4 роки тому
Немає коментарів

Sorry, this entry is only available in
Російська
На жаль, цей запис доступний тільки на
Російська.
К сожалению, эта запись доступна только на
Російська.

Среди вопросов, на которые пришлось отвечать гид­рологам при изучении рек и озер Центральной Азии, был и вопрос о времени их происхождения. Оказалось, что центральноазиатские реки по своему возрасту весьма почтенны: отдельные пра-, пра-, прапредшественники протекали почти в тех же местах, что и современные реки, миллионы лет назад, а в целом гидрографическая сеть при­обрела очертания, близкие к современным, около миллиона лет назад, на границе третичного и четвертичного периодов развития земли. А это немало даже в геологическом масшта­бе времени, если сравнить, например, этот срок с возрастом Волги, который определяется в 30—50 тысяч лет. И естествен­но было ожидать, что при столь почтенном возрасте в прош­лой жизни центральноазиатских рек было немало интересных событий.

Наши экспедиции подтвердили это предположение. В част­ности, выяснилось, что нынешние монгольские реки Дзабхан, Булган-Гол, Хара и др. в далеком прошлом изменили направ­ление своего течения.

…Ранней осенью 1951 г. наша машина вышла из города Кобдо и начала подъем по северному склону Монгольского Алтая. Предстояло перевалить на его южный склон, дрени­руемый реками Уенчи, Бодончи и Булган-Гол, и посетить За­алтайскую и Джунгарскую Гоби. В те годы они были почти совсем не исследованы, мы располагали лишь отрывочными сведениями путешественников да по аналогии с соседними более изученными территориями пытались составить общее впечатление. Поэтому нет ничего удивительного, что за каж­дым поворотом реки, за каждым бугром или складкой местности мы узнавали либо нечто давно знакомое, либо, вопреки ожиданиям, нечто неожиданное. И такие неожиданности под­держивали тлеющую где-то в глубине души мечту о внезапной встрече с редким, а поэтому загадочным пустынным гобий­ским медведем или не менее знаменитым диким верблюдом. Встреча с ними почему-то ожидалась с самых первых дней, хотя хорошо было известно, что к местам обитания этих жи­вотных — каменистым южным склонам Монгольского Алтая и пустыням крайнего востока Заалтайской Гоби если мы и до­беремся, то только в самые последние дни маршрута.

Так в напряженном и, как видите, малообоснованном ожи­дании прошли первые дни, а затем потянулись будни, когда жизнь проходит по строгому, раз установленному режиму. Едва рассвело — подъем и до самого вечера сбор геологиче­ских и почвенных образцов, измерение долин, русел рек и ско­ростей течения воды, отбор проб воды для химических анали­зов — одним словом, та повседневная работа, которая повто­ряется изо дня в день весь маршрут.

Стояла теплая ранняя осень с погожими днями — самая благоприятная в Монголии пора исследований: изнуряющая летняя жара позади, а морозы, которые нет-нет да и нагря­нут ночью, еще не страшны.

Пока находились на равнине и в предгорьях, работа шла быстро. А вот в горах, где появились обширные цирки, мощ­ные конечные и боковые морены, движение вперед замедли­лось и ночевать приходилось высоко. Ночи звездные, холод­ные, и, поеживаясь в спальном мешке, вспоминаешь о тепле равнин.

Наконец, достигли последнего перевала, на котором воз­вышалось «Обо». Обо — это и священный памятник, и дорож­ный знак, и граница старых феодальных владений. Сложен Обо из камней, из него торчат короткие шесты, увешанные разноцветными кусочками материи, черепами диких и домаш­них животных и многими другими вещами и предметами, кото­рые монголы отдавали Обо — богу перевала. Получал он и медные и серебряные монеты. Их на Обо собралась немалая коллекция, добавив к которой несколько наших монет, мы начали спуск. Он был крутой и быстро перешел в сухое ущелье, настолько узкое, что борта машины то и дело цепля­лись за почти отвесные скалы. Чем ниже, тем разнообразнее становилась окраска скал — сначала серые, потом зеленые, черные, фиолетовые, красные и иных цветов сланцы, причуд­ливо смятые в складки, создавали дивную по красоте карти­ну. Основных цветов было немного, и в то же время глаза отмечали великое множество оттенков, вызванных то отполи­рованностью скал, то их ячеистым строением, то пустынным загаром.

Пока я размышлял, как можно передать редкую красоту ущелья (в те годы цвет­ная фотография делала первые шаги, и цветной пленки у нас не было), оно кончилось, скалы раз­двинулись и потянулась однообразная дорога: се­рая в лучах солнца и тем­ная, когда ее закрывало облако.

К Булган-Голу подъ­ехали вечером. Как часто бывает, узорчатая кромка зеленой уремы, сопровож­дающей реку, возникла неожиданно. К ней спу­стились в районе, где река вырывается из глубокого ущелья стремительным и чистым потоком. В широ­кой долине река непре­рывно ветвится и петляет, как бы ища выхода из окруживших ее гор, за­тем круто поворачивает на запад. В районе южно­го участка реки на уровне верхних террас горы прорезаны сухим ущельем, составляющим прямое продолжение верхнего ущелья, из которого вырывается Булган-Гол в широкую часть долины. Это сухое ущелье дает основание полагать, что в геологическом прошлом Булган-Гол, как и его восточные со­седи Уенчи и Бодончи, нес свои воды почти строго на юг в уро­чище Барун-Хурай. Об этом же говорит и цепочка небольших, пересыхающих озер, вытянувшихся с севера на юг. В том же геологическом прошлом на месте нынешнего солончака, зани­мающего наиболее пониженную часть урочища Барун-Хурай, явно было большое озеро: отчетливо видны его границы, очер­ченные озерными отложениями.

Район предполагаемого изменения течения реки Булган-Гол...

Район предполагаемого изменения течения реки Булган-Гол…

Взятые вместе, все эти факты неизбежно заставляют ду­мать, что Булган-Гол когда-то очень давно изменил направ­ление течения.

На следующий день поднялись рано. Было прохладно и мглисто, на траве лежала роса. Солнце еще не выкатилось из-за гор, и река слабо дымилась. Я пошел вниз по течению— вслед за задумчиво катившейся в мечтательной лени мутной водой, в которой купали свои ветви склонившиеся к реке ивы. Стояла тишина, нарушаемая лишь шелестевшей под ногами опавшей листвой. И вдруг — что это?.. К реке торопился темно-коричневый, крупный зверек. Вот он добрался до воды, на миг задержался, затем раздался всплеск, и животное ис­чезло. Так впервые мне довелось увидеть бобра не в зоопарке или в кино, а на воле. И хотя в реке не было плотины, а классические бобровые хатки не возвышались над водой, существование довольно многочисленной колонии бобров ста­ло очевидным. Об этом свидетельствовали не только сами животные, которых мы видели несколько раз, но и разнооб­разные следы их деятельности: поваленные деревья и пни с ха­рактерными конусообразными окончаниями, протоптанные, обрывающиеся у реки тропинки и норы в берегах высохших проток.

Бобры в долине Булган-Гола были диковинкой, что нетруд­но понять, если учесть природную обстановку в районе кру­той излучины реки. Вне ее долины прилегающая местность представляет собой типичную сухую степь, переходящую в пу­стыню. А вот в долине орошающей ее реки, судя по всему, чудесно чувствовал себя обитатель равнинных лесных рек. Когда и как попали в долину Булган-Гола бобры и почему они сохранились только здесь, в сотнях километров южнее совре­менной границы распространения бобров?

Это, бесспорно, еще одна существенная загадка края, таящая в себе ответы на многие вопросы, связанные с нынеш­ним обликом и климатом Центральной Азии, с ее прошлой историей. Она и до сих пор еще остается тайной.

Позже, в 1962 г., в Москву приезжали монгольские уче­ные-гидрологи. От них я узнал, что бобровая колония взята под наблюдение и охрану. Несколько бобров было отловлено и перевезено через Монгольский Алтай и Котловину Больших озер, где их выпустили на волю в нижнем течении реки Кобдо, Она во многом напоминает Булган-Гол, что дает уверенность в успешном исходе акклиматизации бобров в новом для них районе.

Булган-Гол — не единственная река, изменившая направле­ние стока. Изменились гидрографические связи и другой ре­ки — Дзабхан.

Дзабхан берет начало на главном Хангайском хребте и, подобно остальным южнохангайским рекам — Байдаригу, Туин-Голу, Тацаин-Голу, вначале устремляется на юг в гобий­скую Долину озер, но затем неожиданно делает на Южно-Хангайском плато большое колено и уходит на запад в одну из крупнейших в Монголии котловин — Котловину Больших озер, вмещающую озера Убсу-Нур, Хара-Ус-Нур, Хара-Нур, Дургэ-Нур, Айраг-Нур и Хиргис-Нур. Исключая Убсу-Нур, все остальные озера составляют гидрографически единое целое.

Изучая эту реку, Э. М. Мурзаев высказал предположение, что она изменила свое течение сравнительно поздно, а раньше Дзабхан направлялся на юг. Э. М. Мурзаев нашел в районе крутой излучины реки древнюю, ныне мертвую долину. Она покрыта небольшими озерками и солончаками и протянулась на юго-восток в направлении к озеру Бон-Цаган, питаемому водами правого рукава реки Байдариг.

В последние годы древней долиной Дзабхана заинтересо­вались водохозяйственники и гидротехники. Они поставили задачу направить часть стока по старому пути, чтобы обвод­нить и оросить пастбища в ныне сухой долине и на прилегаю­щей местности. И после окончания гидротехнического строи­тельства, как в далеком геологическом прошлом, оживет до­лина реки-беглянки.

Если новая жизнь древней долины Дзабхана — дело в значительной степени будущего, то в долину другой монголь­ской реки — Хара такая жизнь уже пришла. Здесь, в котло­вине Мандал, заканчивается сооружение нового промышлен­ного центра — Дархана. На строительстве работает много лю­дей, но немногие из них знают, что Хара не всегда была такой, какой они ее видят сегодня.