6 років тому
Немає коментарів

Sorry, this entry is only available in
Російська
На жаль, цей запис доступний тільки на
Російська.
К сожалению, эта запись доступна только на
Російська.

For the sake of viewer convenience, the content is shown below in the alternative language. You may click the link to switch the active language.

Описи берегов Баренцева моря
Летом 1821 и 1822 гг. штурман Иван Никифорович Иванов заснял дельту Печоры. В 1824 и 1826 гг. он описал восточное побережье Печорского моря от Печорской до Хайпудырской губы и от нее до Югорского Шара, а также карский берег до 66° в. д. (то есть и весь Югорский полуостров). В эти же годы Иванов описал Вайгач, обойдя в общем за пять недель по бе­регу весь остров (3383 кв. км).
Летом 1826 г. гидрографический отряд штурмана Ильи Автономовича Бережных, выйдя на карбасе из устья Печоры, за­снял острова Гуляевы Кошки, ограждающие со стороны моря Печорскую губу, обогнул полуостров Русский Заворот (54° в. д.) и от него прошел с описью на запад вдоль всего Тиманского берега, то есть побережья Малоземельской тунд­ры. Затем Бережных поднялся на север, к Колгуеву, где люди на карбасе «…едва не погибли от сильной волны», но все же обошел кругом остров. Вернувшись к «матерому берегу» и оставив в стороне Чешскую губу, он заснял весь северный бе­рег Канина; от «описи морем» Чешской губы отказался из-за мелководья, опасного даже для карбаса. Съемку всего побе­режья губы на оленях произвел его помощник П. К. Пахтусов в середине зимы 1826—1827 гг.
После работ отрядов И. Н. Иванова и И. А. Бережных все северо-восточное побережье Европейского материка, от Ка­нина Носа до Югорского полуострова, было положено на сравнительно точную карту.
В 1826 г. ученый-гидрограф Михаил Францевич Рейнеке с двумя штурманами работал у Мурманского берега. Они про­извели съемку Кольского залива и острова Кильдина, подтвердившую точность работы Винкова (1741 г.), описали Ры­бачий полуостров, обследовали и положили на карту реку Тулому до выхода ее из Нотозера — сначала на карбасах, а от порогов пешком по берегу.
В 1827—1831 гг. Рейнеке был начальником гидрографиче­ской экспедиции, закончившей опись Белого моря. В 1832 г. он заснял тот участок Мурманского берега, который Ф. П. Литке осмотрел в 1822—1823 гг. от Семи Островов (68° 48′ с. ш.) до Святоносского залива, но сам признал эту работу «поспешной» — «осмотрел только становища» (га­вани). Со слов местных саамов Рейнеке записал, что внутри Кольского полуострова «…идет довольно ровная тундра, местами только прерываемая невысокими хребтами гор, наполненная небольшими озерами и исчерченная порожисты­ми речками, протекающими от середины к юго-востоку в Бе­лое море и к северо-востоку — в океан… Вершины и северный склон гор, составляющих северный берег Лапландии, большей частью покрыты белым мхом [ягель] по тонкому слою тундры».
Итогом этих работ Рейнеке были его «Атлас Белого моря и Лапландского берега» (1833—1834 гг.) и книга «Гидрогра­фическое описание Северного берега России» (1843—1850).

Рупрехт и Тревор-Бетти на Колгуеве
Первое научное исследование Колгуева провел на свои средства летом 1841 г. геоботаник Франц Иванович Рупрехт (впоследствии петербургский академик) (Латинская книга Рупрехта «Флора страны приуральских самоедов» долгое время была единственной крупной научной работой о растительно­сти Крайнего Севера Европейской России. В ней он описал ряд новых ви­дов растений. Неопубликованные материалы он передал Кейзерлингу). Он дважды посе­щал Колгуев (в общей сложности на 16 дней) и при очень не­благоприятной погоде — «сильные штормы не позволяли… да­же ставить палатки» — ездил на оленях в глубь острова. Рупрехт дал отрывочные сведения о рельефе Колгуева; на острове нет скальных пород, мощность почвенного слоя менее 1 м, ниже — вечная мерзлота в отличие от Канина и Тиман­ского берега. Растительность бедная, резко отличающаяся от Канина, хотя они и находятся на одной широте. Берега, кроме нескольких участков, «однообразно приподняты», высотой 30—40 м. Иногда возвышенности отступают на 2—4 км от бе­рега, иногда круто обрываются к морю. Внутри острова ровная тундра; там и сям встречаются маленькие холмы или гряды и озера.
Спутник Рупрехта А. С. Савельев опубликовал описание острова на немецком языке в 1852 г., но еще полвека Кол­гуев, по выражению Чернышева, представлял «большую за­гадку». Лишь в 1894 г. в течение трех летних месяцев английский орнитолог Обин Тревор-Бетти впервые основатель­но обследовал остров при почти постоянных густых туманах и сильных ветрах. Он выяснил, что по рельефу Колгуев резко делится на две части. Северная, большая часть представляет собой возвышенность, для которой характерны обнаженные или покрытые торфяниками гряды, пересеченные оврагами; между грядами озера и болота. Южная, меньшая часть — травянистая низменность, болота и торфяники, усеянные хол­мами, которые «имеют вид гигантских муравейников». Своими исследованиями Тревор-Бетти опроверг мнение, что Тиман продолжается на острове: «Вода и лед являются единственны­ми агентами, участвовавшими в создании Колгуева».

Полуостров Канин
А. И. Шренк дал довольно подробную характеристику Канина, на котором сам не был, со слов мезенца Алексея Оклад­никова, многократно посещавшего полуостров.
Первое научное исследование Канина провел летом 1848 г. геолог и археолог Константин Иванович Гревингк. Из Архан­гельска он проехал на лошадях вдоль берегов Северной Двины и Пинеги до ее «колена», перебрался к верховью Кулоя и по нему спустился на лодке к Мезенской губе. Он проследил пешком и на карбасе западное и северное побережье Канина, обследовал Канин Камень и поднялся на его вершину: «Это почти единственное место, о котором можно говорить как о гребне кряжа. К северу… Канинский хребет… принимает вид плато. [На нем] множество озер и болот, расположенных на различных горизонтах и питающихся… снеговой водой». В западной, более высокой части Канина Камня он отметил обилие водопадов и горный характер речных долин. Вдоль восточно­го побережья он добрался до Чеши и по ней и Чиже прошел в Мезенскую губу.
На обратном пути Гревингк, достигнув «колена» Пинеги, спустился по ней до устья, изучая береговые обнажения. К югу от города Пинеги он описал на участке правого берега дли­ной 20 км «колоссальные гипсовые утесы», иногда с совершен­но отвесными стенами — южный край длинного (около 300 км) Беломорско-Кулойского уступа. Собран­ный материал он не обработал.
В 1891 г. Ф. Н. Чернышев получил дневник Гревингка, умершего в 1887 г.; обработал его геологическую коллекцию А. П. Карпинский. Выяснилось, что материалы Гревингка по Канину оказались «настолько полны, что представилась воз­можность составить геологическую карту… полуострова» (Ф. Чернышев). По его данным Чернышев установил, что Канин Камень сложен сланцами, вытянутыми в северо-запад­ном направлении. Благодаря денудации его гребень утратил отчетливо выраженный характер и представляет собой плато размыва, лишь местами выступают уцелевшие высоты. Вне сланцевой полосы простирается ровная тундра, кое-где с не­большими холмами или грядами холмов. Собранные Гревингком образцы горных пород позволили Чернышеву окончатель­но доказать, что Канин Камень является продолжением Тиманского кряжа.
Летом 1902 г. зоолог Борис Михайлович Житков за полто­ра месяца дважды прошел на лодке или пешком со съемкой по Чиже и Чёше и подтвердил существование «сладкого», то есть пресноводного, прямого пути из Мезенской в Чешскую гу­бу— по Чиже, озерку и Чёше,— но только в «мокрые» годы; в сухие же озерко пересыхает и тогда превращается в волок. Так было окончательно доказано, что Канин — полуостров.
Летом 1903 г. Вильгельм Рамсай пересек Канин в несколь­ких местах и обследовал территорию к северу и югу от Кани­на Камня. Он первый установил быстрое современное разру­шение полуострова морем с западной стороны.
Топографических работ на Канине не проводилось, и до 1929 г. ориентироваться во внутренних частях полуострова можно было только по карте последней четверти XIX в. мезенского лесничего Давида Захаровича Трофименко. Много лет «по расспросам и многократным переспросам местных жителей», вводя поправки, он составлял карту Канина; рельеф на ней не показан, но нанесено более 120 речек. Геог­раф Сергей Григорьевич Григорьев, исследовавший полуост­ров летом 1913 г., пользовался этой картой, являвшейся «…по существу коллективным трудом промышленников, должностных лиц — словом, всех, кто был на Канине и с кем Трофименко разговаривал и уточнял свою карту». Григорьев пересек весь Канин с севера на юг, связал съемки Житкова и Рамсая со своими и окончательно «закрасил белое пятно».

Широкшин, Миддендорф и Кудрявцев на Кольском полуострове
Горный инженер Николай Васильевич Широкшин летом 1834 г. проследил весь Кандалакшский берег и выяснил, что там на северо-западе поднимаются «как бы отдельные возвы­шенности, иногда составляющие скалистые берега моря». Осенью он от Кандалакши прошел на север «по топким обшир­ным болотам» к озеру Имандра и впервые изучил юго-запад­ную часть «крутых и высоких гор… Хибины-тундры» (Хибин­ский массив). На глаз он довольно точно определил их высоту (больше 1000 м) и правильно решил, что Хибины «должны господствовать над всеми… горами Карелии». Ши­рокшин первый отметил основную особенность рельефа полу­острова— отсутствие единой горной системы — и обратил вни­мание на «обилие вод», образующих болота и озера, где начинается и кончается «множество ручьев и рек… [Их] можно сравнить с частой сетью, накинутой на материк». Прекратив работы на Хибинах из-за снегопада, он вернулся к устью Варзуги через Канозеро, перешел на Карельский берег и изучил его от Кандалакши до реки Кемь (у 65° с. ш.) на протяжении 300 км.
Александр Федорович Миддендорф, врач, натуралист и ге­ограф (будущий академик), в 1840 г. участвовал в экспедиции Карла Бэра. Отделившись от Бэра в сентябре, он пешком и на лодке совершил путь от Колы до Кандалакши, давно про­торенный, но еще не описанный натуралистами. При подъеме по реке Коле, показанной на картах совершенно неверно, Миддендорф обратил внимание на многочисленные «группы хол­мов почти одинаковой формы» и на отсутствие «больших… гор, таких, как в Средней Европе». Он также отметил «обилие вод» во внутренней Лапландии: «По всей стране в каждом углублении …собирается вода, образуя пруды, озерки, а в ча­шах поглубже возникают озера. И вода отовсюду пробивает себе дорогу к морю. В общем в Лапландии часто очень трудно отличить, что должны составлять эти воды — реку или озеро».
Миддендорф впервые нанес на довольно точную карту истоки Колы и озеро Имандра (около 900 кв. км), похо­жее на большинство финских озер — изрезанные берега, резко колеблющаяся ширина,— и выяснил, что река Умба ничего общего с Имандрой не имеет. Он поднялся на одну из Хибин­ских вершин, среднюю высоту которых определил примерно в 800 м, и высказал предположение, что вечные снега могут накапливаться в Хибинах в отдельных ущельях. Он собрал расспросные сведения о реке Поной, вытекающей из болот и проходящей через скалистое ущелье.
Летом 1880 г. геолог Николай Кудрявцев исследовал за­падную часть Кольского полуострова. По его данным, Хибины представляют собой плато, разбитое глубокими и узкими до­линами; от него отделяются параллельные отроги, спускаю­щиеся к Имандре. Он дал первое научное описание усеянной островами Имандры. На изрезанных губами берегах озера почти всюду поднимаются отдельные скалы или гряды скал, образующие множество мысов. Полуострова делят озеро на три части: северную, Хибинскую (теперь Большая Имандра), юго-восточную, Ёкостровскую, и юго-западную, Бабинскую Имандру. Озеро принимает в себя 26 рек и речек.

Финская экспедиция Рамсая
Восточные внутренние районы Кольского полуострова, между 34° и 41° в. д. (около 100 000 кв. км), оставались «бе­лым пятном» до финской комплексной экспедиции 1887— 1891 гг. Участники ее, геолог Вильгельм Рамсай, ботаник Ос­вальд Чильман и геодезист Алфред Петрелиус, провели все­стороннее исследование полуострова. Базой их был город Кола.
В мае 1887 г. Чильман по еще не стаявшему снегу про­шел через холмистую мест­ность на юго-восток до средне­го течения Вороньей и про­следил ее на север до устья. В июле отряд Рамсая на оле­нях вышел к Ловозеру, ис­току Вороньей. На его запад­ном берегу поднимался не по­казанный на картах изолиро­ванный горный массив — ЛовозерскиеТундры; вблизи выяснилось, что он разрезан глубокими, с крутыми берега­ми долинами. Обследовав мас­сив, отряд разделился.
Петрелиус от Ловозера вы­шел к верховьям Поноя и на лодке проследил всю реку, са­мую длинную на полуострове (410 км). Она текла на восток,
между 36° и 38° 30′ в. д., через болотистую низменность с ред­кими холмами, далее — в крутых скалистых берегах, образуя за 40° в. д. пороги.
Рамсай и Чильман в конце августа от среднего участка Вороньей прошли со съемкой «по низкому, слегка всхолмлен­ному плато… с многочисленными… озерами с прозрачной во­дой…» на юго-восток к Бабозеру, имеющему сток в Енозеро, засняли их, повернули на юг, достигли Иоканги и спусти­лись по этой порожистой реке до Святоносского залива. В конце сентября все трое соединились в устье Поноя и верну­лись в Финляндию.
Ранней весной 1889 г. Чильман, следуя от Кандалакши, обогнул с севера Хибины и Ловозерские Тундры и по снегу прошел на восток к верховьям Иоканги. Наняв там оленей, он двинулся на юго-восток, открыл, пересек и проследил на 100 км «хребет Шуурурта»— гряду Кейвы — до моря. При этом Чильман выяснил, что северный склон «хребта» подни­мается террасами, а южный «очень круто обрывается к низкой долине Поноя» и что он служит водоразделом Иоканги и По­ноя.
Летом 1891 г. Рамсай и Петрелиус нанесли массивы на точ­ную карту и измерили главные высоты: в Хибинах Часночорр (1191 м), в Ловозерских Тундрах Ангвундасчорр (1120 м). Они выполнили точную съемку крупнейших озер: Имандра, Умб-озеро (422 кв. км) и Ловозеро (255 кв. км). Петрелиус обследовал также изолированный массив Мончетундра (Чуна-тундра, до 1114 м) к западу от Имандры.
По материалам 1887—1891 гг. Рамсай установил, что Кольский полуостров составляет по своей природе одно целое со Скандинавией и Финляндией, и назвал эту часть Европы Фенноскандией. «…Основные выводы исследований этой экспедиции сохраняют свое значение до настоящего времени» (Г. Рихтер). Петрелиус составил обзорную карту всего Коль­ского полуострова, которой пользовались до 1931 г.
Бассейн Варзуги на юге полуострова исследовал горный инженер Платон Борисович Риппас. Летом 1898 г. он поднялся в лодке от устья реки, преодолевая ее пороги, до водопада Па­дун и обследовал к югу от Дадуна Сергозеро. По обоим бере­гам реки простиралась «возвышенная, плоскохолмистая рав­нина, представляющая типичный ледниковый пейзаж. Более низменные места ее заняты… моховыми болотами» (Площадь этой болотистой равнины около 8000 кв. км.). Просле­див Варзугу (237 км) почти до истоков, Риппас через низкий волок перешел на Поной и поднялся по этой реке до ее верх­него правого притока, начинающегося близ горы Каменник (625 м). Перетянув лодки к югу от Каменника, на верхнюю-Пану (правый приток Варзуги), Риппас спустился к Белому морю.

Иностранцев и Поляков в Карелии
В 1869—1870 гг. горный инженер Александр Александрович Иностранцев исследовал реку Онегу и полосу между Онеж­ским озером и Белым морем (в пределах 61°—64° с. ш.). Для. этой территории все еще не было хороших карт. «Единствен­ная подробная карта Севера России Шуберта… представля­ется до некоторой степени верной там, где места… заселены, например по течению Онеги; но коль скоро исследователю приходится отклониться в сторону… карта часто оказы­вается никуда не годной» (А. Иностранцев). Летом 1869 г. он описал берега Онеги от истока до устья. Боковым маршрутом он установил, что ее левый приток, речка Икса, текущая в «дремучих лесах», берет начало в горах, называемых мест­ными жителями Ветреным Поясом. «Этот кряж идет с севера и, постепенно поворачивая на юго-восток, пересекает в Бирючевских порогах реку Онегу». Вся остальная местность — низменная равнина, покрытая «густыми непроходимыми леса­ми, среди которых… находятся топкие и вязкие болота, доступ­ные только зимой».
Летом 1870, 1873 и 1874 гг. Иностранцев охватил исследо­ваниями Карелию между 62° 30′ и 64° 30′ с. ш. Обширные леса, «масса озер, болот и рек, отсутствие… путей сообщения» и, наконец, неверные географические карты — все это созда­вало «некоторые» трудности в работе. Выполнив первые баро­метрические определения высот этой полосы (более 500 за­меров), Иностранцев составил ее орографическую карту. На ней к западу от Сегозера отчетливо выделяется обширное не­высокое нагорье — 3ападно-Карельская возвышен­ность наших карт (длина 270 км, высота до 417 м). Карта Иностранцева до 1927 г. была единственной.
В 1871—1873 гг. в Карелии работал зоолог и этнограф Иван Семенович Поляков. К югу от Онежского озера он обна­ружил начало «плоской возвышенности» (Beпсовская, да 304 м), а к востоку от озера — меньшую возвышенность (Андомская, до 293 м), с которой стекает в разные стороны много рек. Поляков описал также всю реку Волошку (пра­вый верхний приток Онеги, 213 км) и восточнее ее проследил на 60 км большую часть меридиональной Няндомской возвышенности (длина ее около 100 км, высота до 291 м).

Шренк в Большеземельской тундре и на Тимане
В 1837 г. ботаник Александр Иванович Шренк изучал фло­ру Печорского края. Добравшись по Печоре до устья Усы, он в начале июля двинулся на север и за полярным кругом до­стиг гряды, протягивающейся, как он верно установил, от Усть-Цильмы к северо-востоку,— так называемый Земляной,, или Большеземельский хребет: «…Заостренные в виде плоско­го конуса или длинные кургановидные возвышения; холмы с крутыми скатами и плоскими вершинами, разделенные узкими или… обширными долинами». Шренк прошел по гряде на севе­ро-восток, через область со множеством малых озер до низменности реки Коротаихи, впадающей в Баренцево море у Югорского полуострова.
В начале августа Шренк увидел цепь с каменистыми верши­нами, резко отличающуюся от высоких частей Большеземель­ской тундры: это был Пай-Хой. С одной из вершин он уста­новил, что эта «горная цепь с широкими пологими склонами» (до 467 м высоты) есть северо-западная ветвь Урала. В сере­дине августа Шренк проехал по приморской низменности к Югорскому Шару, переправился на Вайгач, где «среди тума­нов северной дали виднеются некоторые возвышения, представ­ляющие ряд холмов», и правильно решил, что этот «Морской Урал» является продолжением материкового Урала до Кар­ских Ворот. На Вайгаче Шренк обнаружил и болотистые низ­менности. Вернувшись на материк, он проследил южный склон Пай-Хоя и близ 68° с. ш. открыл отдельные массивы, в том числе Пембой (407 м). К востоку от него, в верховьях Кары, он поднялся на одну из вершин: «Голые, покрытые обломками скал верхушки и скаты, разбросанные в ужасном беспорядке, уподобились исполинским волнам моря, внезапно остановлен­ного сверхъестественной силой Долины и пропасти, на дне которых с шумом протекают горные ручьи, извиваются около подошвы… Урал под этими широтами возвышается над равни­ной в виде резко ограниченной главной горной цепи».
Сопоставив свои наблюдения с прежними описаниями Се­верного Урала, Шренк предложил различать здесь две части: от 61° до 65° с. ш.— Северный Урал с «темным, трудно­проходимым хвойным лесом и топкими болотами»; от 65° до 68° 10′ с. ш.— Полярный Урал, вытянутый «вне пределов лесов» в северо-восточном направлении. «У его подножья вечномерзлая почва (Первое указание на наличие вечной мерзлоты на северо-востоке Ев­ропы. Шренк обнаружил и исследовал мерзлые грунты также в низовьях Печоры и на реке Мезени) и нет поэтому топких болот»; над откры­той равниной, поросшей ягелем, «поднимаются… вершины с крутыми обрывистыми склонами».
Через Болынеземельскую тундру Шренк прошел на запад близ 68-й параллели к низовью Печоры, причем вновь пересек Земляной хребет. Осень кончалась; шел сентябрь, и он вынуж­ден был спешить. За Печорой Шренк обследовал двумя маршрутами Чайцынский Камень (до 303 м, северный участок Тиманского кряжа) и дал его первую схему. «Все по­следующие представления об орографии Тимана имели в ос­нове ту [же] схему…» (ф. Чернышев). Чайцынский Камень, по Шренку, идет на юг, «…а в области леса вдруг сглаживается, так что верхушечная линия его совсем исчезает… [и] получает характер широкой, волнообразнохолмистой нагорной равни­ны». В истоках Цильмы он вновь повышается. Шренк описал также восточные ветви кряжа и подтвердил догадку, что Чай­цынский Камень составляет продолжение Канина Камня.
Путешествие закончилось в октябре 1837 г. в Мезени. «…И надо удивляться той массе разносторонних сведений, которые удалось добыть Шренку в течение одного лета, особенно если принять во внимание, что ему тогда исполнился лишь 21 год…» (Ф. Чернышев). Книга Шренка «Путешествие к се­веро-востоку Европейской России» (1855 г.) смутила совре­менников: тогда бытовало представление о тундре как о забо­лоченной местности, а Шренк правильно указал, что «тундра не имеет недостатка в сухой и даже песчаной холмистой почве».
Летом 1844 г. этнограф Владимир Александрович Иславин посетил Мезенскую тундру и обрисовал ее как «беспредель­ную степь, во многих местах пересекаемую каменными горами и плоскими земляными возвышенностями. Поперек [ее] тянется гряда… известная под названием Чайцына или Тиманского Камня… Летом [он] …часто покрывается густым туманом, а в продолжение осеннего и зимнего времени овевается сильными метелями». Иславин обнаружил на востоке гряду, параллель­ную Чайцыну (Каменноугольная гряда). «Без помощи инстру­ментов… только наглядкой» он составил карту Печорского края, показав направление обеих гряд.
До конца 80-х годов достоверные данные имелись лишь о северной и южной окраинах Тимана. «Белым пятном» оста­валось огромное пространство между рекой Ухтой и Тиманским Камнем, более 100 000 кв. км. Кроме данных Иславина, «общие представления об орографическом расчленении Тима­на были весьма неясны и противоречивы» (Ф. Чернышев).

А. Кейзерлинг и П. Крузенштерн в Печорском крае
В 1843 г. Академия наук послала в Печорский край неболь­шую экспедицию; возглавлял ее геолог и палеонтолог Алек­сандр Андреевич Кейзерлинг; для топографических и астроно­мических работ был приглашен военный моряк Павел Ивано­вич Крузенштерн. В июне они проехали в Усть-Сысольск (теперь Сыктывкар) и по Вычегде со съемкой поднялись до ее верхнего притока Воль, в истоках которого Кейзерлинг обна­ружил невысокую гору, сложенную черным глинистым слан­цем, составляющую, как он установил, начало гряды, которая протягивалась к северо-западу.
Через верхнюю Вычегду путешественники перешли на Печору (у 56° в. д.) и по Илычу достигли Уральского хребта. К югу от луки Илыча в горной долине из множества малых источников рождалась Печора — простой ручей, быст­ро превращающийся в значительную реку. Описав близлежа­щие горы, они дошли до устья Илыча (Выше Печора течет в крутых берегах и порожиста) и начали спуск по Пе­чоре на лодках, производя съемку реки и осматривая береговые обнажения. От устья Щугора они через болотистую, поросшую высокой и густой травой местность прошли на восток до Ура­ла, где обнаружили и исследовали массив «с зубчатым скали­стым гребнем» (Сабля, 1425 м). Они поднялись на Саблю: к востоку были «видны ряды скалистых зубцов, образующих главный гребень Урала… на юге [64° с. ш.] поднималась са­мая высокая из них, Тельпосиз» (1617 м, долго считалась выс­шей точкой всего Урала).
Вернувшись к Печоре, путешественники продолжали спуск. Ниже Усы река стала величественной, чаще встречались ост­рова; в низовьях число их резко увеличилось. Достигнув дельты «с целым лабиринтом островов», они завершили пер­вую точную съемку Печоры (кроме верхнего участка дли­ной около 220 км; длина всей, реки — 1790 км).
Затем они на оленях про­ехали на запад, в Тиманскую тундру, и исследовали север­ный край низкой, но широкой (около 65 км) утесистой гряды. Основываясь на собранных геологических материалах, Кейзерлинг пришел к выводу,, что эта гряда, как и возвышен­ности на реке Воль, принадле­жат «к неизвестной до сих пор системе поднятия… из-за своей незначительной высоты замет­ной лишь в безлесной тундре». Кейзерлинг назвал эту гряду Тиманским кряжем и оценил его протяженность в 800 км (фактически 750 км).
Проследив в сентябре всю Ижму (приток Печоры, 530 км), Крузенштерн вернулся в Петербург. Кейзерлинг старинным торговым путем поднялся по реке Ухте до Усть-Сысольска и дал первое научное описание Ухтинского нефтеносного района.
Участники экспедиции привезли точные данные о Печоре, Ижме и верхней Вычегде. Они собрали массу сведений о гид­рографии края, основанных на личных наблюдениях, рассказах Шренка и Рупрехта (их работы еще не были опубликованы), проводника экспедиции и краеведа, много лет путешествовав­шего по Печорской земле. Суммируя эти материалы, Кейзер­линг пришел к выводу, что между Уралом и Тиманским кря­жем располагается огромная котловина, усеянная бесчислен­ными озерками,— Печорская низменность (более 500 000 кв. км).
В 1849—1861 гг. П. И. Крузенштерн еще шесть раз побы­вал в Печорском крае и выполнил первую съемку рек Индиги (193 км), впадающей в Баренцево море, Сулы (353 км, приток Печоры) и Пезы (400 км, приток Мезени).

Барбот-де-Марни на Севере
Летом 1864 г. Николай Павлович Барбот-де-Марни об­следовал к югу от Вологды местность между верховьями Су­хоны и левыми притоками Волги. С холма перед ним открылся «значительный кругозор: видно было, что вся окрестная страна представляет …длинные с ясным рельефом плоскогорья, вытя­нутые… по направлению, близкому к запад—восток. Эти-то отдельные плоскогорья—результат размывов почвы — и на­зывают в здешней стороне увалами».
Спустившись по Сухоне примерно до 44° в. д., Барбот об­следовал западный край Северных Увалов. «Лощины, проис­шедшие здесь от сильных размывов, глубоки, и потому мест­ность кажется весьма холмистой». Затем он сплыл по Сухоне до Двины и по почтовому тракту проехал до верховьев Вычег­ды. Сначала на лодках, а потом на карбасе он проследил до устья всю реку (1130 км), как оказалось, с большими ошиб­ками нанесенную на карту.

Чернышев на Тимане
Летом 1889—1890 гг. Тиманский кряж изучал Ф. Н. Черны­шев. Старой печатной карте района нельзя было доверять: из всех рек Тимана Чернышев не мог назвать «ни одной, которая была бы нанесена сколько-нибудь удовлетворительно». Зато очень помогла составленная Д. 3. Трофименко по расспросам рукописная карта мезенского лесничества, очень подробная и добросовестно выполненная. Чернышев на лодках и пешком в очень тяжелых условиях, иногда просто голодая (как-то 10 дней он питался одной морошкой), пересек Тиман в не­скольких местах. Он прошел по всем главным рекам края, преодолевая пороги, водопады и завалы, «и именно в тех ча­стях Тиманского кряжа, которые представлялись наиболее загадочными…».
В 1889 г. Чернышев изучал южный Тиман — «…море лесов, покрывающих однообразную холмистую местность». Оказа­лось, что эта часть кряжа представляет плоскую возвышен­ность— типичное плато размыва с более или менее глубоки­ми и широкими долинами. В 1890 г. он исследовал северный Тиман и обнаружил «систему параллельных кряжей, о кото­рых …[не было] никаких, ни географических, ни геологических, сведений», разделенных иногда резко очерченными продоль­ными долинами. Он выявил там шесть гряд, позднее сведенных в четыре: Каменноугольную, Чайцынский, Тиманский и Косминский Камень.
Самое унылое впечатление произвел на Чернышева Тиман­ский Камень: «Родников почти нет, и приходится довольствоваться затхлой болотной во­дой; полное безлесие и почти полное отсутствие кустарни­ков; даже и моховой покров отсутствует на значительной части пути, и по голой камени­стой почве лишь с трудом пе­редвигаются олени…» Платообразная поверхность Тиманского Камня имеет вид полого под­нимающихся волн, среди кото­рых разбросаны небольшие сопки; почти такой же харак­тер имеет Чайцын, а у Косминского Камня «глаз не улавли­вает, даже в самой возвышен­ной его части, никаких резко очерченных точек…».
Чернышев и его спутник-топограф составили карту все­го Тиманского кряжа от 61° с. ш. до Баренцева моря к во­стоку от Чешской губы, то есть территории свыше 170 000 кв. км, где «о каких бы’то ни было дорогах… нет и помину», реки — единственные пути сообще­ния, да и то летом. Чернышев показал, что Тиман состоит из параллельно вытянутых на юго-юго-восток гряд различной длины. Он точно нанес на карту Ижму, Вычегду, Ухту (около 200 км), Цильму (363 км), Мылву (около 200 км) и обе Пиж­мы — Печорскую (389 км) и Мезенскую (184 км), по которым теперь проводят границу между северной и южной частями Тимана. Чернышев выяснил, что тиманские реки принадлежат к трем большим системам (Вычегды, Мезени, Печоры) или непосредственно впадают в море и в большинстве случаев прорезают «отдельные хребты Тимана, абсолютная высота ко­торых значительно превосходит высоту водораздельных про­странств». По оценке К. Богдановича, «тиманские работы 1889—1890 гг. представляют одно из наиболее крупных географических предприятий в России конца прошлого сто­летия».
Работы Чернышева не охватили участка Тиманского кряжа в верховьях Мезени и двух притоков Вычегды — Выми (300км) и Яренги (281 км). Этот пробел заполнил летом 1894 г. геолог Николай Николаевич Яковлев, который впер­вые проследил обе реки от истоков до устья и определил их длину.

Исследователи Большеземельской тундры начала XX в.
В 1903 г. студент-зоолог Андрей Владимирович Журав-ский обследовал район Болванской губы (к востоку от дель­ты Печоры), поверхность которого «…резко отличается от рельефа типичных тундр. Сопки как бы вытеснили тундру, которая уцелела отчасти в …котловинах и долинах. Сопки высятся решительно всюду…». Во впадинах он обнаружил мно­жество озер и правильно охарактеризовал рельеф этого райо­на как типично моренный.
В 1904 г. для съемки реки Адзьвы (бассейн Печоры) Журавский организовал на свои средства студенческую экспе­дицию, в которую вошли Андрей Александрович Григорьев (как зоолог) и Дмитрий Дмитриевич Руднев. В июле они от устья Адзьвы поднялись по реке с помощью бечевы, ведя съем­ку с карбаса. «Движение вверх было крайне медленно,— от­мечал Руднев,— так как …[река] очень быстра, извилиста и изобилует порогами». Сплошные леса в низовьях реки по ме­ре подъема стали редеть. На левом берегу Адзьвы появились известковые скалы (гряда Чернышева); студенты определили, что утесы вытянуты на юго-запад. Далее, к северу, простира­лась Большеземельская тундра, «…сплошь испещренная невы­сокими, различного вида холмами и сопками с сухими поло­гими склонами. Между сопками находятся неширокие долины и котловины, иногда с озером, очень редко окруженным топ­ким болотцем. Эти небольшие… водоемы… питаются главным образом тающими снегами и атмосферными осадками» (Руд­нев).
Адзьва (334 км) оказалась вдвое длиннее, чем считали по старым картам. Экспедиция засняла и описала также ее исток—Вашуткины озера (у 68° с. ш.), «цепь из десяти озер… лежащих кольцом, прерванным лишь в одном месте». В рай­оне озер студенты обследовали Земляной хребет, и Руднев тогда записал: «Мы не можем назвать горным хребтом ряд сопок, не превышающих нигде 125 м над окружающими озе­рами. Подъем к этой цепи холмов настолько отлог, что …мы почти не замечали его». С одной из высот он насчитал в тунд­ре около 250 озер, явно ледникового происхождения.
В 1905 г. Журавский изучал малые острова Печорского мо­ря — Матвеев, Гуляевские Кошки, Песяков, а на материке — область многочисленных реликтовых озер к западу от Хайпудырской губы.
Затем он пересек тундру, выйдя к истокам Адзьвы, где обнаружил известковые утесы (продолжение открытой им в прошлом году гряды).
Ф. Н. Чернышев получил геологические материалы двух экспедиций Журавского, сопоставил их с данными геолога А. И. Антипова, впервые описавшего в 1857 г. гору Адак, прорезанную рекой Усой, и пришел к выводу, что между этими пунктами параллельно Уралу в северо-восточном направлении должен протягиваться невысокий хребет.
В 1907 г. Журавский проследил в Большеземельской тунд­ре большую часть Колвы, крупнейшего (564 км), очень из­вилистого притока Усы. В 1908 г. он изучал левый нижний приток Усы — Большую Сыню (около 200 км), глубокую в низовьях и считавшуюся совершенно непроходимой в вер­ховье: Сыня там прорывалась через гряду северо-восточ­ного простирания — продолжение выявленной им в 1904— 1905 гг.
По материалам своих экспедиций Журавский впервые на­нес на карту открытую им «лесистую гряду», впрочем, почти вдвое преувеличив ее длину.
В 1909 г. Журавский возглавил крупную Северо-Печорскую экспедицию, субсидировавшуюся научными обществами. Экспедиция впервые обследовала несколько левых притоков Усы, прорезающих новооткрытую гряду, в том числе большую часть Косью (259 км).
Летом 1910 г. в бассейне Усы работал геолог Нестор Алек­сеевич Кулик, участник прошлогодней экспедиции. Он заснял «многоводную тундровую реку» Большую Роговую (око­ло 200 км) и озера в ее истоках, а затем спустился по Адзьве.
По материалам этого маршрута и данным Журавского () Кулик установил: между коленом средней Адзьвы и верхо­вьями Большой Сыни на 300 км протягивается невысокая, от­четливо выраженная гряда, почти параллельная Уралу. Кулик назвал ее кряжем Чернышева, «впервые установившего его существование» (высота до 211 м).
В 1908—1909 гг. ветеринарный врач Сергей Владимирович Керцелли проделал по Большеземельской тундре сухим пу­тем () около 1100 км, причем четыре раза пересек тундру от Адзьвы до моря.
В книге «По Большеземельской тундре с кочевниками» (1913 г.) Керцелли, между прочим, привел первые расспросные сведения о ледниках Приполярного Урала. Но на них тог­да никто не обратил внимания.