2 роки тому
Немає коментарів

Sorry, this entry is only available in
Російська
На жаль, цей запис доступний тільки на
Російська.
К сожалению, эта запись доступна только на
Російська.

В охране животных был один спо­соб, который тысячи лет действовал безотказно, но и он теряет си­лу в наш просвещенный век — суеве­рие. Какие-то животные считались неприкосновенными, их не полагалось убивать. Отменно была поставлена «охрана животных» у египтян: кто осмелился бы поднять руку на свя­щенного ибиса и навлечь на себя гнев всемогущих богов? У древних викингов неприкосновенным был во­рон. Суеверие охраняет в наши дни сороку. У нас считается дурной при­метой убить паука.

Индейцу, убившему ягуара, как я уже говорил, грозит потеря сына. В Южной Америке по сю пору жив страх перед этой карой. Местные жители считают, что лучше не носить шубки из ягуара. Хоть бы это суе­верие распространилось на весь мир…

Один из самых удивительных и са­мых беззащитных представителей пернатых водится в наиболее густо населенных областях Гайаны — и уцелели эти птицы прежде всего бла­годаря табу. Речь идет о гоацине, ко­торого в приморье прозвали «Воню­чая Ханна». Интересно, что на юге граница его распространения резко обрывается: на суринамской стороне реки Корантейн гоацинов нет, зато их много по рекам гайанского приморья, включая гайанскую сторону Коран­тейна! Меня поразил этот факт, а объясняется он отношением человека к этой птице. По берегам суринамских рек, где прежде водился гоацин, жи­вут потомки негров-рабов, некогда бежавших с голландских плантаций. В Гайане индейцы ловили беглецов и выдавали их англичанам; в Суринаме у европейских поселенцев не было такого сотрудничества с индейцами, и беглые рабы находили себе убежи­ще. Потомки их живут в деревушках вдоль рек, кормятся главным образом тем, что изготовляют сувениры. Заме­чательные деревянные изделия этих умельцев находят сбыт далеко за пределами страны.

Многие увезенные в рабство негры занимались охотой у себя в Африке. На новом месте они продолжили про­мысел так эффективно, что в окрест­ностях деревень почти вся дичь пе­ревелась. Подстрелить большого не­уклюжего гоацина было очень просто. В итоге весь вид был истреблен.

По берегам гайанских рек, облюбо­ванных гоацинами, тоже селились лю­ди, притом гораздо больше, чем на суринамских реках, однако число птиц не убывало, а скорее прибывало.

Я убежден, что это связано с рели­гиозными представлениями местных жителей, в том числе переселенцев из Индии.

Когда я первый раз попал на ре­ку Махайкони, где в изобилии во­дятся гоацины, мы пристали к бере­гу возле дерева с гнездом. Вме­сте со мной в лодке сидел Рам Сингх. В это время мимо проходила другая лодка; один из сидевших в ней встал и, шутливо грозя кулаком, крикнул:

— Рам, вечное проклятие поразит тебя, если ты тронешь хоть одну птицу!

Рам много лет собирает для му­зеев птичьи яйца, отлавливает птен­цов и взрослых птиц, и его хорошо знают в этих местах.

— Эту птицу мы не трогаем, — говорили мне индейцы.

Но объяснить, откуда пошло это табу, никто не мог. Возможно, пер­вые же прибывшие сюда индейцы пришли к выводу, что гоацин непри­годен в пищу из-за того самого ка­чества, которое породило кличку «Вонючая Ханна». Вероятно, прису­щий мясу гоацина резкий запах спа­сал птицу от хищников. В этой области он же спасает ее от людей, тогда как в Суринаме беглые рабы от голода готовы были все съесть.

«Вонючая Ханна» удостоена нема­лого почета. В гербе Гайаны два ягу­ара поддерживают щит, на котором красуется гоацин. Большинство гайанцев, знающих о существовании этой птицы, убеждены, что она водится только в их стране. Но это неверно, гоацины населяют обширные области на севере Южной Америки, концентрируясь в бассейнах Ориноко и Ама­зонки.

Гоацин поистине интересен во мно­гих отношениях; странно даже, что ученые сравнительно мало занима­лись этой птицей после 1909 г., когда Уильям Биб опубликовал свои наблю­дения. Гоацина изучал Лир Гриммер; его главной задачей было отловить некоторое количество птиц и доста­вить живьем в Вашингтонский зоо­парк, но из этого ничего не вышло. Пойманные гоацины скоро поумира­ли, только один экземпляр жил пять месяцев. Результатами своих ис­следований Гриммер поделился в од­ной единственной статье, напечатан­ной в 1962 г. в журнале «Нешнл Джиогрэфик».

Примечателен даже внешний вид гоацина. Голова очень маленькая для такого крупного — как у фазана — тела, зато украшена великолепным золотисто-коричневым хохлом, на­поминающим головной убор севе­роамериканского индейского вождя. Красно-бурый глаз окружен лишен­ной оперения кожей эффектного го­лубого цвета. Хвост длинный, крылья большие, тем удивительнее тот факт, что гоацин плохо летает. Мускулатура крыльев слабая, и в передней части грудины не видим присущего другим куриным заметно выступающего ки­ля. Напомним, что пока известен только один верный способ опреде­лить степень родства, а именно — сравнивать структуру некоторых бел­ков. Возможно, гоацина со време­нем выделят даже в отдельный от­ряд — столько у него уникальных особенностей. В его анатомии сохра­нились настолько примитивные чер­ты, что специалисты готовы считать его родичем археоптерикса — первоптицы, которая, в свою очередь, считается промежуточным звеном между рептилиями и птицами.

Впервые археоптерикс был описан в 1861 г. по находке в верхнеюрских сланцах Зольнгофена в Баварии; все­го обнаружено три скелета и отпечат­ки перьев, последний — в 1956 г. Уче­ные спорили, идет ли речь об одном виде (археоптерикс), или же можно выделить второй (археорнис), и считать ли это животное птицей или рептилией. В одном из скелетов че­реп обладает многими чертами, ти­пичными для пресмыкающихся. Ма­ленькая черепная коробка, само строение черепа, а главное — длин­ные челюсти оснащены множеством острых зубов. Хвост тоже напоминает хвост рептилий; в целом скелет ли­шен особенностей, отличающих пти­чий скелет, конструкция которого должна выдерживать большие на­грузки при маневрировании в воз­духе.

Но хвост и передние конечности сходны с птичьими в том, что они были покрыты мощными перьями, позволявшими совершать планирую­щие прыжки с дерева на дерево. При неудачном «приземлении» археопте­рикс мог зацепиться когтями — по три когтя на каждом крыле; они же поз­воляли карабкаться вверх и набирать высоту для новых прыжков.

Глядя, как гоацины неуклюже1 при­земляются на ветвях и лазают по де­ревьям на берегу реки, мы словно переносились в прошлое на сто мил­лионов лет… Птицы часто помогали себе суставами при движении. А у птенцов на каждом крыле по два ког­тистых пальца, отвечающих нашимбольшому и указательному. И с по­мощью этих когтей птенцы довольно ловко лазают по кустам. Они даже недурно ныряют и плавают в отличие от других куриных. Прерывистое ши­пение тоже напоминает скорее древ­него ящера, чем птицу. Длинный хвост и большие крылья — совсем как у археоптерикса, тем более что возбужденный гоацин держит их так, как это видно на отпечатках древней первоптицы в сланцах.

Конечно, было бы наивно считать гоацина прямым потомком археопте­рикса. Как человек не происходит ни от гориллы, ни от шимпанзе, а пред­ставляет собой ветвь на общем для всех трех видов стволе, так и археоп­терикса с гоацином можно считать разными «экспериментальными об­разцами» природы. Подобно первым аэропланам, археоптерикс мог про­лететь несколько десятков метров, однако был постепенно вытеснен бо­лее совершенными моделями; гоацин же в своей постоянной среде смог дожить до нашего времени. Известно около восьмисот ископаемых форм, по которым можно проследить, как различные рептилии пытались овла­деть воздушным океаном. Сколько всего моделей забраковала природа? На этот вопрос ответить нельзя, ведь до нас дошли следы лишь некоторых форм.

Большинство природных катаклиз­мов не коснулись области обитания гоацина. Все Гвианское плоскогорье, охватывающее не только три Гвианы (Имеются в виду: Гвиана Британская — с 1966 г. независимое государство Гайане, Гвиана Нидерландская — с 1975 г. независимое государство Суринам и Гвиана Французская), но и части Бразилии и Венесуэлы, представляет собой древнейший щит, его возраст не менее 500 млн. лет. Здесь не было вулканических извер­жений, не было сильных температур­ных перепадов; влажный тропический климат и относительное постоянство растительного мира обеспечили бла­гоприятную среду. На других конти­нентах огромные площади завоевы­вали хвойные или травянистые,- здесь этого не было. Покой самых больших в мире диких дебрей — области Ама­зонки — никогда не нарушался втор­жением совершенно новой раститель­ности.

Благодаря этому многие виды жи­вотных сохранялись из тысячелетия в тысячелетие, приспосабливаясь к гу­стой растительности и многочислен­ным водотокам. Изоляция Австралии и Новой Гвинеи позволила уцелеть многим сумчатым; та же изоляция по­зволила уцелеть некоторым сумчатым и другим древнейшим типам фауны в Южной Америке. Центральноамери­канский сухопутный мост был затоп­лен около 50—60 млн. лет назад. За это время некоторые примитивные виды настолько специализировались, что смогли успешно выдержать кон­куренцию со стороны более поздних «конструкций». Так, чрезвычайно жи­вучим оказался один из видов опоссу­ма. Два-три миллиона лет назад сно­ва образовался центральноамерикан­ский материковый мост, и в Южную Америку хлынули хищники — медве­ди, собаки, еноты, кошки. Они истре­били не один беззащитный вид, а вот острозубый опоссум выстоял. Больше того, он сам проник на Североамери­канский континент; уже в историче­ские времена этот всеядный зверек продвинулся на север вплоть до Канады. Броненосцы и древесно-дикобразовые, чьи предки в Северной Америке вымерли, тоже сумели «вер­нуть» себе часть континента.

Хорошо защищала специализация и муравьедов, все три вида которых обитают в Гайане. Карликовый му­равьед облюбовал лесной полог, са­мые тонкие ветки. Он не больше бел­ки, но попробуй тигровая кошка до­браться до него, ее ждет яростный отпор. Зубов у муравьеда нет, но он решительно замахивается своими мощными когтями. Несоразмерно большие когти предназначены для то­го, чтобы раскапывать термитники; и если кто-то заденет малыша, тель­це его срабатывает, будто пружина крысоловки, так что когти наносят врагу глубокие раны. После такого удара кошка, скорее всего, шлепнет­ся на землю с высоты тридцати-сорока метров, а муравьед удержится за ветку цепким хвостом.

У таманду — он размером с нашу домашнюю кошку — тоже цепкий хвост. Этот муравьед наделен пора­зительной силой. Как-то утром, на­правляясь вместе с Дени к саванне, я услышал страшный шум в лесу. Ока­залось, Франсиско и его брат, кото­рые выбрали другую тропу, натолкну­лись на таманду. Франсиско захотел показать мне зверя и схватил его ру­ками. К сожалению, зверь, в свою очередь, схватил Франсиско. Из двух сквозных ран на кистях хлестала кровь, и муравьед явно не собирал­ся ослабить хватку. Втроем мы связа­ли зверя и общими усилиями разжали когти.

Индейцы макуси считают муравье­да самым сильным изо всех живот­ных. И чтобы часть силы перешла к ним, они отрубают ему мощный хвост и пьют кровь.

В Гайане и прилегающих частях Бра­зилии таманду известен под другим именем — мамбиру. А словом «та­манду» гайанцы обозначают большо­го муравьеда. Это причудливое со­здание, достигающее в длину около двух метров (вместе с хвостом), от­личается кротким, миролюбивым нра­вом — пока его не раздразнят. Если же ему что-то угрожает, муравьед замахивается передней лапой и нано­сит молниеносный удар. Несколько лет назад в Рупунуни в объятиях боль­шого муравьеда погиб четырнадцати­летний мальчуган. Длина когтей этого зверя — до десяти сантиметров; мощ­ными передними лапами он легко со­крушает твердые как камень термит­ники. Словом, трудно представить себе, чтобы какой-нибудь ягуар по­желал схватиться с этим, обычно ми­ролюбивым великаном.

Рано утром я ехал на машине по саванне, вдруг от дороги к опушке ле­са ринулся галопом косматый му­равьедище. Я крикнул водителю, что­бы остановил машину, и побежал вдогонку за зверем. Это была первая в моей жизни встреча с большим му­равьедом, и мне хотелось рас­смотреть его поближе. Довольно дол­го длилась погоня, наконец зверь остановился, на несколько секунд за­мер на месте, потом ринулся в об­ратную сторону, к машине. Я был вполне доволен увиденным и не спе­ша последовал его примеру. В эту минуту я увидел, как два индейца, сопровождавшие верхом наш «джип», скачут навстречу муравьеду. Пользу­ясь его привычкой поднимать для обороны переднюю лапу, они накинули на нее аркан. Когда я подоспел, обе лапы зверя были схвачены верев­кой и растянуты в разные стороны. Разъяренный муравьед бросался на обидчиков. Я спросил, как же они те­перь снимут петли с лап животного. Весело улыбаясь, они ответили, что убить муравьеда проще простого — достаточно одного удара по его длин­ной морде. Увы, вакеро не прочь по­забавиться таким способом, я много раз видел у саванновых дорог убитых муравьедов.

В этом случае муравьеду вернули свободу, хоть это и было отнюдь не легко. Стоило снять одну петлю, как зверь тотчас бросился на индейца, державшего вторую веревку, а тот обратился в бегство. Дерево пере­хватило веревку, и противники оста­новились. В конце концов и вторая лапа зверя была освобождена от пет­ли, и он побежал к лесу. Наверно, этот случай пошел ему на пользу: муравьед усвоил, что лучше держать­ся подальше от опасной дороги.

Впрочем, великан этот был не так уж и велик рядом с исполинским представителем отряда неполнозу­бых, который вымер после того, как снова возник центральноамерикан­ский материковый мост. Речь идет о родиче ленивцев, и поныне медленно передвигающихся среди ветвей лес­ного полога южноамериканских деб­рей. Жил на Земле такой мегатерий, огромный, как слон. Стоя на задних ногах, он достигал в высоту шести метров. Когти у него, как и у боль­шого муравьеда, были такой величи­ны, что ходил он, подгибая их назад и опираясь преимущественно на су­ставы. Можно представить себе, ка­кой странный след оставлял мегатерий. Индейцы до сих пор рассказыва­ют про удивительное волосатое суще­ство «дай-дай» в три человеческих роста. Мол, эти «люди» добродушные, если их не дразнить, а ноги у них за­дом-наперед! Полагают, что мегате­рий дожил до появления первых индейцев в Южной Америке.

Броненосцы, муравьеды, ленив­цы — все эти формы наверно исчезли бы, не окружай их неизменная среда, она же среда обитания гоацинов. Глав­ный враг названных животных здесь человек. Главный, но не единствен­ный. Работая в районе реки Махайко­ни, я каждый день видел примеры угрожающих им опасностей или уже свершившихся катастроф. Ревуны примерно знают, где искать яйца гоацина, и не ленятся систематически об­следовать кусты, где гнездятся эти птицы. Сами гоацины в это время, не­уклюже балансируя на ветках, шипят и одновременно взмахивают хвостом и крыльями.

Помимо ревунов, часто можно по­близости от гоациновых гнезд увидеть квакву, которая тоже не прочь пола­комиться яйцами, а то и крохотными птенцами. Тем же промышляют каракары и древесные змеи, которых тут немало.

Три раза приезжал я в эти места и каждый раз наблюдал, как виденные нами в гнездах яйца через несколько дней исчезают. Насиживание длится месяц — срок долгий и опасный, учи­тывая множество «заинтересован­ных». Лучше всего преуспевали пти­цы, гнездящиеся около домов и при­станей, куда хищники редко отважи­ваются заходить. Одно гнездо поме­щалось по соседству со школьным зданием. Поставив тут свою палатку, я каждое утро видел, как птицы вы­летают из кустов на солнышко. Но с наступлением полуденного зноя они снова прятались. Я заметил, что един­ственного птенца кормят четыре взрослых птицы! Оказалось, что для данного вида это вполне обычно. 8 не­больших, изолированных островках кустарника держалось до семи-вось­ми гоацинов. Интересно было наблю­дать, как они играют роль провод­ников для птенца, покинувшего гнез­до. Опираясь на суставы, они пооче­редно переступали вдоль ветки и все время звали птенца шипящими звука­ми. Малыш переступал следом. Сде­лает два шажка — отдыхает. Если же он отказывался двигаться с места, взрослые птицы окружали его со всех сторон, заслоняя собой.

Я искал для съемки гнездо с толь­ко что вылупившимися птенцами, но без успеха. То попадались яйца, то уже подросшие птенцы, способные самостоятельно карабкаться по вет­кам. Во всяком случае, удалось за­печатлеть на пленке разные формы поведения гоацинов, в частности, сбор сучков и сооружение гнезда.

Интересно было наблюдать, как кормятся гоацины. Раньше можно бы­ло прочесть, будто эта птица поедает змей, но это неверно, животная пища, похоже, вообще не входит в питание гоацина. Часто я видел, как птица, расправив крылья, падает на траву. Это было очень похоже на то, как сова или дневной хищник падает на добычу, однако в данном случае до­бычей было растение мока-мока. Оно достигает около пяти метров в высо­ту, но птиц привлекают свежие рост­ки. Один за другим гоацины поедали широкие, напоминающие формой сердце листья. Оторвут клювом боль­шой кусок и заглатывают в свернутом виде узким горлышком. Дальше пи­ща усваивается не так, как у большин­ства птиц. У куриных и других расти­тельноядных птиц зоб служит только «копилкой», а усвоение пищи проис­ходит в оснащенном мощными мыш­цами желудке. У гоацина пища из­мельчается в зобу, разделенном на несколько мускульных камер. Пока что не удается вырастить молодых гоацинов в зоопарке. Очевидно, пища сперва должна пройти обработку в родительском зобу, чтобы птенец мог ее усвоить. Желудок у гоацина ма­ленький, зато зоб так велик, что за­крывает почти всю грудь птицы. Ког­да она сидит на ветке, ее даже пе­ретягивает вперед, она опирается на особый вырост на грудине.

Я возлагал большие надежды на третью поездку. Мне удалось за­воевать среди индейцев много дру­зей, они не ленились снабжать меня сведениями, но и эта цепочка наблю­дателей не выручила. Мы путешество­вали по реке на длинной — около двенадцати метров — лодке с двой­ной палубой. На крыше помещалось укрытие, где я сидел наготове со все­ми своими камерами. Проверяем гнездо за гнездом — одни пустые, в других два-три яйца. Стало очевидно, что мне и на этот раз не повезло. Я попросил юного рулевого не спеша вести лодку вверх по реке. Увижу на подходящей ветке гоацина — подъ­едем поближе, и я успею снять не­сколько кадров, прежде чем пти­ца снимется. Но паренек еще не осво­ился с лодкой, и нам никак не уда­валось подобраться к цели под нуж­ным углом.

Вот снова идем прямо на группу гоацинов. Внезапно замечаю, что од­на из птиц лежит как бы на малень­кой платформе. Кричу парню, чтобы дал задний ход. Но он ошибается, и лодка таранит кустарник!

Нос лодки застрял в ветвях, и я высунулся из своего укрытия, чтобы проверить, что осталось от гнезда. Чудо из чудес — лодка только про­била брешь в нем, и теперь перепу­ганная птица ковыляла к этой бреши.

Привыкшие к тому, что индейцы не причиняют им вреда, гоацины бывают совсем ручные, они близко подпуска­ют людей. Но главное: заглянув в гнездо, я увидел три яйца и трех птен­цов! Рекордный выводок, до сих пор нам попадалось не больше четырех яиц.

Птица вела себя спокойно. И вме­сто того чтобы ломать ветви, высво­бождая нос лодки, мы решили посто­ять на месте, так как надо было не­медленно защитить птенцов от жар­ких солнечных лучей. Сами осторож­но укрылись за брезентовыми тента­ми, и с двух метров я наблюдал жизнь необычного семейства.

Самка (или самец — по внешности их не отличишь) тотчас накрыла со­бой гнездо. Вскоре появилась вторая птица и, стоя на ветке в полуметре над гнездом, расправила крылья как ширму. Потом она спустилась и легла рядом с первой, которая подвинулась в сторону. Шесть яиц явно были сне­сены двумя птицами: когда вылупи­лись птенцы из второй партии, стало очевидно, что разница между ними и первой троицей составляет два-три дня.

Во второй половине дня зной спал и течение начало дергать лодку. Мы решили, что пришло время отступать. Шум раздвигаемых веток спугнул птиц с гнезда. Двое птенцов постар­ше вылезли из своего убежища, и один из них упал на береговой ил. Рам рассказывал мне, что родители не признают птенца, к которому при­касались руки человека, да и от дру­гих я слышал то же самое. Как по­ступить? Попытаться выкормить ма­лыша — бесполезно; у Триммера от­ловленные птенцы были старше, и то не выжили. Я вылез на берег и подо­брал холодного, мокрого птенца. Вы­тер его, согрел, потом посадил на ветку. Он стал понемногу карабкать­ся вверх, подавая сигналы; две птицы на гнезде и еще три, сидевшие в кус­тарнике рядом, отзывались. Я за­метил, что, когда взрослые шипели, дергая крыльями и хвостом, птенец тоже дергался. При этом его пальцы всякий раз перехватывались на ветке, и он продвигался вверх. Остановит­ся — взрослые усиленно сигналят, и малыш опять продолжает карабкать­ся. Мало-помалу он добрался до гнезда, и взрослая птица пустила его внутрь, хотя мои руки вытирали и со­гревали малыша.

Позже я дал одному птенцу гоа­цина послушать запись голосов роди­телей и писк малыша. И каждый звук заставлял крылья двигаться наподо­бие весел — вполне целесообразное движение для птицы, оснащенной пальцами.

Несмотря на примитивное строение и неуклюжесть вида, он в одном от­ношении достаточно высоко специа­лизирован. Я говорю о прочности семейных уз. Взрослые птицы раз­деляют ответственность за потомство. Признаки такого сотрудничества известны и у других птиц, но у гоацина оно особенно развито.

Наверное, это и спасло вид. Позво­лило ему уцелеть в борьбе с другими животными, исключая человека. Даже самые прочные бастионы вида рушатся от действий человека.