8 років тому
Немає коментарів

Sorry, this entry is only available in
Російська
На жаль, цей запис доступний тільки на
Російська.
К сожалению, эта запись доступна только на
Російська.

Прежде чем рассказать, когда и почему у гидробиоло­гов возник интерес к изучению жизни на рубеже моря и атмосферы, следует вкратце описать основные категории обитателей водоемов. Из 63 классов животных, населяю­щих ныне нашу планету, 52 класса имеют своих предста­вителей в фауне морей и океанов, а 31 из них состоит исключительно из морских существ. По подсчетам акаде­мика Л. А. Зенкевича, в Мировом океане обитает около 150 000 видов животных. Конечно, это приблизительная цифра, поскольку то и дело открывают и описывают но­вые виды, а некоторые, до этого неточно описанные, упраздняют или сливают с другими. Животных в море не только много, они еще очень разнообразны по уровню своего развития, величине, приспособленности к тем или иным условиям, численности, химическому составу, роли в жизни водоемов, значению для человека и т. д. Даже в пределах одной и той же систематической группы жи­вотных многообразие форм, красок, повадок иногда бук­вально поражает. Например, среди почти 70 видов морских моллюсков встречаются организмы, зарывающие­ся глубоко в грунт, пассивно парящие в толще воды, активные пловцы и обитатели поверхностной пленки пела­гиали. Даже среди, казалось бы, однородной группы рыб (в морях и океанах их насчитывается около 16 тыс. ви­дов) есть те же категории. Если из великого многообразия организмов — животных и растений, населяющих моря и океаны,— попытаться построить общую схему жизни, то нетрудно будет заметить, что в ходе эволюции живые су­щества приспосабливались к трем основным местам оби­тания: дну, водной толще и ее поверхностной пленке. В каждом из этих мест обитания (или биотопов), харак­теризующихся разными условиями, население приобрета­ет ряд своеобразных приспособительных черт, образуя те или иные жизненные формы.

Раньше других было сформулировано представление о планктоне. В 1887 г. немецкий ученый В. Гензен предло­жил именовать планктоном (от греч. планктос — паря­щий) большую группу организмов, в основном мелких и микроскопических, которые парят в толще поды и не могут передвигаться против течений. Это определение планктона как одной из жизненных форм водоема с уточнениями и дополнениями сохранилось и теперь. К планктону отно­сятся бактерии, одноклеточные растения в животные, медузы, многие мелкие рачки, яйца и личинки большого числа видов, которые во взрослом состоянии обитают на дне, икринки и личинки многих видов рыб и др.

В 1890 г. знаменитый эволюционист и популяризатор основ естественнонаучного материализма Э. Геккель пред­ложил называть животных и растения, которые обитают на дне, бентосом (от греч. бентос — глубина), а животных, которые активно плавают в воде,— нектоном (от греч.нектос — плавающий). К бентосу относятся все донные водоросли и высшие растения, взрослые особи губок, ми­дий, устриц и других моллюсков, червей, крабов и т. д. Нектон образован взрослыми особями рыб, кальмаров и морскими млекопитающими — дельфинами, китами, тюле­нями. Организмы нектона — активные пловцы, они могут преодолевать большие расстояния, причем не только по течению, но и против него. Что касается типичных пред­ставителей бентоса, то они либо ведут сидячий образ жизни, либо зарываются в грунт, либо ползают, но не от­рываются от дна.

С 1896 г. получила научное наименование еще одна жизненная форма. Швейцарцы К. Шретер и О. Кирхнер, изучая растительность Боденского озера (расположено на границе Швейцарии, ФРГ и Австрии) обратили внимание на ряску. Это вездесущее высшее пресноводное растение интересно тем, что, будучи плавающим, оно постоянно поддерживает верхнюю половину своих листовых пласти­пок выше уровня воды. Таким образом, одно и то же жи­вое существо обитает одновременно в воде и в воздухе. Это очень редкий случай в природе, и для такого двойст­венного образа жизни требуются специальные анатомиче­ские и физиологические приспособления. Ведь если вы­ставить из воды часть тела любого водного растения или животного, она в течение нескольких минут высохнет и отомрет. И наоборот, если часть наземного растения по­грузить в воду, она задохнется и тоже отомрет. А у ряски есть приспособления, которые обеспечивают ей высокую плавучесть и предотвращают высыхание надводной час­ти тела. Подобным же образом устроены листья кувшин­ки и субтропического растения виктории.

Для плавающих в полупогруженном состоянии расте­ний типа ряски (малая, горбатая, трибороздчатая ряски, вольфия, спиродела) Шретер и Кирхнер предложили термин «плейстон» (от греч. плео — плавать в полупогру­женном состоянии, плавать на корабле). Позднее акаде­мик С. А. Зернов отнес к плейстону также отдельные час­ти тела донных водных растений — листья кувшинки п виктории.

В 1917 г. была обнаружена еще одна жизненная фор­ма, связанная с поверхностью водоемов. Шведский гидро­биолог Э. Науманн, изучавший жизнь небольших пресно­водных прудов, выявил, что у самой поверхности воды развивается значительное количество бактерий, однокле­точных водорослей и простейших, которые снизу и сверху опираются на пленку поверхностного натяжения. Многим знаком матовый налет, образующийся на поверхности во­ды, например в аквариуме. Это не плейстон, подчеркивал Науманн, ибо здесь речь идет не о водно-воздушных (по­лупогруженных) организмах, а о таких существах, тело которых находится либо в воде, либо на воздухе по ту или иную сторону поверхности раздела вода — воздух. Как хорошо известно, на границе жидкости и газа проле­гает так называемая пленка поверхностного натяжения, образованная за счет свободной поверхностной энергии у тех молекул жидкости, которые контактируют с газом. Эта энергия выражается коэффициентом поверхностного натяжения, различным у жидкостей разного химического состава. Пленка поверхностного натяжения есть на по­верхности любой жидкости. В ее реальности нетрудно убедиться, повторив известный физический опыт. Сталь­ную иголку, смазанную вазелином, осторожно опускают в горизонтальном положении на поверхность воды в ста­кане. Несмачиваемая иголка остается лежать на поверх­ности воды, поддерживаемая невидимой пленкой поверх­ностного натяжения, которую она лишь слегка «прогиба­ет» своей тяжестью. Если же иголку придавить, она про­рвет пленку поверхностного натяжения и пойдет на дно. Точно таким же образом держатся за пленку поверхност­ного натяжения многие мелкие организмы снесмачиваемыми телами или отдельными участками тела. Они и об­разуют скопления на самой поверхности водоемов. Такой жизненной форме Э. Науманн дал название «нейстон» (от греч. неин — плавать).

Интересно заметить, что если планктон, бентос и нек­тон были с самого начала известны как в пресных водах, так и в морях и океанах, то плейстон и нейстон рассмат­ривались как сугубо пресноводные жизненные формы. Даже более того — как жизненные формы, которые могут развиваться в небольших укрытых от ветра водоемах, чья поверхность не возмущается волнами. Поэтому вначале и не предполагали, что плейстон и нейстон существуют в больших пресноводных озерах.

Тем не менее в 1923 г. немецкий исследователь Е. Ген­тшел впервые применил термин «плейстон» к морским водоемам. Е. Гентшел без ссылок на Шретера и Кирхнера уточнил, что под плейстоном он подразумевает все мор­ские организмы, «так или иначе связанные с поверх­ностью воды». Сюда он отнес действительно плейстонных (полуводных) физалию, или португальского кораблика, и парусника, затем многих беспозвоночных, рыб, выстав­ляющих подчас из воды спинной плавник (как, напри­мер, луна-рыба), морских черепах и китов, всплывающих к поверхности для вдыхания атмосферного воздуха, и да­же птиц, садящихся на морскую поверхность. Хотя столь вольное толкование понятия «плейстон» не получило под­держки в научном мире, однако в обстановке слабой изученности жизненных форм на поверхности моря оно ока­зало в последующем некоторое влияние на отдельных ученых. В 1934 г. академик С. А. Зернов опубликовал первый в мировой литературе университетский учебник общей гидробиологии, в котором к плейстону из морских животных отнес только родичей медуз — физалию и па­русника.

Строение и образ жизни упомянутых интересных су­ществ полностью соответствовали понятию «плейстон». Это колониальные животные типа кишечнополостных, у которых от главного ствола отходят многие придатки раз­ного строения и назначения. Сверху на центральном стеб­ле находится воздушный пузырь, который держит на пла­ву всю колонию. Сам пузырь, или пневматофор, на не­сколько сантиметров возвышается над поверхностью воды, а отдельные арканчики (тончайшие ловчие нити), сви­сающие вниз, достигают в длину 20 м и более. При вол­нении пузырь систематически смачивается водой, а при полном безветрии часами выдерживает палящие лучи тро­пического солнца, давая тем самым полное основание име­новать физалию и парусника «плейстонными» животными.

Нейстон С. А. Зернов по-прежнему рассматривал как сугубо пресноводную жизненную форму. Правда, к тому времени гидробиологи-пресноводники в своем понимании нейстона пошли дальше Э. Науманна. Если Науманн включал в нейстон только мельчайшие одноклеточные су­щества, контактирующие с пленкой поверхностного натя­жения воды, то его последователи обнаружили, что с дан­ной областью водоема связано гораздо больше живых су­ществ, в том числе и достаточно высоко организованных. Так, например, улитки-прудовики и катушки искусно ползают по нижней стороне пленки поверхностного натя­жения и питаются микроорганизмами нейстона. Такое их свойство используют для поддержания чистой поверхности воды в аквариуме. На пленке поверхностного натяжения с помощью несмачиваемых щетинок повисают личинки комаров, в том числе кровососущих видов. Эти личинки дышат атмосферным воздухом. Для их уничтожения при­бегают к нефтеванию водоемов: тончайшая пленка нефти, разлитой на поверхности воды, препятствует доступу воз­духа. Многие личинки рыб, не прикрепленные к пленке поверхностного натяжения, обитают в самом верхнем слое воды («верховодят») и питаются преимущественно организмами нейстона. То обстоятельство, что личинки комара развиваются только в спокойных стоячих водах (течение и волны отрывают их от поверхностной пленки), укрепля­ло убеждение в том, что нейстон — население тихих заводей.

Немало животных обитает на верхней (воздушной) стороне пленки поверхностного натяжения водоемов. Это в основном насекомые (различные виды водомерок, мух, ногохвосток и др.), которые благодаря несмачиваемым волоскам на лапках и несмачиваемым покровам тела хо­дят и бегают по поверхности воды, взлетают с нее и са­дятся как на твердую опору (рис. 1). Такие насекомые тоже относятся к нейстону, они питаются мельчайшими обитателями нейстона и органическими веществами, кото­рые скапливаются на поверхности воды. Рассматривать всех этих улиток, личинок комаров, рыб, взрослых насе­комых в отрыве от микроскопического нейстона невоз­можно, потому что без него они просто не могут сущест­вовать, как не может жить травоядное животное без рас­тительности, а хищник — без своей жертвы. Так, по мере расшифровки образа жизни обитателей пресных вод или наземных животных, связанных с пресными водами, рас­ширялась семья организмов нейстона. В 1949 г. профес­сор В. Н. Беклемишев писал уже о существовании в прес­ных водах нейстонных биоценозов, то есть сообществ из организмов, ведущих нейстонный образ жизни. Этих орга­низмов насчитывалось так много, что нейстон сочли це­лесообразным разделить на две части. Одна состоит из населения нижней стороны пленки поверхностного натя­жения воды, а другая — из обитателей ее верхней, воздушной стороны. Американский ученый П. Уэлч предло­жил называть первых инфранейстоном (лат. инфра — внизу), а вторых — супранейстоном (лат. супра — над). Позднее немецкий ученый Л. Гейтлер ввел для этих яру­сов нейстона греческие наименования — соответственно гипонейстон и эпинейстон.

Водомерки на поверхности водоемов

Водомерки на поверхности водоемов

В таком виде нейстон как жизненная форма сущест­венно приблизился к уровню планктона и бентоса, вклю­чающих различных представителей — от микроорганизмов до позвоночных и от пассивно парящих или прикреплен­ных к субстрату до подвижных, приближающихся по ско­рости перемещения к нектону. Однако в глазах гидробио­логов он по-прежнему оставался жизненной формой са­мых малых и стоячих пресных вод.

Но время шло. Гидробиологи-океанологи с помощью более совершенных методик, привлекая данные других наук (комплексирование исследований), получили возмож­ность подробнее изучить жизнь галосферы — океанов, морей, лагун, лиманов и других водоемов с соленой водой. Это позволило обнаружить, что ее поверхность далеко не так безжизненна, как предполагалось.

Поводом для начала специального изучения приповерх­ностных жизненных форм в морях и океанах послужили разные обстоятельства.

В мае 1955 г. научно-исследовательское судно Инсти­тута океанологии АН СССР «Витязь» вышло в свой 22-й рейс. Это был первый рейс «Витязя» в теплые воды Ти­хого океана, тогда как его предыдущие экспедиции про­ходили в более северных водах, а первая, в 1949 г.,— на Черном море. Сразу же после выхода через Сангарский пролив из Японского моря в Тихий океан при пересече­нии теплого течения Куросио ученые увидели, что вода приобрела характерный для открытых районов океана интенсивный синий цвет, а на поверхности замелькало множество парусников с их треугольными пластинками, возвышающимися над водой. Этот вид был давно известен пауке, но в таком обилии, да еще как биологическое сви­детельство (биоиндикатор) субтропических вод парусник открылся исследователям впервые. Зная слабую изучен­ность морского плейстона, в следующей экспедиции на «Витязе» (июль 1957 — февраль 1958 г.) А. И. Савилов впервые провел систематические наблюдения за его со­ставом, а в 1963 г. опубликовал конструкцию орудия лова — полупогруженного (до 30 смтрала шириной 1 мУловы плейстонного трала показали, что, помимо парус­ника и физалии, у поверхности океана встречаются мол­люски, небольшие крабики, равноногие раки, креветки (все окрашенные в синий цвет, напоминающий поверх­ность океана, как она выглядит с воздуха), а сверху по воде бегают океанические водомерки. Все эти виды были известны ранее науке, но в таком количестве и сочетании в гидробиологических пробах они встречались впервые. Создавалось впечатление, что они образуют единое сооб­щество животных — биоценоз. Уже на основании первых наблюдений А. И. Савилов опубликовал в 1956 г. статью, в которой этот биоценоз именует плейстонным, а его чле­нов называет организмами плейстона. В 1963 г. известные французские океанологи Ж. Перес и Л. Девез писали, что неверно зачислять в состав плейстона все организмы, об­наруживаемые на поверхности моря. Однако если отвле­чься от вопросов терминологии (хотя это и не простая формальность), следует особо подчеркнуть большие заслу­ги А. И. Савилова в изучении крупного населения при­поверхностного слоя тепловодных областей Тихого океана, особенно парусника и физалии. Попутно отметим также, что Савилов внес значительный вклад в исследование си­стемы течений и ветров и в изучение распределения вод­ных масс на больших пространствах.

Итак, плейстон тоже был обнаружен в море. Теперь сугубо пресноводной жизненной формой оставался только нейстон. Казалось, что нейстонным видам по вкусу лишь укромные закоулки озер, прудов и луж. Там, где волны, не может быть нейстона, думалось по привычке. Куда ему бороться с волнениями! Опять же птицы и ультрафиоле­товые лучи… И по сей день непонятно, почему эти лучи так пугали океанологов, если они при тех же условиях «разрешали» нейстону развиваться и процветать в прес­ных водах? Но думалось именно так. Выражение «акти­ническое повреждение» (то есть повреждение организмов ультрафиолетовыми и фиолетовыми лучами) часто встре­чалось в гидробиологической литературе. Плейстону, счи­тали ученые, куда легче! От солнечной радиации он ка­ким-то образом, видимо, защищен, а наполненные возду­хом большие пузыри удерживают его на поверхности даже при самом сильном волнении. Организмы, лишенные таких спасательных поплавков, цепляются при необходимости за тех, у кого они есть. Так противостоит волнам все плейстонное сообщество.

Но фундамент плейстонного сообщества, его основные «поплавки» — пузыреносные физалия и парусник — оби­тают только в тропических и субтропических водах океа­на. Их существование зависит непосредственно от темпе­ратуры воздуха, и потому эти животные, как правило, отсутствуют там, где хотя бы один день в году бывает мороз. Отсутствуют они и в опресненных водах морей и океанов. В умеренных и высоких широтах обоих полуша­рий плейстонных «поплавков» нет. Их нет, например, ни в одном из 14 морей, омывающих берега нашей страны. Выходит, что иплейстонного биоценоза здесь быть не мо­жет, если отсутствуют его руководящие формы, на кото­рых «базируются» все остальные виды. Получилась любо­пытная картина: из всех водоемов планеты заселенную поверхность имели, с одной стороны, тропическая и суб­тропическая области, где развивался плейстон, а с дру­гой — небольшие пресноводные пруды и лужи с их плей­стоном и нейстоном. Между ними загадочной пустотой зияла необжитая поверхность озер, внутренних и опрес­ненных морей и обширнейшие просторы умеренных и по­лярных зон Мирового океана. Эти акватории, дававшие приют самой обильной в мире фауне и флоре, включавшие основные традиционные районы международного рыбного и китобойного промысла, почему-то оказались не в состоянии иметь свою приповерхностную жизненную форму.

Конечно, все эти логические построения легко делать сейчас, после стольких поисков и находок, а тогда, когда в умеренном по температурному режиму и опресненном по солевому режиму Черном море автору данной книги впервые пришлось столкнуться с проблемой жизни на поверхности пелагиали, положение выглядело весьма не­определенным.

Мое внимание, как гидробиолога, поверхность Черно­го моря привлекла в связи с решением одной хозяйствен­ной задачи. Нужно было выявить, где развивается икра кефали.

Основная трудность темы заключалась в том, что биоло­гия размножения кефалей — рыб, широко распространен­ных в морях тропических и умеренных поясов,— остава­лась загадкой. Новое поколение кефалей специалисты отмечали лишь тогда, когда у самого берега появлялись мальки. Для каждого вида и каждого водоема это проис­ходит в определенное время года. В районе Одессы у бе­рега Черного моря, например, в 20-х числах июля — на­чале августа обычно появляются мальки двух видов ке­фалей — остроноса и лобана. Но где они выклюнулись из икры и от каких условий зависит урожайность каждого поколения мальков, оставалось неясным. Предположения по этому поводу были самыми противоречивыми: кефали размножаются в лиманах, у морского побережья, вдали от берегов и т. д. Я придерживался мнения, что в Черном море икра кефалей находится где-то в глубоких слоях воды и поэтому не попадается в поверхностных уловах планктона.

Я решил вычислить вероятную глубину нахождения икринок кефалей, исходя из их удельного веса и плот­ности морской воды на разных глубинах. Этот тогда еще новый метод позволял избегать непроизводительного сбо­ра икры рыб там, где, согласно закону Архимеда, она не может находиться, и определять вероятную глубину ее пребывания. В условиях опресненных районов моря, где плотность воды резко изменяется с глубиной, такой способ поиска икры был намного эффективнее практиковавших­ся прежде уловов «вслепую».

Удельный вес икринок разных видов рыб оказался не­одинаковым. Наиболее плавучие из них — икринки хам­сы — имели удельный вес 1,007—1,009, а в числе наибо­лее тяжелых и соответственно менее плавучих были икринки шпрота с удельным весом 1,012—1,0145.

В соответствии со своим удельным весом икринки раз­личных видов рыб распределяются в морской воде яру­сами. Поэтому икра хамсы встречается обычно у самой ее поверхности, а икра других видов — в толще, вплоть до значительных глубин. Глубину, на которой парит боль­шинство икринок кефалей, предстояло узнать, определив их удельный вес. Летом 1957 г. пришлось долго искать наугад икринки кефали на значительной площади моря от Одессы до Новороссийска и проделать более 500 ловов икорной сетью. Это конус из шелкового сита с размером ячейки 0,45 X 0,45ммВысота конуса 3 мЕго основание одевается на металлический обруч диаметром 0,8 ма пло­щадь входного отверстия сети составляет 0,5 м2Таким образом, будучи протянутой на расстояние 2 м, сеть фильтрует 1 м2 морской воды. В каждой точке моря (стан­ции) икорная сеть протягивается с судна на расстояние в несколько сот метров.

В итоге было получено всего три живые икринки ло­бана и остроноса, пригодные для лабораторного опреде­ления удельного веса. Результат оказался неожиданным: оба вида показали удельный вес 1,007—1,008. Выходило, что икринки лобана и остроноса легче наиболее плаву­чих икринок хамсы. Следовательно, рассуждал я, икрин­ки кефалей (во всяком случае их большая часть) должны скапливаться непосредственно под пленкой поверхностно­го натяжения, поскольку плотность черноморской воды на поверхности, за исключением наиболее опресненных районов, не бывает ниже 1,010. Все это казалось чем-то неправдоподобным. Ведь нужно было принять версию, по которой кефали в процессе эволюции приобрели настоль­ко плавучую икру, что она развивается непосредственно у морской поверхности, в том самом слое, где живые су­щества подвергаются наибольшей опасности. Как же так? Ведь общим биологическим законом является забота родителей о потомстве. Рыбы в этом отношении соверша­ют настоящие жизненные подвиги, чтобы отложить икру в таком месте, где ей будет обеспечена наибольшая без­опасность. Во имя этого из всех европейских рек идут за многие тысячи километров на нерест в далекое Саргассово море угри. На сотни и тысячи километров вверх по те­чению рек забираются пришедшие из Тихого океана лосо­севые, откладывают в чистой воде икру, прикрывают ее галькой и затем погибают от истощения. Черноморские бычки охраняют от врагов кладки своей икры, а самцы морских игл и морского конька идут еще дальше в своих родительских заботах — они многие дни вынашивают на брюшке икринки, отложенные туда самками. Конечно, есть среди рыб виды, выметывающие плавучую икру, ко­торую затем никто не оберегает в толще воды, но чтобы икра всплывала к пленке поверхностного натяжения, та­кого еще не было известно. Икра, развивающаяся в са­мом неблагоприятном слое моря,— это казалось полным противоречием закону биологической целесообразности. Тем более непонятно было, если придерживаться такой версии, почему кефали — носители столь пагубной при­вычки — не вымерли, а продолжают процветать у берегов всех морей и океанов тропических и умеренных поясов? В общем были веские основания не доверять расчету, и следовало поскорее проверить его на практике, в море.

С этой целью я снабдил икорную сеть двумя поплав­ками, прикрепленными к двум диаметрально противопо­ложным концам обруча. Благодаря этому орудие лова по­гружалось в воду лишь наполовину, что обеспечивало облов пленки поверхностного натяжения. Первый же вы­ход в море (запомнилось, что это было вблизи Одессы 22 августа 1957 г.) дал интригующие результаты. Провел я тогда всего два лова: один полностью погруженной сетью, когда верхний край ее обруча касался поверхности воды или на 3—5 см отставал от нее, а второй — сетью, снабженной поплавками и потому полупогруженной. Обе сети были протянуты на равное расстояние. В первом случае работа велась в соответствии с инструкцией, во втором — нет. Итог оказался поразительным. Первая сеть принесла три икринки кефалей, а вторая, полупогружен­ная, несмотря на то что она профильтровала в два раза меньший объем воды, чем первая, принесла 79 икринок. Опыт был повторен на следующий день, затем еще через день и дал сходные результаты. Гораздо позже стало яс­но, что с икрой кефалей мне тогда очень повезло. Вблизи берегов она бывает относительно многочисленной только в тех случаях, когда соответствующее течение приносит ее из открытого моря. Лабораторная обработка проб по­казала, что наряду с икринками кефалей в уловах полу­погруженной сети в большем числе, чем в уловах пол­ностью погруженной сети, присутствуют икринки и ли­чинки других видов рыб — хамсы, барабули, ставриды. Эту концентрацию икринок и личинок, обнаруженную под поверхностной пленкой моря, я назвал ихтионейстоном по аналогии с ихтиопланктоном, как называются икринки и личинки рыб из водной толщи. Это был пер­вый случай введения понятия «нейстон» применительно к жизни морей и океанов. За «рыбным» звеном предста­ли перед нами и остальные звенья нейстона. Отбросив под давлением фактов версию о невозможности обильной жизни у поверхности моря, я оперировал дальше незыб­лемыми гидробиологическими представлениями. Если под пленкой поверхностного натяжения морской пелагиали сосредоточено большое количество личинок и, как затем оказалось, мальков рыб, то они должны быть обеспечены кормовой базой. В природе не бывает устойчивого скопления потребителей пищи без соответствующего скопле­ния их пищевых объектов.

С целью максимального охвата поверхностной пленки начал я совершенствовать орудия лова. Изучением мор­ского нейстона занялись и другие сотрудники Одесской биологической станции. Под пленкой поверхностного на­тяжения были обнаружены гораздо большие, чем в толще воды, скопления различных ракообразных, личинок мол­люсков, червей, всевозможных простейших. Одно звено, как говорят гидробиологи, пищевой цепи, звено потреби­телей «опиралось» на другое, и первым звеном были бак­терии. Ко всеобщему удивлению, бактерий, избегающих, как принято было считать, солнца и гибнущих от ультра­фиолетовых лучей, в поверхностной пленке моря оказа­лось в сотни и тысячи раз больше, чем в равном объеме воды в «спасительной» сумрачной толще пелагиали. До­казательства существования нейстона в Черном море на­капливались очень быстро. Именно нейстона, а не плей­стона, так как здесь вообще нет плейстонных организмов. С другой стороны, то, что мы обнаружили в море, очень близко напоминало в своей основе нейстон пресных вод. И там, и здесь все начинается с обилия бактерий и других одноклеточных существ в поверхностной пленке воды. И там, и здесь на пленке поверхностного натяже­ния снизу повисали более крупные организмы — моллюс­ки, ракообразные и др., а сверху по ней бегали водомер­ки. Любопытно, что океанические водомерки, обитающие в тысячах миль от берегов, являются ближайшими роди­чами водомерок, бегающих по поверхности прудов. Сомне­ний в нейстонной природе обнаруженной жизненной фор­мы не оставалось. Теперь предстояло выяснить, есть ли нейстон в остальных морях и океанах.

В 1963 г. новозеландец Р. Виллис сообщил, что с по­мощью полупогруженной сети на поверхности Тихого океана он собрал в основном то же, что и мы в Черном море.

Весной 1962 г. английский гидробиолог П. М. Дэвид, работавший по программе Международной Индоокеанской экспедиции, полупогруженными сетями, в том числе одной трехъярусной, выполненной по образцу нашей планктон­но-нейстонной сети (ПНС), выловил в тропической об­ласти Индийского океана богатый и типичный гипонейстон и эпинейстон. В своих работах Дэвид подчеркивает приоритет советских исследований в обнаружении и изу­чении морского нейстоиа. Очень важно было узнать, что в тропиках нейстон существует наряду с плейстоном и что его члены —нейстонты — не нуждаются в плейстонтах как в «поплавках», а в состоянии жить независимо от па­русника и физалии. При изучении нейстона Мексиканско­го залива и района Багамских островов в 1965 г. я встре­тил на протяжении 1200 миль только трех физалий и не обнаружил ни одного парусника. Несмотря па это, на всех станциях мы собирали богатый гипонейстон и зпинейстон, включавший также виды, которые при наличии плейстон-тов не прочь войти с ними в контакт.

В 1965 г. председатель Международного совета по изу­чению Средиземного моря Г. Трегубов (Франция), отме­тив успехи, достигнутые на Одесской биологической стан­ции, призвал начать работы по изучению нейстона в сре­диземноморских научных центрах, а в 1966 г. итальянский гидробиолог М. Спекки уже сделал доклад на тему «Пред­варительные наблюдения за гипонейстоном Триестского залива».

Исследования морского нейстона быстро развивались. Ведущими по-прежнему оставались наши результаты, и в опубликованном в 1967 г. в Лондоне Зоологическом сло­варе сведения о морском нейстоне и его подразделениях полностью излагаются на основании наших работ.

Постановлением Президиума АН УССР в Одесском отделении Института биологии южных морей АН УССР впервые в науке был создан отдел гипонейстона для спе­циального и планомерного изучения биологии приповерх­ностного слоя морей и океанов. Национальный комитет советских океанографов под председательством академи­ка Л. А. Зенкевича в своей десятилетней программе ис­следований Мирового океана, опубликованной в 1968 г., указал на необходимость изучения плейстона и нейстона, «играющих в биологической экономике океана крупную роль».

Так новое направление в изучении жизни морей и океанов официально обрело права гражданства.

Изучением нейстона и плейстона морей и океанов и их роли в природе в настоящее время занимаются, кроме советских специалистов, научные учреждения Франции, Алжира, Англии, Италии, Канады, США, ФРГ, Японии и др. А профессор И. И. Николаев обнаружил недавно нейстон и в наших великих озерах — Онежском и Ладож­ском. Причем толчком к его поискам послужили исследо­вания морского нейстона.

Таким образом, последнее «белое пятно» на поверх­ности водоемов, где отрицалась возможность развития нейстона, было ликвидировано. Нейстон, следовательно, покрывает водоемы всех широт планеты.