3 роки тому
Немає коментарів

Sorry, this entry is only available in
Російська
На жаль, цей запис доступний тільки на
Російська.
К сожалению, эта запись доступна только на
Російська.

Утром 1 августа 1963 г. мы выехали из Папуньи на четырех лендроверах (по техническим причинам через двое суток их осталось только два). Вскоре после ленча мы увидели гору Либиг. Колодец, пробуренный здесь для водостока, был последним на нашем пути непересыхающим водоемом. Только проехав по пустыне около 600 километров, мы увидели в Джупитер-Велл больше нескольких галлонов воды, которая находилась не в пересы­хающих ямах и озерках. Но мы везли с собой на каждом грузовике по 15 галлонов воды, а 80 галлонов по пути оставили на обратную дорогу.

Днем мы увидели нескольких кенгуру, и Джерими Лонг ранил одного выстрелом из ружья. Ноузпег бросился преследовать его, но животное ушло. Возвра­тившись, Ноузпег раздраженно плюнул: «Бумеранг много-много лучше», хотя на самом деле он этого не думал, особенно позднее, когда Лонг ближе к ужину под­стрелил крупного самца.

На стоянке в Виянбири кенгуру со шкурой и всеми внутренно­стями поджарили на костре. Ноузпег, устав от охоты, сразу заснул. Абориген по имени Тим принялся разделывать тушу но­жом, но вдруг остановился и спро­сил:

— А кто убил кенгуру?

— Ноузпег, — ответил я и тут же поправился: — Убил Лонг, а Ноузпег донес до грузовика.

Тима это не успокоило. Он бросил ножи наземь. С его точки зрения, кенгуру принадлежал Ноузпегу, и только он мог произ­водить дележ.

Ноузпег с одеяла у костра слышал наш разговор и что-то сказал Тиму. По-видимому, он раз­решил ему продолжать разделку. Так дал о себе знать древний племенной обычай: первый кусок по своему выбору получает охот­ник, убивший дичь, затем опреде­ленные части туши распределяют­ся среди родичей в зависимости от степени родства с ним. Вскоре огромные куски полусырого мяса пошли по рукам.

Этот кенгуру оказался очень кстати. Аборигены несколько дней подряд жевали мясо, мало чем отличавшееся от сырого. Впослед­ствии я заметил, что гастрономи­ческие вкусы аборигенов зависят от их аппетита. Очень голодные, они предпочитают недожаренный бифштекс потому, что, почуяв запах жарящегося мяса, просто не в силах больше ждать. Человек, который ел не так давно, любит хорошо прожаренную пищу.

На следующее утро мы про­снулись в густых зарослях мульги. Мы находились всего лишь в 160 километрах от Папуньи и в 400 километрах от Алис-Спрингса, но рядом с моим ложем я обна­ружил в песке плоский камень с глубокими бороздами на нем.

— На нем мелют корни и дру­гую пищу буша, — объяснил Ноузпег.

Позднее около места по назва­нию Илбили, не обозначенного на карте, Ноузпег осмотрел вос­точную границу страны пинтуби, его родного края, и потребовал остановить грузовик. Затем он попросил спички, закричал что-то вроде «Хороший огонь! Хороший дым!», и вскоре спинифекс запы­лал, испуская столбы черного дыма. Это была наша первая попытка связаться по способу каменного века с людьми, кото­рых мы не видели. Ближайшая семья пинтуби скорее всего была не ближе 150 километров, вряд ли она могла увидеть сигнал, но вдруг кто-нибудь при перекочевке забрел дальше обычного на вос­ток? Он мог откликнуться, и тогда пути наши пересеклись бы.

В стране пинтуби мысли ее жителей заняты исключительно пищей и водой. По источникам названы все географические пунк­ты. Место, где нет (или не было) воды, почти никогда не имеет названия. Местности Вилбиа, на­пример, наименование дала яма с водой, до которой еще надо было добираться километров пят­надцать по густому скрэбу. Ноуз­пег привел нас к ней, не имея для ориентирования никаких явных признаков, руководствуясь исклю­чительно безошибочным чутьем. Пока мы ехали через мульгу, он показывал Лонгу, куда ехать, то пальцем, то обеими руками, а то и вытянутыми губами. На земле он узнавал следы кенгуру, эму, гуан и очень разволновался при виде многочисленных отпечатков лап динго. Так мы ехали целый час, и я подумывал уже, не заблу­дился ли Ноузпег, хотя он ни секунды не колебался в выборе пути. Наконец мы вырвались на равнину, поросшую спинифексом, посреди которой возвышались небольшие скалы.

— Это и есть Вилбиа, — сказал Ноузпег. — Там в углублении полно воды.

На этот раз, однако, он ошибся, что случалось нечасто. В углубле­нии было сухо. Мы попытались копать сырую прохладную землю, но до воды так и не добрались. Каково же, подумал я, аборигенам, после того как они отшагают 80 километров от последнего источника воды, зная, что до следующего, и, может быть, тоже высохшего, надо пройти еще тридцать. Неудивительно, что они часто погибают от жажды.

Мы проехали не больше десяти минут после остановки, когда Джалюри, один из наших гидов-пинтуби, громко забарабанил по крыше кабины.

— Вару! Вару! — кричал он. — Дым! Дым!

Напрягши зрение, я рассмотрел тоненькую струйку дыма. Мне она ни о чем не говорила.

— Там люди, — сказал Ноуз­пег. — Не знаю, кто они, но там люди. Они заметили наш дым и сообщают, где они.

И Ноузпег из кабины, где он си­дел между Лонгом и мною, пе­ребрался в кузов, к Джалюри, от­куда лучше была видна мягкая красная земля под колесами вез­дехода. Они искали на ней следы человеческих ног. Через несколь­ко минут снова раздались удары по крыше кабины и Ноузпег за­кричал:

— Следы! Следы! Следы чело­века!

Мы остановились. Ноузпег слез и внимательно осмотрел следы. Они были оставлены босыми но­гами и совсем недавно, это наши пинтуби установили немедленно. Тщательное изучение было необ­ходимо для другой цели: узнать, кому они принадлежат. Это зву­чит, конечно, неправдоподобно, но Ноузпег через несколько се­кунд объявил, кто здесь прохо­дил.

— Джагамара, — сказал он. — У него две жены. Он сын Гурабино до воды так и не добрались. Каково же, подумал я, аборигенам, после того как они отшагают 80 километров от последнего источника воды, зная, что до следующего, и, может быть, тоже высохшего, надо пройти еще тридцать. Неудивительно, что они часто погибают от жажды.

Мы проехали не больше десяти минут после остановки, когда Джалюри, один из наших гидов-пинтуби, громко забарабанил по крыше кабины.

— Вару! Вару! — кричал он. — Дым! Дым!

Напрягши зрение, я рассмотрел тоненькую струйку дыма. Мне она ни о чем не говорила.

— Там люди, — сказал Ноуз­пег. — Не знаю, кто они, но там люди. Они заметили наш дым и сообщают, где они.

И Ноузпег из кабины, где он си­дел между Лонгом и мною, пе­ребрался в кузов, к Джалюри, от­куда лучше была видна мягкая красная земля под колесами вез­дехода. Они искали на ней следы человеческих ног. Через несколь­ко минут снова раздались удары по крыше кабины и Ноузпег за­кричал:

— Следы! Следы! Следы чело­века!

Мы остановились. Ноузпег слез и внимательно осмотрел следы. Они были оставлены босыми но­гами и совсем недавно, это наши пинтуби установили немедленно. Тщательное изучение было необ­ходимо для другой цели: узнать, кому они принадлежат. Это зву­чит, конечно, неправдоподобно, но Ноузпег через несколько се­кунд объявил, кто здесь прохо­дил.

— Джагамара, — сказал он. — У него две жены. Он сын Гураби из субсекции Джубурула, кото­рый живет в Юендуму.

— Не может быть, — сказал я.

— А я говорю, Джагамара, — повторил Ноузпег.

Видно было, что он обижен мо­им недоверием. Тогда в допол­нение к родовому он назвал еще и личное имя этого человека: Джугуди Джагамара.

Раз Ноузпег смог назвать лич­ное имя аборигена, значит, он хо­рошо его знал: личные имена ред­ко употребляются в племенах. «Джалюри», например, было на самом деле не имя нашего провод­ника, а кличка его собаки. Он не был столь нескромен, чтобы упот­реблять свое собственное имя. Их у него несколько, но одно он держит в тайне, оно известно только старейшинам племени. Впоследствии я узнал от пинтуби, что они часто присваивают себе имена своих собак.

Профессор Элькин считает, что личные имена аборигенов покры­ты тайной, так как обычно заим­ствуются из мифологии или по­вторяют названия тотемов. Лич­ное имя как бы представляет ис­тинное «я» человека, которое от­носится к тайной сфере духовной жизни, а не к повседневному су­ществованию. Для бытового обще­ния вполне достаточно родовых имен или прозвищ. По мнению Элькина, в некоторых районах из­бегают употреблять личное имя, чтобы оно не могло быть исполь­зовано для вредоносного влия­ния на его обладателя с помощью магических чар. Его можно про­износить лишь шепотом и только в присутствии членов той же ло­кальной группы.

Мое скептическое отношение к Ноузпегу вполне извинитель­но, ведь я раньше не наблюдал этих экспертов за работой. Да и потом, Ноузпег жил в Папунье и скорее всего не так уж часто по­сещал родные места. Казалось невероятным, что человек, взгля­нув на след, может безошибоч­но определить, кто его оставил. В тот день я получил первый урок: если абориген утверждает, что следы принадлежат такому-то, то вряд ли он ошибается.

Одновременно я убедился, что способности пинтуби к логиче­ским рассуждениям выше сред­них. Желая поговорить с людьми, подавшими нам сигнал дымом, я было пошел прямо на них. Ноуз­пег предложил двигаться в про­тивоположную сторону, где нахо­дился единственный в той мест­ности водоем. Джагамара в кон­це концов обязательно придет ту­да, а его семья наверняка уже ста­ла там лагерем. Туда-то мы и на­правились, к углублению в скале, которое раньше называлось по имени человека Вили, но, пос­ле того как он недавно умер, было переименовано в Куманаджу. Имя покойного не произносилось вслух, чтобы не напоминать о нем жи­вым и не растравлять боль ут­раты.

К юго-западу от нас высились синие громады гор Кинтор. Мы отъехали всего лишь несколько километров от границы Западной Австралии, и непроходимый скрэб сменился редкими кустами мульги, карликовыми дубами, но боль­ше никаких признаков жизни не было. И все же мы нашли следы человека, который благодаря сво­ему уму и охотничьей сноровке кормил себя и свою семью в этой самой бесплодной из австралий­ских пустынь.

Мы поехали по красной земле, сотрясаясь на спинифексе, и вско­ре наткнулись на несколько ря­дов следов. Тут же Ноузпег и Джалюри в четыре руки забара­банили по крыше:

— Пиканнини! Пиканнини! Ма­лыш!

Я увидел неподалеку что-то вро­де обгоревшего пенька. Но он вдруг пришел в движение, и я по­нял, что это голый ребенок. Из те­ни вышла небольшого роста жен­щина с другим ребенком на ру­ках и быстро пересекла заросли спинифекса, направляясь к Куманадже, где наши пути должны были сойтись.

Женщина пустыни с двумя деть­ми! Мне хотелось как можно ско­рее подбежать к ней и вступить в разговор. Но Джерими Лонг, опытный в таких делах, спокой­но сидел с безразличным видом. Я получил еще один урок — на сей раз, как вести себя при встре­че с незнакомыми австралийцами в буше. Лонг знал, что Джалюри — брат женщины; он должен пер­вым с ней поздороваться.

Женщина сидела спиной к нам. Джалюри медленно приблизил­ся к ней и тоже сел спиной к жен­щине, лицом к нам. Насколько я мог заметить, он приветствовал ее, подходя, только знаками. Лишь через несколько минут они заго­ворили.

Когда я подошел, женщина не оробела и встретила меня друже­любной улыбкой. Улыбкой из ка­менного века, подумал я.

Женщина была одета в изорван­ное платье, подаренное ей роди­чами, имевшими связи с внешним миром. Дети были нагие. Эта семья и ее предки из поколения в поколение охотились в пусты­не. Это была их родина. Они зна­ли ее, понимали и ничуть не со­мневались — она убьет их, как только им изменят привычная осторожность и удача.

Водяная яма Куманаджа имела не более метра в диаметре и по­лутора в глубину. Она высохнет еще до первого летнего дождя, если он вообще выпадет. Пото­му-то окружающая местность мог­ла прокормить только одну семью. Высохнет вода, и им придется ухо­дить на запад в Пинпирринга или на восток в Вилбиа, а когда они туда придут, может статься, что песок поглотит последние капли воды. В отчаянии они попытают­ся отыскать воду в другом месте, объятые страхом, что там ее тоже не будет.

Полчаса спустя мы увидели еще одну женскую фигуру, которая с чувством достоинства прибли­жалась к нам. Это была вторая же­на Джагамары, которая охоти­лась, но, по-видимому, неудачно. Такое бывает не часто: австралий­ские мужчины — прекрасные охотники, но женщины в боль­шинстве племен считаются более удачливыми добытчицами. Они часто главные поставщики пи­щи — корней лилий, дикого ямса, ягод, пресмыкающихся и мелких животных, мужчины же охотятся на более крупную дичь. Это от­носится и к обитательницам пу­стыни.

Теперь вся семья Джагамары бы­ла в сборе, один он продолжал охотиться. Женщины пошли пря­мо в свой «лагерь» — простой ветровой заслон из мульги и спи­нифекса высотой не больше 60 сан­тиметров, за которым располага­лись три «постели». Это были возвышения из песка по форме тела и четыре кострища, по од­ному с каждой стороны. Об­становка «дома» состояла из мельничного камня, куламона, алюминиевой миски, неизвест­но откуда взявшейся, и десятка копий.

Немного позднее обе женщи­ны подошли к лагерю Ноузпега и Джалюри, но не слишком близ­ко. Первая жена — Параранга — была ростом меньше полутора метров. С ее лица не сходила улыбка. Этим она выгодно отли­чалась от других женщин пинтуби, мрачный вид которых дей­ствовал на меня угнетающе. Вто­рая жена — Мурмуя — была старше, выше ростом, более ко­ренастая. Она тоже благожела­тельно улыбалась и живо интере­совалась всем происходящим. У обеих женщин были прямые во­лосы, типичные для жителей Центральной Австралии, прекрас­ные зубы, не знающие зубной щетки, поражали белизной.

А тем временем добряк Ноуз­пег уже пек в золе лепешки. Ког­да они были готовы, он дал жен­щинам и детям по большому кус­ку, и они впервые попробовали пищу белого человека. До этого им уже дали окорок убитого на­ми кенгуру, и первая жена унес­ла его на голове. На лепешку по­ложили мясо кенгуру, джем, сгу­щенное молоко — чем не празд­ник! Женщины ели медленно и долго.

Лучи заходящего солнца уже коснулись земли, когда на гори­зонте показалась черная фигура. Человек быстро шагал, почти бе­жал.

— Джагамара! — сказал Ноуз­пег. — Он пришел.

Джалюри, зять Джагамары, уже видел его, но ничего не ска­зал. За исключением болтуна Ноузпега, пинтуби не очень-то разговорчивы.

Джагамара пошел прямо к сво­ему лагерю, в 50 метрах от наше­го, швырнул копья за ветровой заслон и бросился на землю, слу­жившую ему постелью. Но преж­де он отстегнул от пояса свою дневную добычу — кролика и пять маленьких гуан. Значит, его семья не осталась бы без ужина. Более того, она имела бы редкую воз­можность полакомиться кроли­ком. Мы проехали в общей слож­ности около двух тысяч кило­метров, неоднократно видели ло­вушки для кроликов, но кролика в них — ни разу! А этот человек поймал кролика. Но ценою каких усилий! Джугуди и его семья при­шли в Куманаджу только накану­не вечером, проделав 50 кило­метров. К счастью, в скальном углублении еще оставалось не­много воды. Уставшие дети, не знающие устали жены и ловкий охотник смогли напиться, хотя совсем недавно поблизости по­гибли от жажды мужчина и де­вочка. Следующий день ничем не отличался от других дней их кочевой жизни. Семья не могла поесть, пока Джугуди или его же­ны не выследят и не убьют какое-нибудь животное. Он вышел ско­рее всего на заре, неся только копья, а возвратился в сумерках с гуанами и кроликом. По дымово­му сигналу мы высчитали, что в этот день Джагамара прошел око­ло 60 километров. Он тяжело ды­шал, вид у него был измученный.

Джагамара был выше всех ви­денных нами мужчин — его рост составлял 170 сантиметров. На его теле ни грамма лишнего мяса, хотя и отощавшим его не назовешь. Бедра, колени, икры ног поражали изяществом форм. Он улыбался и охотно позировал перед фотоаппаратом, хотя, по-моему, ему очень хотелось про­сто полежать.

Я не мог не восхищаться не­зависимостью этого прекрасного человека. Он кормил свою семью при помощи оружия каменного века, ни от кого не ожидая ми­лостей. «Давненько он никого не называл хозяином», — очень мет­ко сказал Лонг. При этом Джугуди был скромен и не видел подвига в том, что находил еду для своей семьи там, где ее практически не было.

Джалюри дал мальчику — сво­ему племяннику — старую рубаш­ку, на много размеров больше, чем ему надо. И я стал свидете­лем поразительного зрелища — шестилетний малыш пытался на­пялить ее на себя. Сначала он на­тянул ее на голову и с трудом по­том от нее освободился. Затем засунул голову в рукав, но даль­ше дело не пошло. Ему посове­товали помочь себе руками — и он намотал ее на руку, но понял, что это неправильно, и снова снял. Только с помощью двух мужчин он в конце концов попал обеими руками в рукава.

На его отце была изодранная в полосы майка и травяной пояс с небольшой набедренной повяз­кой. Пояс, кроме того, имел прак­тическое назначение — к нему Джугуди привязывал свою добы­чу, и в день нашего знакомства именно на этом поясе висели кро­лик и гуаны. Остальную одежду он носил только для красоты. Сплетенное из травы кольцо на голове поддерживало волосы.