятные звуки, объяснялись жестами и мимикой.

На основании данных современной психологии можно с полной уверенностью утверждать, что религиозные ве­рования и представления отнюдь не являются врожден­ным свойством человеческой психики, что они формиру­ются в сознании людей под влиянием общественной среды. Это значит, что религия есть социальное, истори­ческое явление и вопрос о том, всегда ли существовала религия и как, при каких условиях и обстоятельствах она возникла, есть одна из проблем исторического зна­ния.

Однако, прежде чем перейти к рассказу об историче­ских источниках, на основании которых современная наука решает вопрос о происхождении религии, необхо­димо хотя бы кратко рассказать об одной теории, кото­рая хотя и не является богословским догматом, но близка религиозной мистике по существу. Речь идет о так назы­ваемой «теории религиозного инстинкта».

Авторами этой теории являются французские фило­софы Эрнест Ренан (1823—1892 гг.) и Жан Гюйо (1854— 1888 гг.).

По утверждению Ренана, «религия в человечестве то же, что свивание гнезд у птиц. Религиозный инстинкт пробуждается с таинственной неожиданностью у суще­ства, никогда не подозревавшего даже о его существо­вании».

С некоторыми оговорками «теорию религиозного ин­стинкта» развивал и Гюйо: «Подобно искусству, языку и разуму,— писал он,— религия может таким образом иметь свои корни в смутном и туманном сознании жи­вотного. Животное возвышается до таких (религиоз­ных.— В. 3.) идей лишь временами; оно неспособно удер­жаться на их уровне, синтезировать их, свести в общую систему. Но если бы оно даже способно было, подобно самому жалкому дикарю, постигнуть бога, то все же оно неспособно создать какой-либо культ. Мы видели, что религия не вдруг зарождается в природе; что подготови­тельные стадии ее наблюдаются у высших животных; что сам человек доходит до нее постепенно, без скачков» (Ж. М. Гюйо, Безверие будущего, Спб., 1908, стр. 55),

В чем же видит Гюйо доказательства того, что рели­гия «зарождается в природе» и что, стало быть, к мо­менту появления человека на земле религия уже предсуществовала в «смутном и туманном сознании живот­ного»?

Гюйо ссылается на опыты известного английского на­туралиста Роменса, который якобы доказал, что собаке свойственно «могущественное чувство таинственного». Роменс позвал свою таксу в комнату, устланную ковром, и начал пускать мыльные пузыри таким образом, чтобы течением воздуха их несло над ковром. Собака сильно заинтересовалась этим зрелищем, явно недоумевая при этом, видит ли она перед собой живой предмет или нет? Вначале она вела себя крайне осторожно, внимательно следила за пузырями, не решаясь приблизиться. Роменс заставил ее подойти ближе. По ее насторожившимся ушам и поджатому хвосту было видно, что она испыты­вала большую тревогу, как только пузырь начинал шеве­литься, собака тотчас же отскакивала в сторону. Однако спустя некоторое время она набралась смелости и, дви­жимая духом пытливости, победившим боязнь таинст­венности (как пишет Гюйо), медленно приблизилась к одному пузырю и положила на него свою лапу. Пузырь, разумеется, лопнул. Нельзя представить себе, утверж­дает Ромене, удивления более сильного, чем то, которое охватило собаку…

Он продолжал пускать мыльные пузыри, но уже не мог убедить таксу приблизиться к ним. Наконец, собака убежала из комнаты.

Так на зыбком «основании» мыльного пузыря Гюйо выдвинул столь же пустую, как мыльный пузырь, «идею»: животным свойственно «могущественное чувство таинст­венного» и именно оно составляет основу «религиозного инстинкта».

Продолжая рассуждения в том же духе, Гюйо прихо­дит к самой настоящей фантастике. Он заявляет, напри­мер, что в поведении животных есть признаки нравственного начала религии в виде «идеи компенсации», т. е. покаяния и жертвоприношения. Гюйо говорит, что когда кошка или собака, совершив какой-нибудь проступок, ластятся к хозяину, то в подобных случаях якобы имеет место проявление «идеи компенсации». «Я всегда угады­вал,— пишет Гюйо,— грешки своей собаки по необычай­ным проявлениям любезности с ее стороны. Животное, очевидно, надеется ласками задобрить своего хозяина и примирить его со своим преступным поведением, спо­собным возбудить его гнев, компенсируя последний зна­ками особого смирения и покорности. Эта идея компен­сации впоследствии войдет в качестве важного элемента в религиозный культ. Неаполитанский разбойник, прино­сящий свечу на алтарь богородицы; средневековый сеньор, воздвигающий часовню в честь какого-нибудь святого после убийства близкого родственника; отшель­ник, терзающий свое тело власяницей, чтобы избежать мук ада,— повинуются логике моей собаки: подобно ей, они стараются примирить с собою своего судью…» (Ж. М. Гюйо, Безверие будущего, стр. 53).

В подборе подобных «доказательств» в пользу своей «теории религиозного инстинкта» Гюйо увлекается на­столько, что проводит прямую аналогию между крото­стью многострадального библейского Иова и покорно­стью собаки, которую истязает ее господин.

Вряд ли стоит заниматься подробным анализом «тео­рии» Гюйо. Ее несостоятельность в научном отношении вполне очевидна.

Боязнь всего неожиданного, незнакомого, нового, свойственная всем без исключения животным, отнюдь не является проявлением какого-то высшего «чувства таин­ственного», а представляет вполне реальный инстинкт самосохранения. Если незнакомые, новые явления начи­нают повторяться, то животное постепенно привыкает к ним и воспринимает их спокойно, сколь бы ни были эти явления опасными и страшными. Достаточно пойти в лю­бой цирк, чтобы в этом убедиться: по сигналам дресси­ровщиков тигры прыгают сквозь облитые бензином пы­лающие обручи. Служебные собаки после соответствую­щей дрессировки спокойно выносят звук пистолетных выстрелов. Что же касается «идеи компенсации», якобы свойственной высшим животным и составляющей подпочву покаяния и жертвоприношения, то здесь Гюйо не учитывает того простого обстоятельства, что приводимые им примеры относятся к домашним животным, которые постоянно подвергаются воздействию «кнута и пряника» со стороны человека. Во всяком случае, до сих пор не известно, чтобы волк, унесший овцу из крестьянской ко­шары, или медведь, задравший корову в стаде, или лиса, похитившая петуха из курятника, и т. п. приносили бы извинения хозяевам и переживали бы «угрызения сове­сти» или сладостные минуты «чистосердечного рас­каяния».

«Теория религиозного инстинкта», независимо от субъективных намерений Гюйо, свелась к защите бого­словия. Признание религии инстинктом живых существ ничего не объясняет в религии, но вполне стоит на почве библейской ветхозаветной легенды, будто религия дана нам «свыше» ипредустановлена «высшим разумом», господствующим над миром.

Истолковывая религию как явление надысторическое, извечное богословы придают истории человеческого об­щества и человеческого сознания чудовищно извращен­ный вид. В толковании богословов и богословствующих историков развитие общества сводится в конце концов к развитию и смене религиозных культов, другими сло­вами: к истории богослужений. Примером подобного толкования может служить объемистое сочинение анг­лийского историка религии профессора Э. Джемса «До­историческая религия», вышедшее в Лондоне в 1957 го­ду. Начало религии Джемс относит к эпохе синантропа, который обитал на нашей планете около восьмисот тыся­челетий тому назад. Джемс произвольно приписывает синантропу «культ черепов». На том единственном «ос­новании», что в древней пещере близ Пекина, где были найдены остатки скелетов синантропов и следы их трудо­вой деятельности, было обнаружено и несколько расколо­тых человеческих черепов, Джемс делает заключение, что синантропы соблюдали «культ черепов», т. е. приносили богу человеческие жертвоприношения и поклонялись «духам предков», вместилищами которых якобы были упомянутые черепа.

Рассуждая по Джемсу, мы должны были бы припи­сать белке «культ орехов», пчеле — «культ меда», сус­лику — «культ зерна», а домашней хозяйке, засолившей на зиму бочонок огурцов,— «культ соленых огурцов». Де­ло в том, что синантропы, как и другие народы глубокой древности, знали каннибализм, людоедство. На человеческих черепах, найденных в пещерах близ Пе­кина, имеются следы ранений, нанесенных тяжелыми острыми предметами. Но при чем здесь какой бы то ни было религиозный культ? Как будет рассказано ниже, религиозные верования и религиозный культ возникают в человеческом обществе много сотен тысячелетий после синантропов.

Назначение, а главное — объективное значение по­добных «теорий» состоят в том, чтобы доказать «первородность» религиозного мировоззрения по отношению к другим формам общественного сознания и в особенности по отношению к нравственности. Духовенство всех церк­вей и толков всегда называло и называет себя предста­вителями «нравственной власти». Богословы настаивают на том, что религия является охранительницей нравст­венности и ее основоположницей. Между тем, как это установлено бесспорными и многочисленными фактами, дело обстоит совсем иначе. Нравственные нормы сформи­ровались в человеческом обществе задолго до возникно­вения каких бы то ни было религиозных верований; рели­гия лишь впоследствии придала священный характер фактически сложившимся нормам нравственности. По мнению В. И. Ленина, зоологический индивидуализм отдельной личности был обуздываем уже на самых ран­них стадиях человеческого общества — силами перво­бытного стада и первобытной коммуны (В. И. Ленин, Соч., т. 35, стр. 93), но отнюдь не «идеей бога»; как мы увидим ниже, «идея бога» форми­руется значительно позже.

В предлагаемой брошюре рассматривается вопрос об условиях и обстоятельствах формирования первичных норм нравственности; этому вопросу автор придает особо важное значение.

В течение последних двадцати пяти — тридцати лет достигнуты выдающиеся успехи в развитии знаний о древнейшем прошлом человечества. В этой области труды советских ученых, изучающих материальную куль­туру, общественную организацию, физический облик, а также умственные и нравственные особенности наших отдаленнейших предков, весьма значительны и пользу­ются мировой известностью.

Советские археологи П. П. Ефименко, А. П. Оклад­ников, А. Н. Рогачев, В. И. Равдоникас, С. Н. Бибиков и др. обогатили науку выдающимися открытиями.

Представления о древности человеческого рода, о древности таких величайших завоеваний человеческого общества, как освоение огня, приручение волка и превра­щение его в собаку, умение строить жилища, начала изобразительного искусства, наконец, представления о путях и формах развития культуры неизмеримо расши­рились. Библейский календарь с его счетом дней от «со­творения мира» (по этому календарю мир существует всего-навсего семь тысяч четыреста шестьдесят семь лет!) выглядит в наше время как плод грубого невежества.

Советские историки первобытного общества, изучая материальную культуру и общественную организацию наших предков, живших на земле сотни тысячелетий тому назад, прослеживая шаг за шагом их развитие, с до­статочной степенью точности отвечают также на вопрос о времени и обстоятельствах возникновения религиозных верований и простейших религиозных культов.

Советские ученые опираются при этом как на свои собственные открытия, так и на труды прогрессивных зарубежных ученых прошлого века и нашего времени. Мы имеем в виду выдающегося французского археолога Г. де Мортилье, американского этнографа Л. Моргана, английских историков первобытной культуры Д. Леб­бока, Д. Фрэзера, Р. Бриффэла, Э. Тэйлора.

Итак, две линии, две тенденции существуют в реше­нии вопроса о природе религии и ее возникновении. Бо­гословы и богословствующие историки утверждают, что религия является первичной, изначальной и вечной формой общественного сознания, что искусство и нравст­венность возникают из религии и без религии не суще­ствовали и существовать не могут. Марксизм же учит, что религия далеко не так древня, как древен человече­ский род. Прошли сотни тысяч лет исторического разви­тия, в течение которых человек сложился как существо разумное и нравственное, прежде чем появилась религия. Показать на материале современного исторического зна­ния истинность этого взгляда и составляет задачу пред­лагаемой брошюры.