1 рік тому
Немає коментарів

Sorry, this entry is only available in
Російська
На жаль, цей запис доступний тільки на
Російська.
К сожалению, эта запись доступна только на
Російська.

For the sake of viewer convenience, the content is shown below in the alternative language. You may click the link to switch the active language.

Эта книга — рассказ о том, как люди научились направленно изменять наследственность. Что такое наследственность, знают все. Признаки, по которым каждый живой организм, в том числе и человек, отли­чается от другого, унаследованы ими от родителей. Не наследуются лишь признаки, полученные в течение жиз­ни организма, будь то вырезанный аппендикс, знание математики или умение играть на гитаре.

В давнее время самого понятия «наследственность» не существовало Коренные жители Австралии, напри­мер, еще в начале нашего века считали, что и физические, и духовные качества человек получает не от родите­лей, а от духа предка, который вселяется в него при рождении, а до того дожидается появления своей смертной оболочки где-нибудь в большом муравейни­ке или скале причудливой формы. По-видимому, это поверье было широко распространено. Когда в 20-е го­ды нашего века мальчика-чукчу учитель спросил, как назвали его только что родившуюся сестру, тот очень удивился: «Да ведь это вернулась та сестра, что умер­ла прошлой зимой».

Причуды наследственности иногда приводят к тому, что ребенок оказывается похожим не на отца и мать, а на гораздо более отдаленного предка. Конан Дойль в «Собаке Баскервилей» описал случай, когда и духов­ные, и физические черты Гуго Баскервиля возроди­лись в его отдаленном потомке Стэплтоне. Истории о Шерлоке Холмсе выдуманные. Но вот Чарлз Дар­вин привел пример, касающийся собаки английского аристократа. Чистокровная собака из породы пойнте­ров принесла четырех щенят бело-сизой, совершенно несвойственной пойнтерам окраски. Через два года одного из этих пойнтеров увидел друг владельца и уз­нал в нем старую собаку Сапфо, когда-то удивлявшую всех необычным бело-сизым окрасом. Когда навели справки, оказалось, что молодой пойнтер — праправнук Сапфо: в нем возродились ее черты — через четыре поколения вполне нормально окрашенных родителей. Эти факты наталкивали на мысль, что наследствен­ность — свойство явно материальное.

В конце концов люди стали понимать, что дело не в духах предков: предки возрождаются в потомках лишь потому, что передают по цепи поколений нечто такое, что определяет их признаки. Тогда и появились посло­вицы вроде «От худого семени не жди доброго пле­мени», «Яблоко от яблони не далеко падает». Возникли и первые родословные — монархов, аристократов, со­бак и породистых лошадей. Сначала они были устными. Перечислить своих предков по возможности вплоть до основателя рода считалось совершенно необходимым для полноправного члена рода.

Самая древняя из родословных домашних животных изображена на обломке глиняной печатки, найденной в Эламе (междуречье между Тигром и Евфратом). Мы видим, что 6000 лет назад люди не только разводили лошадей, но и имели отдельные их породы. На печатке четко видны наследственные признаки лошадей — пря­мой, выпуклый и вогнутый профиль и особенности гривы (торчащая и свисающая). У некоторых грива, по-ви­димому, отсутствовала, как у лучших современных туркменских аргамаков. Возможно, это не родословная, а своего рода отчет о скрещивании для выведения наи­лучших пород лошадей.

У растений половое размножение, а значит, и воз­можность скрещивания открыл лишь в 1694 г. немец­кий ученый Р. Я. Камерариус, хотя искусственное опы­ление финиковой пальмы на Востоке, в том же Дву­речье, практиковалось тысячи лет. Финиковая пальма — растение Двудомное, и садоводы поняли, что без муж­ских растений урожая не получить. Но пальма счита­лась исключением.

Поняв значение наследственности, люди начали за­думываться над тем, как ее изменить. Всем хотелось иметь более быстрых лошадей, более могучих тягловых быков и молочных коров, наилучшие плоды и овощи и детей определенного пола. В примитивных человече­ских обществах чаще всего ценились мальчики. Пре­стол наследовался, как правило, по мужской линии, а в древнем Китае только сын имел право приносить жерт­вы духам предков. Увы, самый всемогущий монарх, имев­ший абсолютную власть над жизнью и смертью своих подданных, не мог гарантировать себе наследника муж­ского пола, как, впрочем, не можем мы сделать этого и сейчас.

Желания людей всегда опережали имеющиеся в их распоряжении средства. Поэтому до эпохи научных прогнозов жрецы «предсказывали» будущее по полету птиц и кишкам жертвенных животных, шаманы лечи­ли заклинаниями, алхимики пытались получить золото из мочи, а мечтатели всех времен и народов «до­стигали» Луны на птичьих крыльях и воздушных шарах.

Мечта об управлении наследственностью нашла воплощение в той системе взглядов, которую назовем гомеопатической. Как известно, гомеопаты лечат «по подобию»: если какое-нибудь вещество в больших до­зах, например, повышает температуру или вызывает рас­стройство желудка, в микроскопических дозах оно, по их мнению, должно вызывать обратный эффект. Хотя гомеопаты в своих поисках нашли действительно эф­фективные лекарственные средства, такой подход сей­час кажется наивным. Но именно он твердо укоренился в попытках изменить наследственные свойства. Кан­нибалы дикарских племен поедали мозг, сердце и пе­чень убитого врага, чтобы унаследовать его ум и храб­рость (обычай сохранился до наших дней: самураи второй мировой войны называли его кимотори). Биб­лейский герой Иаков открыл простой и эффективный способ изменения масти овец: чтобы родился пегий ягненок, нужно показать овце тополевый или миндаль­ный прутик с удаленной полосами корой.

А герой Дюма ван Берле вывел черный тюльпан в одноименном романе. «Он спрятал в темном поме­щении те семена, которые должны были дать черный цвет, выставлял на солнце или на свет лампы те, кото­рые должны были дать красный, ставил под отраженный от воды свет те, из которых должны были вырасти бе­лые тюльпаны».

Были и рецепты получения в потомстве определенного пола по заказу. Так, в племени масаи в Африке твердо верили, что, если дать будущей матери ложку львиного жира, родится мальчик, по храбрости не усту­пающий льву, а пол-ложки гарантирует рождение де­вочки. Академик Б. Л. Астауров, много сделавший в изучении наследуемости пола, уже в наши дни груст­но писал, что получает десятки писем, в которых из­лагаются как научные открытия рецепты получения мальчика и девочки, не менее забавные и столь же «обоснованные».

И все-таки люди изменяли наследственность, при­чем порой даже не подозревая об этом. Чарлз Дарвин показал, что началось это с бессознательного отбо­ра, когда хозяева сохраняли в первую очередь самые ценные экземпляры домашних животных и растений. О направленном изменении пород даже не думали. Тем не менее они менялись из поколения в поколение.

Когда люди поняли значение наследственности, появился новый метод — целенаправленный подбор лучших производителей и вполне сознательный отбор, в котором на племя оставлялись самые лучшие потомки. С тех пор выведение нужных в хозяйстве сортов рас­тений и пород животных пошло семимильными шагами. Началось это сравнительно недавно. 12—11 тыс. лет назад резкое увлажнение климата привело к гибели обильные стада травоядных животных Евразии. Ма­монты и дикие лошади, первобытные быки, бизоны, ан­тилопы и северные олени стали вымирать — резко сократилась их численность или они откочевали в дру­гие места. А ведь эти животные были основой тогдаш­него хозяйства. В таких условиях человечество ухва­тилось за соломинку — стебель однолетнего злакового растения.

Сравните тонкие мочалистые корни дикой моркови и современную каротель, яблоню-дичок и культурные сорта; вспомните все разнообразие пород лошадей, ро­гатого скота и собак, тяжелые колосья пшеницы — прогресс кажется несомненным. Большинство пород и сортов уже не может размножаться без помощи че­ловека. Самые яйценоские куры, несущиеся чуть ли не каждый день в году, утратили инстинкт насиживания, без инкубаторов они вымрут. У кукурузы в початке зерна плотно закрыты листовыми обвертками, так что потери урожая минимальные, но рассеваться сама она не может. А некоторые растения вообще семян не об­разуют — вспомним бананы и махровоцветные рас­тения наших цветников.

И все же, несмотря на успехи селекции, наследст­венность нужных человеку форм изменялась не так быстро, как хотелось бы. Человечество росло, а произ­водство в первую очередь пищи отставало. В обществах с несовершенными социальными отношениями голод ос­тавался вполне реальной угрозой. В слаборазвитых странах, где успехи хозяйства до последнего времени искусственно тормозились, он и сейчас уносит немало жизней.

Значительную роль в отставании производства сельскохозяйственных продуктов сыграло то, что вплоть до начала нашего века селекция и гибридизация не имели твердой научной основы — науки о наследствен­ности и изменчивости, которую мы сейчас называем генетикой. Наполовину искусство, наполовину ремесло, собрание иногда противоречащих друг другу правил, полученных из наблюдений и опытов, — вот чем было тогда растениеводство и животноводство.

Как начиналась генетика как наука. Наука о на­следственности (и изменчивости) ведет начало от бле­стящих опытов Грегора Иоганна Менделя, в 60-х го­дах прошлого века скрещивавшего разные сорта го­роха в крошечном палисадничке под окнами своей кельи августинского монастыря в городе Брно (Че­хословакия). Работа Менделя в XIX в. прошла незаме­ченной. Скромный ученый-любитель на 35 лет опере­дил современное ему развитие науки. Лишь в 1900 г. законы Менделя были переоткрыты сразу тремя уче­ными — Г. де Фризом, К. Корренсом, Э. Чермаком. Этот год и считается начальным для генетики.

В начале нашего века генетика развивалась очень бурно и уже в 20-е годы вполне заслуженно могла гордиться своими успехами. Многие из полученных в то время результатов были развиты и продолжены трудом последующих поколений ученых, что-то было исправ­лено, но основные выводы и сейчас неоспоримы.

Как излагались в середине 20-х годов основные вы­воды генетики? Попробуем повторить их по книгам тех лет.

  1. Все наследственные свойства живых организмов, а точнее развитие этих свойств в индивидуальном развитии организма, определяются определенными матери­альными, дискретными, т. е. отделяемыми друг от дру­га, частицами. Их назвалигенами.Именно гены пере­даются из поколения в поколение при делении клеток.
  2. При каждом делении клеток гены должны раз­множаться, удваиваться в числе. Иначе они просто по­теряются; к примеру, через 50 поколений в клетках их будет в 250раз меньше, чем у клетки-родоначаль­ницы.
  3. Гены у высших организмов — эукариот — распо­ложены в ядрах клеток; лишь немногие встречаются в цитоплазме клеток и определяют так называемыйматроклинный тип наследования— по женской линии. Ведь мужская половая клетка цитоплазмы практиче­ски лишена (сейчас известно, что внеядерные гены не «плавают» в цитоплазме, а встроены во внутриклеточ­ные органеллы — митохондрии, а у растений еще и в пластиды).
  4. В ядрах гены лежат не «россыпью», а образуют линейные структурыхромосомы,хорошо различимые в оптический микроскоп. Число хромосом варьирует от двух (у малярийного плазмодия) до тысячи и больше (у некоторых растений и простейших). «Вещество на­следственности» — хроматин ядра — конденсируется в хромосомы при делении клеток, в растущей клетке хро­мосомы не видны. Ни ядер, ни хромосом у прокариот — бактерий — не видно, но гены, очевидно, имеются и у них, так как есть наследственные свойства.
  5. При половом размножении, при слиянии мужской половой клетки с женской, потомок получает один набор хромосом от отца, другой — от матери. Поэтому все клетки организма имеют двойной набор хромосом — от­цовский и материнский. Редко наблюдаетсяпартеноге-нетическоеразмножение (без оплодотворения), когда начало организму дает неоплодотворенная яйцеклетка или клетка тела (соматическая).
  6. При образовании половых клеток (гамет) число хромосом уменьшается вдвое (гаплоидный набор хромо­сом —n). Нормальное (диплоидное число — 2n) вос­станавливается при слиянии половых клеток. Этот про­цесс предугадал еще Мендель: ведь в противном слу­чае число хромосом удваивалось бы с каждым новым поколением и жизнь, конечно, скоро стала бы невозмож­ной.
  7. При обычном делении клеток ядерное вещество умножается вдвое, а затем делится между дочерними клетками (митоз). Хромосомы при этом расщепляются в продольном направлении. При образовании половых клеток ядро делится дважды, а хромосомы только один раз (мейоз), потому в каждую гамету попадает лишь половина хромосом диплоидного набора.
  8. При мейозе хромосомы, полученные от разных родителей, образуют пары. Парные хромосомы, одна из которых происходит от материнского организма, а дру­гая от отцовского, называютгомологичными хромосо­мами;не расщепляясь вдоль, они расходятся по вновь образующимся половым клеткам.
  9. Расхождение отцовских и материнских хромосом по новым гаметам — процесс случайный. Число вариан­тов здесь равно 2 в степени, равной числу хромосом в гаплоидном наборе: у плодовой мушки-дрозофилы, на­пример, из 24= 16, а у кролика — 222= 4 385 000. Случай­ный набор хромосом в мужской гамете плюс случайный набор в женской — это исключает вероятность возник­новения совершенно одинаковых оплодотворенных яйце­клеток — зигот, т. е. одинакового потомства. (Вы спро­сите: а как же однояйцевые близнецы? Они генетически идентичны, одинаковы, потому что развиваются из зиго­ты, разделившейся один или два раза, реже больше.)
  10. Случайное расхождение хромосом при мейозе не единственная причина возникновения разнообразия в потомстве. Выстроившись попарно, гомологичные хро­мосомы могут обмениваться частями. Этот процесс по­лучил названиекроссинговера (перекреста).В резуль­тате гены, полученные от отца и матери (из разных го­мологичных хромосом), могут оказаться сцепленными в одной хромосоме.
  11. Генетики разгадали, почему в одних случаях на свет появляется мальчик, а в других — девочка. У выс­ших организмов пол определяется хромосомами. У жен­щин две гомологичные половые хромосомы —XX, у мужчин пол, как говорится, гетерогаметен — одна хро­мосомаX, другая V. Так пол определяется у человека, мушки-дрозофилы и многих других животных. Такой же механизм описан и для ряда двудомных растений, на­пример реликтового дерева гинкго. (Интересно, что у птиц, бабочек и некоторых рыб, наоборот, мужской пол гомогаметен, а женский гетерогаметен.) Ясно, что после мейоза, когда число хромосом уменьшается вдвое, все яйцеклетки в первом случае будут иметь хромосому X, а сперматозоиды — или X, или У. В зависимости от того Х- или У-сперматозоид сольется с яйцеклеткой, на­бор получится XX (девочка) или ХУ (мальчик). Счита­лось, что вероятность этих событий 50Х50. Однако по­том удалось установить, что У-сперматозоиды более жизнестойки и процент новорожденных мальчиков су­щественно выше. Видимо, этот механизм возник, чтобы компенсировать повышенную смертность мужчин на охоте и войне. Любопытно, что, если в семье одна за дру­гой рождаются девочки, значит, в этом «повинен» отец (его У-сперматозоиды отличаются пониженной жизне­стойкостью) .

Хромосомный механизм определения пола развился не сразу — у рыб половые хромосомы трудно, а то и не­возможно отличить друг от друга, и пол часто опреде­ляется внешними условиями. Молодые угри, например, в пресных водах становятся самками, а в устьях рек — самцами.

  1. Гены не оказались стабильными на 100%. Ред­ко, с частотой в среднем 10—5на поколение, гены ме­нялись, и это находило отражение в изменении призна­ков организма. Такие наследственные изменения назва­лимутациями. Удалось установить, что частота мута­ций возрастает при воздействии жесткого излучения, например рентгеновских лучей и некоторых химиче­ских веществ. Это вселяло надежды на разработку ме­тодов направленного изменения наследственности, если бы не одно досадное обстоятельство.
  2. Мутагенез (мутационный процесс) оказался про­цессом случайным. Какой ген, скажем, при облучении рентгеном изменится и в какую сторону, предсказать невозможно. Ведь какой бы мы ни использовали фак­тор внешней среды, чтобы воздействовать на наследст­венность, она изменялась случайным образом, без вся­кого соответствия мутагенному фактору.
  3. И все же мутационный процесс можно использо­вать для изменения наследственных свойств. Случай­ные и непредсказуемые превращения генов (мутации) приводят к тому, что практически каждый геноказыва­етсяпредставлен несколькими, двумя и более, разно­видностями. Эти формы генов назвали аллеломорфами или просто аллелями. Г. Мендель в своих опытах как раз и наблюдал наследование разных аллелей одного ге­на (один аллель вызывал, например, желтую окраску горошин, а другой — зеленую). Ясно, что организм мо­жет иметь не более двух аллелей одного гена — каждый в своей гомологичной хромосоме; соответственно в га­мете может быть только по одной гомологичной хромо­соме от пары и только по одному аллелю. Разные алле­ли могут отличаться по силе воздействия на развитие признаков (рис. 1). Если, например, аллель, вызываю­щий появление желтого цвета горошин, подавляет рас­положенный в парной хромосоме аллель зеленого цве­та, он доминантный, а зеленый соответственно рецессив­ный. Рецессивный аллель проявляется в признаке орга­низма, в фенотипе, только в том случае, если имеется в обеих гомологичных хромосомах. Тогда говорят, что организм гомозиготен по данному гену. Иногда, впро­чем, оба аллеля обладают одинаковой силой воздейст­вия на развитие признака. Их называют кодоминант­ными.
Схема наследования признаков...

Схема наследования признаков…

Проводя скрещивание и отбор в потомстве, мы мо­жем получать породы животных и сорта растений, го­мозиготные по тому аллелю, который нам нужен. С раз­витием генетики селекция обрела прочный научный фун­дамент. Но для того чтобы вести селекционную работу, нужен материал для нее: как можно больше форм генов, накопленных эволюционным процессом. Это хорошо по­нимал наш замечательный генетик академик Н. И. Ва­вилов, задавшийся целью собрать со всего земного шара коллекцию сортов всех сельскохозяйственных расте­ний.

Коллекция Н. И. Вавилова — это живой запас генов, с которым и работают селекционеры, комбинируя их в разных сочетаниях. С домашними животными дело до последнего времени обстояло хуже. Многие ценные мест­ные породы кур и лошадей, рогатого скота и свиней бы­ли потеряны или оказались близки к исчезновению. Лишь в последние годы по инициативе академика Д. К. Беля­ева стали создавать для них «заповедники». В ряде слу­чаев естественного запаса аллелей оказалось недоста­точно, и генетики разработали методы, повышающие частоту возникновения мутаций. Появились кобальто­вые пушки, обрабатывающие семена и растения жест­ким излучением, а также супермутагены — вещества, вызывающие мутации в 100% случаев.

Можно ли сказать, что с успехами генетики мы об­рели полную власть над геном, получили возможность изменять наследственность в заданном направлении? К сожалению, нет.

Как генная инженерия возникла… до своего рожде­ния. Если же говорить конкретно: чего не хватало научно обоснованной гибридизации и селекции? В первую оче­редь нужно было преодолеть недостатки, лежащие в природе самой гибридизации. Скрещивая представите­лей разных пород, гибридизатор объединял генотипы — совокупности множества генов, вместе с нужным для него признаком получал много ненужных, а то и вред­ных. Образно говоря, получить богатое наследство мож­но было только вместе с доброй сотней «неимущих род­ственников». Вот если бы вставить в хромосому какой-нибудь определенный ген по желанию. Увы, на уровне классической генетики это казалось совершенно невоз­можным. Кроссинговер, позволяющий переносить ген из одной хромосомы в другую, также случайный про­цесс.

Второе затруднение заключалось в том, что гибриди­зация успешно идет только внутри вида. Межвидовые гибриды часто оказывались нежизнеспособными или бесплодными, а между более отдаленными формами не получались вообще. Собственно само понятие биологи­ческого вида теперь определяется через генетическую изоляцию. По-видимому, это общебиологический прин­цип. Наш крупный генетик Н. В. Тимофеев-Ресовский полагал, что именно генетическая обособленность одно­го вида от другого и делает возможной прогрессивную эволюцию. Если бы виды скрещивались без всяких огра­ничений, до появления человека и открытия генетики де­ло бы просто не дошло. Землю и сейчас населяли бы простейшие организмы, хорошо приспособленные к са­мым разнообразным условиям, но к прогрессивной эво­люции неспособные.

Полезный признак, возникнув в одном виде, там и остается — в предковом виде и его потомках. Успехи эволюции в одной линии не могут быть заимствованы другими линиями. В результате, как справедливо писал С. Лем, старый человек — существо беззубое, хотя эта эволюционная задача несколько раз успешно была ре­шена (у грызунов, акул и т. д. зубы растут всю жизнь). Генетики разработали приемы, позволяющие понизить уровень барьера, возникающего между близкими видами при скрещивании (главным образом у растений). Но все они были применимы лишь при гибридизации близких форм. Недаром на Украине бытует выражение «Як на вер­бе груши» как синоним чего-то небывалого, невозмож­ного.

Дальнейшее развитие генетики тормозилось тем, что ученые не знали, из какого вещества (или веществ) со­стоит ген. Да и вещество ли это — в том смысле, как его понимают химики? Успехом пользовалась идея о том, что наследуются не химические соединения, а процессы аутокатализа, когда все характерные для организма вещества сами запускают и ускоряют свой синтез. Бо­лее того, некоторые генетики даже гордились тем, что, не зная материальной природы генов, обозначая их ал­гебраическими символами (доминантный аллель — про­писной буквой, рецессивный — строчной), они уверен­но могут предсказать их поведение по изменению свойств фенотипов при скрещивании. Так же врачи тогда (да и сейчас) ставили диагноз «грипп», не нуждаясь в элек­тронном микроскопе, чтобы увидеть частицы вируса. До­статочно внешних признаков — высокой температуры и насморка у больного. Но уже в 20-е годы были сделаны открытия, обещавшие революцию в генетике.

Так как микроорганизмы из надцарства прокариот имеют хорошо наследуемые признаки (способность к синтезу каких-либо соединений, патогенность, цвет и форма колоний, выросших на твердой среде, и т. д.), никто не сомневался, что гены есть и у микробов. Но у мик­робов нет ни ядра, ни хромосом, видимых в световой мик­роскоп, как будто бы нет и полового процесса, приво­дящего к обмену генами и перемешиванию их в каждом новом поколении. Ставший стандартом для высших орга­низмов анализ скрещиваний (гибридологический ана­лиз) здесь не подходил.

В 1928 г. Ф. Гриффитс исследовал две разновидно­сти, два штамма бактерий — пневмококков. Они образо­вывали на твердой питательной среде колонии разной формы (с ровным краем и с зазубренным) и, главное, по-разному действовали на подопытных мышей. Один штамм вызывал у мышей смертельную пневмонию (вос­паление легких), другой был безвредным. Ф. Гриффитс убил клетки «смертельного» штамма высокой темпера­турой и смешал их с живыми клетками штамма без­опасного. Результат получился сенсационный: безвред­ный штамм приобрел способность убивать мышей! Что из этого следовало? То, что из убитых и разрушенных клеток патогенного штамма выделяется какое-то вещест­во, условно названное фактором Гриффитса. Он может включаться в живые клетки, изменяя наследственные свойства организма. Не ген ли это?

Сейчас мы знаем, что Ф. Гриффите не был первым. За шесть лет до него крупнейший наш микробиолог и вирусолог, создатель вирусно-генетической теории воз­никновения рака Л. А. Зильбер вводил в брюшную по­лость морской свинки, зараженной сыпным тифом, ме­шочек из полупроницаемой пленки (коллодия). В ме­шочке была культура безобидной крупной бактерии — протея обычного. Побыв некоторое время в организме больной свинки, протей обрел способность склеиваться и выпадать в осадок (агглютинировать) под действием сыпнотифозной сыворотки. Это очень специфическая реакция. Организмы отвечают на появление в них чу­жих белков и полисахаридов (антигенов) синтезом но­вых белков — антител. Антитела (мы теперь их назы­ваем иммуноглобулинами), присоединяясь к молекулам чужих белков и к оболочкам бактерий и вирусов, склеи­вают их, переводя в безопасное для организма состоя­ние. Антитело действует только против своего антигена, и потому противодифтерийная сыворотка не может вы­лечить от тифа. Значит, опыты Л. А. Зильбера можно истолковать так: какое-то вещество, выделяемое сыпно-тифозным микробом, проходя через полупроницаемую мембрану (через нее проходят молекулы и вирусы, но не бактерии), изменяет наследственные свойства про­тея, делая его похожим на сыпнотифозную палочку. По­лученный штамм (Х-протей) стойко передавал свои новые заимствованные от сыпнотифозной палочки свой­ства 18 лет, пока не был утерян во время Отечествен­ной войны.

Явление передачи признаков от одного штамма и ви­да к другому, получившее название трансформации, т. е. превращения, и подсказало путь для выяснения хи­мической природы гена. Следовало только накопить фактор Гриффитса в количестве, необходимом для хими­ческого анализа. Задача была не из простых, посколь­ку в то время в практику лабораторий еще не вошли ра­диоактивные изотопы и не было ни современных тонких методов разделения, ни способов анализа сверхмикроколичеств неизвестных соединений.

10 лет английские ученые О. Эйвери, С. Мак-Леод и М. Маккарти трудились над выделением, очисткой и анализом фактора Гриффитса, пока в 1944 г. не пришли к выводу, что это вещество, давно и хорошо известное, обнаруженное в изобилии в хромосомах всех организ­мов и всех половых клетках, — дезоксирибонуклеиновая кислота (ДНК).

С 1944 г. можно вести начало новой отрасли естест­вознания — молекулярной биологии. Сразу после вой­ны на ДНК «накинулись» во многих лабораториях ми­ра, и открытия посыпались градом.

Пожалуй, никто в то время не заметил, что Л. А. Зильбер в 1922 г. и Ф. Гриффитс в 1928 г. неожиданно для себя и в конечном счете случайно осуществили тысяче­летнюю мечту человечества: направленно изменили на­следственность, перенеся ген от одного организма к дру­гому. Не имеет значения, что это было проделано на микробах, к тому же в далеких от практической деятель­ности экспериментах. Начало было положено: перенос единичного гена из одного генома в другой был обнару­жен и описан. Можно сказать, что генная инженерия возникла… до своего рождения.