3 роки тому
Немає коментарів

Sorry, this entry is only available in
Російська
На жаль, цей запис доступний тільки на
Російська.
К сожалению, эта запись доступна только на
Російська.

Ахмед Юсеф Мустафа

Когда Ахмед Юсеф Мустафа услышал о великой на­ходке у подножия пирамиды, он был увлечен исследо­ваниями гробниц знати XVIII династии в Фивах, в Верх­нем Египте. Фиванский некрополь простирается вдоль пыльных холмов Ливийской пустыни на западном бере­гу Нила, напротив Карнакского храма и современного центра туризма Луксора, где когда-то стояли Стовратые Фивы, гордая и блистательная столица Египетской им­перии. В течение многих поколений западный берег был основным местом погребений фиванцев, городом мертвых, дополнявшим город живых на противопо­ложном берегу. Здесь, у подножия холмов, могилам нет числа.

Хаджа Ахмед работал в Фиванском некрополе более двадцати лет, описывая и реставрируя великолепные росписи на стенах гробниц. Его коллеги в Каире уверя­ли меня, что он знает каждую из сотен фиванских гроб­ниц не только по номерам, но и по именам владельцев, погребенных в них. Он часто так увлекался работой, что проводил в гробнице всю ночь и спал прямо на по­лу. Ему казалось, что он сам хозяин этой гробницы и видел сны, говорил он, которые могли сниться только тому, кто должен был быть здесь погребен.

Как только Хаджа Ахмед услышал о Царской ладье, он отложил свои «инструменты» — удивительный набор кремов для лица и кисточек, походивший скорее на гри­мировальный ларец какой-нибудь актрисы, чем на при­надлежности опытного реставратора,— переправился через реку в Луксор и с ближайшим ночным поездом поспешил в Каир. Трудно представить себе, чтобы этот степенный и почтенный человек куда-то спешил, но, как он сам сказал, он очень торопился добраться до пирамид в Гизе и увидеть своими глазами место работы, ко­торую, он не сомневался, поручат именно ему. Неизве­стно, какие чувства обуревали его, когда он разглядел через отверстие в двадцать второй плите при тусклом свете огромные доски обшивки, передний и задний мост­ки Царской ладьи. Понимал ли он тогда, какая титани­ческая работа ему предстоит?

«Сначала,— рассказывает Хаджа Ахмед,— я был озадачен и даже напуган. Я ничего не знал о кораблест­роении, и мне казалось, что тут потребуется скорее ко­рабел, чем реставратор».

Но потом он сообразил, что никто не знает о строи­тельстве древних египетских судов. Прошло более пяти­десяти лет с тех пор, как произошло похожее открытие: тогда в Дашуре поблизости от пирамиды XII династии было найдено пять или шесть маленьких лодок (смотри шестую главу). В Департаменте древностей не осталось уже никого, кто бы знал что-либо об этих дашурских лодках. А в отчетах об их раскопках, к сожалению, не было ни слова о том, как эти лодки собирали и реконст­руировали.

С типичной для него уверенностью Хаджа Ахмед ре­шил, что если эта задача выполнима, то она по силам только ему. Отступать было некуда. Когда он рассказы­вал обо всем этом двадцать лет спустя, меня поражала его вера, хотя тогда ни сам он, ни кто-либо другой еще не понимали, что именно лежало в погребальной тран­шее.

В конце 20-х годов Ахмед Юсеф Мустафа, только что окончивший первый курс Каирского института со­временного искусства, обратился в Департамент древно­стей с просьбой предоставить ему какую-нибудь работу, по возможности связанную с реставрацией. Его работа заключалась в основном в приклеивании отколотых рук, ног и носов к каменным скульптурам. Более тонкой ра­боты ему не доверяли. Считалось, что египтяне, особен­но такие молодые, как Ахмед Юсеф, не обладали доста­точным мастерством, чтобы работать с уникальными, хрупкими и зачастую драгоценными предметами. Почти четыре года молодой ученый, скрывая горькие разоча­рования, делал формы и отливки копий экспонатов Ка­ирского музея для музеев всего мира и с ужасом на­блюдал, как нередко попытки других реставраторов вос­становить более сложные предметы оканчивались про­валом и совершенно искажали их истинный облик. Не раз просил он испробовать его на реставрационных ра­ботах, но ему в этом отказывали.

Однако это было не просто навязчивой идеей Ахме­да Юсефа, а одержимостью, владевшей им с детства: он верил, что обладает уникальным даром, способностью понимать мастеров и художников древнего Египта. Мне рассказали о нем удивительную историю. Однажды, ког­да он очищал женскую головку в гробнице фиванского некрополя, ему показалось, что она отшатнулась от при­косновения острого резца. Тогда он достал деревянные инструменты, но головке и это было неприятно. И толь­ко когда он взял мягкую кисточку из верблюжьей шер­сти, черты ее разгладились и она взглянула на него благосклонно. Случай этот рассказывали мне на анг­лийском, а в это время Хаджа Ахмед, который говорит только по-арабски, сидел напротив меня, мирно сложив руки на животе, и добродушно улыбался. Интересно, верил ли он сам в эту историю? Ответа никто не знает, да и какое он имеет значение! Гораздо важнее, что эта история подтверждает то почти мистическое чувство, которое связывает этого сурового, ортодоксального и глубоко верующего мусульманина с далеким языче­ским прошлым его страны.

«Я ругался и скандалил в Департаменте,— вспоми­нает Хаджа Ахмед.— Я — патриот и хотел, чтобы еги­петские древности восстанавливали египтяне и тем са­мым служили Египту».

Его настойчивость и неколебимая уверенность в себе произвели наконец должное впечатление на кого-то из руководителей Департамента древностей, и, вместо того чтобы выгнать его, как ему угрожали, Хадже Ахмеду наконец доверили серьезное задание, о каком он только мог мечтать. Ему вручили бесформенный комок сме­шанного с глиной щебня с едва различимыми в нем фрагментами фаянса и осколками слоновой кости, часть которых была раскрашена. Невозможно вообразить, что представлял собой когда-то этот предмет или несколько предметов, заключенных в комке из глины и щебня.

— Занимайтесь им сколько угодно,— сказал кура­тор музея Р. Ф. Энгельбах,— но, пока не закончите ра­боту, не приходите!

— Вероятно,— говорит сегодня Хаджа Ахмед,— он надеялся никогда больше меня не увидеть.

Работа потребовала от юноши не одну неделю и не две. Он сделал предварительный рисунок, очистил бляшки слоновой кости и сложил их в соответствии с предполагаемым узором. Затем сделал новые рисунки. Даже в те ранние дни ученичества его работа отлича­лась невероятным терпением и незыблемым стремлени­ем найти правильное решение. И наконец, когда про­шел первый месяц — срок, который он определил для самого себя,— Хаджа Ахмед пришел к Р. Ф. Энгельбаху с маленьким изящным ларцом из черного дерева в виде миниатюрного сундучка, инкрустированного фаян­сом и слоновой костью. Он сегодня выставлен в Каир­ском музее под названием «Ларец Эхнатона».

В своем гостевом доме в пустыне Хаджа Ахмед Юсеф хранит копию ларца Эхнатона, которую охотно показывает посетителям, интересующимся техникой его работы. Некоторые элементы ларца, отмеченные на его рисунке, были очевидны, а другие — совершенно непо­нятны, во всяком случае вначале. Это было похоже на составление головоломки из кубиков — выражение, которое он не раз повторяет, описывая реконструкцию Царской ладьи,— с той только разницей, что реставра­ция ларца была гораздо сложнее, потому что он не знал, каков должен быть конечный результат.

Простое четырехкомнатное бунгало, где Хаджа Ах­мед встречает своих гостей, угощает их лимонадом и сладким мятным чаем, обставлено простыми деревянны­ми диванами и низкими столами, которые Хаджа сде­лал сам, и украшено копиями и моделями, фотография­ми и рисунками спасенных им драгоценных предметов древности. Знакомством с некоторыми из них мы обяза­ны только ему. Здесь же — выполненная в масштабе один к двадцати модель Царской ладьи, фотографии величественного судна на всех стадиях раскопок и ре­ставрации, изображения золотой погребальной маски одного из Рамессидов до и после ее реконструкции, ко­пия прекрасного золотого пояса с фаянсовыми пластин­ками, имитирующими ляпис-лазурь, и подлинной бирю­зой, которым, видимо, гордился один из весьма тучных чиновников фараона. Подобные предметы бесценны, и не потому, что стоят очень дорого, а потому, что пред­ставляют собой произведения искусства и ценнейшую информацию о древнейших эпохах.

Среди картин на стенах гостевого дома Хаджи Ах­меда привлекают его зарисовки мебели из погребения царицы Хетепхерес, найденного Джорджем Райзнером в 1925 году (смотри главу вторую). Вместе с другими членами экспедиции Райзнера Хаджа Ахмед занимался реставрацией этого чрезвычайно сложного и хрупкого материала на протяжении многих лет. От изысканной мебели царицы остались только фрагменты листового золота, фаянсовой инкрустации и тончайшая корочка почти обращенной в прах основы из ливанского кедра. Реконструированная мебель, выставленная в Каирском музее, и ее копия, представленная в Бостонском музее изящных искусств,— яркое свидетельство одновременно искусства древних мастеров и современных реставрато­ров. Хаджа Ахмед особенно гордится элегантным лар­цом со сложным инкрустированным узором из позоло­ченного фаянса и ценной породы дерева, где когда-то хранились льняные занавески надкроватного балдахина царицы. Этот ларец для занавесей вместе с самим бал­дахином были подарены царице ее супругом, фараоном Снофру, о чем свидетельствуют сохранившиеся на них надписи. Многие детали и украшения этой мебели, как потом оказалось, повторялись в конструкции Царской ладьи. Соединения кровати под балдахином были состы­кованы и скреплены так же, как навес над палубной каютой ладьи, а деревянные колонны балдахина и наве­са оканчивались такими же бутонами лотоса и пальмет­ками. Это невольно наводит на мысль: а не были ли они произведениями одной и той же мастерской царского некпополя?

Погребальное снаряжение царицы Хетепхерес поко­рило Ахмеда Юсефа своей сдержанностью и простотой. Сам он человек простых вкусов: у него нет ни радио, ни телевизора, ни автомашины, и, если ему нужно добрать­ся из Каира до Гизе или куда-нибудь еще, он может рассчитывать только на помощь друзей. Любой другой на его месте был бы вне себя из-за минутной задержки, но тут проявляется основная черта Хаджи Ахмеда: не­истощимое терпение. Если никто не может его подвезти сейчас, он говорит, как все египтяне: «Ма’алеш» (не­важно, подвезут завтра или же послезавтра, как будет угодно богу). Ключом к пониманию этого человека мо­жет служить его твердая убежденность в сочетании с его удивительным терпением и, конечно, с мастерством, умением собрать разрозненные фрагменты по общему рисунку.

Одна из его каирских знакомых объяснила мне: — Он — шейх аль-Азхара. Немусульманину трудно понять, что это означает.

Она имела в виду, что он закончил университет, мед­ресе, основанное в 10-х годах нашего века при одной из главных каирских мечетей — аль-Азхар. Там преподава­ли основы мусульманской религии. По суровости устава это медресе напоминало орден иезуитов.

Первый этап

Комиссия Департамента древностей приняла важное решение: вскрыть погребальную траншею, извлечь и восстановить судно, хотя никто еще тогда не знал, воз­можно ли вообще его восстановить и реставрировать целиком или хотя бы частично. Судя по фотоснимкам, сделанным Дунканом, деревянные части хорошо сохра­нились, но точно определить их состояние до снятия из­вестняковых плит, перекрывающих погребальную тран­шею, было невозможно. Однако, если их снять, не при­няв заранее всех мер предосторожности, процесс разру­шения дерева мог ускориться.

Эту дилемму разрешил главный химик Департамен­та древностей доктор Искандер. Он знал, что в первую очередь необходимо заботиться о сохранности дерева. Поэтому, прежде чем поднимать известняковые плиты и, разумеется, прежде чем приступать к реконструкции судна, следовало точно определить, в каком состоянии находятся его деревянные части и как их обработать, чтобы они не подверглись разрушению впоследствии.

Маленький, худощавый, в очках с темными толсты­ми стеклами, доктор Искандер обладал истинно египет­ским чувством юмора. На своем письменном столе в Американском университете в Каире, где он читает курс химии по реставрационным работам, доктор Искандер держит мумию утки.

— Я сделал ее сам в тысяча девятьсот сорок первом году,— с гордостью объясняет он, показывая пожелтев­ший скелет.— И, как видите,— добавляет он с доволь­ной усмешкой,— до сих пор ни малейших следов разло­жения!

Доктор Искандер был учеником, затем коллегой и, наконец, преемником покойного Элтони Лукаса, чей ве­ликолепный труд (Лукас Э. Материалы и ремесленные производства древнего Египта. М., 1958), впервые изданный в 30-х годах, оста­ется основополагающим исследованием в этой области. Однако при всей тщательности описания материалов и методов, какими пользовались древние-египтяне при их обработке, Лукас почти ничего не говорит о дереве, осо­бенно о деревянных изделиях эпохи Древнего царства. Причина весьма проста: дерево — органический матери­ал, несравненно менее прочный, чем керамика, металл или камень, и даже в сухом воздухе пустыни дерево со временем разрушается. Очень мало деревянных предме­тов осталось с древнейших времен. Сохранилось всего несколько деревянных статуй, например статуя так на­зываемого «Шейха эль-Беледа», и деревянные панели из гробницы Хесира в Саккара времен III династии. Оба эти экспоната выставлены в Каирском музее. Однако большая часть деревянных предметов эпохи Древнего царства, таких, например, как мебель из гробницы Хе­тепхерес, попросту рассыпалась от времени, и то, что мы сегодня видим в музеях, всего лишь реконструкция. Доктор Искандер осторожно отщипнул кусочек де­рева с верхнего слоя досок в траншее и отвез этот об­разец в химическую лабораторию Британского музея. Здесь было установлено, что это древесина кедра и влажность ее составляет десять процентов, то есть чуть ниже обычного процента влажности (11—12) древесины в чрезвычайно сухом климате Египта. Показания гигро­метра, опущенного доктором Искандером в траншею, объяснили этот феномен. Траншея была герметично за­мурована с помощью жидкого гипсового раствора, до­ставленного из Фаюмского оазиса. Этим раствором были залиты щели между известняковыми плитами. Он про­тивостоял времени в течение почти пяти тысяч лет. Пер­воначально дерево, так же как положенные сверху тро­стниковые циновки, потеряло какое-то количество влаги, но затем установилось равновесие. Когда воздух в тран­шее поглотил этот излишек влаги, его собственная влажность стабилизировалась на уровне 88%. В то же время температура в траншее хотя и подвергалась не­которым колебаниям, но в основном почти не отклоня­лась от 22°С (За последние годы эти цифры были перепроверены в различ­ных лабораториях. В частности, обнаружилось расхождение между 88° влажности воздуха в траншее и содержанием свободной влаги в образце дерева (10—12%). Было высказано предположение, что образец кедровой древесины высох за время его доставки в лабо­раторию Британского музея. Если вторая погребальная траншея бу­дет когда-либо вскрыта, полученные из нее данные хорошо бы срав­нить с аналогичными данными из первой траншеи). Благодаря этому древесина ладьи удивительно хорошо сохранилась и, пo словам одного сви­детеля, «выглядела так, словно ее положили сюда толь­ко в прошлом году, а не почти пять тысяч лет назад».

Однако сбалансированная и постоянная среда, в ко­торой оставалась Царская ладья столько лет, сейчас могла быть в любой момент нарушена. Поэтому над всей корабельной траншеей воздвигли огромный навес, чтобы укрыть мощные краны, необходимые для подъе­ма известняковых плит. Самая большая из них, по рас­четам Салах Османа, инженера, которому была поруче­на эта операция, весила чуть менее шестнадцати тонн. Доктор Искандер посоветовал сразу заменять каждую снятую плиту деревянным настилом или щитом, обитым несгораемым и водонепроницаемым материалом, чтобы по возможности сохранить в траншее прежнюю атмос­феру.

«Если мы оставим траншею полностью открытой,— объяснил он,— влага, сохранявшаяся в древесине тыся­чи лет, начнет испаряться, и дерево будет сильно дефор­мироваться или даже вообще разрушится. Наша задача заключается в том, чтобы этого не допустить».

Чтобы поднять все гигантские плиты, потребовалось два месяца, несмотря на то что для этого использова­лись механические краны и захваты — огромные сталь­ные клещи, которые подхватывали плиты с боков. Це­лая толпа журналистов и почетных гостей, дипломатов, политиков и археологов собралась на торжественную церемонию вскрытия последних блоков и подъема пер­вой многотонной плиты. Произошло это 23 ноября 1954 года, ровно через полгода после того, как Маллах впервые заглянул в корабельную траншею сквозь от­верстие, проделанное в двадцать второй плите. Однако, когда первая плита была поднята, присутствующие поч­ти ничего не успели разглядеть в траншее: доктор Ис­кандер настоял на том, чтобы ее немедленно заменили деревянным щитом.

Между первой и второй плитой вбили деревянные клинья, чтобы в образовавшуюся щель можно было вставить рычаги. На этой стадии использовать стальные захваты оказалось невозможно: для них просто не хва­тало места. Поэтому первую плиту обвязали канатами, и два подъемных крана, работавшие синхронно, чтобы удерживать огромный каменный блок в горизонтальном положении, медленно ее подняли. Момент был напря­женный. Незначительная ошибка, одно неосторожное движение — и массивная глыба рухнула бы в траншею, однако она медленно, но уверенно поднималась, и, на­конец, краны отвели плиту от погребальной траншеи и осторожно опустили ее на деревянные катки. Затем ра­бочие выкатили ее на этих катках из-под навеса. Во всей этой операции из современных механизмов приме­нялись лишь подъемные краны. Древние же египтяне пользовались только клиньями, рычагами, канатами и катками, и скорее всего рабочие Хеопса и Джедефра именно с помощью таких примитивных орудий уста­навливали на место эти гигантские плиты сорок пять столетий назад.

На обоих концах и вдоль нижней стороны каждой плиты были углубления, видимо, для точной укладки плиты на их место над траншеей. Поскольку отверстия вдоль нижней стороны плит располагались по западно­му их краю, да и замыкающие, ключевые блоки находи­лись на западном конце траншеи, было очевидно, что древние строители укладывали плиты одну за другой, продвигаясь с востока на запад. Довольно большой прямоугольный ров, вырубленный в скальном грунте плато к западу от корабельной траншеи, по-видимому, имел какое-то отношение к укладке огромных плит. В нескольких метрах восточнее траншеи были обнаруже­ны круглые колодцы, однако каково было их назначе­ние, современные инженеры до сих пор не могут решить.

Но даже если бы мы до конца поняли, как гигантс­кие плиты были с такой точностью уложены на место, мы бы все равно восхищались мастерством древних строителей. Ведь египтяне III тысячелетия до нашей эры не знали колеса, не имели ни ворота, ни каких-ли­бо блокоподъемныхмеханизмов и тем не менее умели вырубать в каменоломнях, обтесывать и перевозить эти шестнадцатитонные монолиты и уверенно укладывать их над траншеей с ее хрупким содержимым, которое превратилось бы в груду щепок, если бы хоть одна пли­та свалилась вниз. А ведь достаточно было малейшей ошибки или неточности!

На многих, плитах еще сохранились отметки, сделан­ные в каменоломнях, иероглифы, начертанные красной и желтой охрой и сажей. Они похожи на торопливые, со­кращенные указания мастеров, как именно обрабаты­вать тот или иной монолит. В отметках этих, видимо, содержатся измерения в локтях (древний египетский локоть равнялся 53 см). Был на них и царский картуш фараона Джедефра, тот самый картуш, который опреде­лил Маллах, когда впервые обнаружил плиты. За ис­ключением картуша Джедефра, который давно был из­вестен, остальные пометки еще не удалось расшифро­вать. Дальнейшее их изучение могло бы многое расска­зать нам о технике разработок в древних каменоломнях. Но отметки подтвердили один факт: место фараона Джедефра в списке правителей IV династии. Если имен­но Джедефра занимался погребением фараона Хеопса, значит, по логике вещей он был его непосредственным преемником.

Когда плиты сняли с траншеи, все древние отметки на них были опылены для лучшей сохранности тонким слоем семипроцентного раствора поливинилацетата. Но, несмотря на это, время сделало свое, и сегодня разоб­рать эти отметки почти невозможно. Надписи на огром­ных плитах, уложенных рядом с корабельным музеем, защищает от зноя, ветра и пыли все тот же первона­чальный тончайший слой поливиниловой пленки да не­сколько деревянных щитов, чтобы предохранить их хотя бы от прямых лучей солнца.

Известняковые блоки покоились на бортах метровой ширины, вырубленных на глубине около двух метров от верха траншеи. Их удерживали на месте распорки, из­вестняковые плитки гораздо меньшего размера, вбитые для большей надежности между концами блоков и сте­нами траншеи. Совершенно очевидно, что древние строители стремились замуровать корабельную тран­шею как можно герметичнее. Что беспокоило их — всеразрушающее время, атмосферные изменения или насе­комые? Или они уже знали об осквернении могилы Хе­тепхерес, матери Хеопса, и прилагали все усилия, чтобы наглухо замуровать и скрыть корабельное захоронение? Этого мы не знаем.

28 января 1955 года убрали последнюю гигантскую плиту, и теперь можно было увидеть всю траншею с ее содержимым. Составная фотография, сделанная в этот момент, запечатлела верхний слой, покрытый известко­вой пылью и маленькими кусочками гипса, упавшими в траншею еще в древние времена. Под пылью находился слой материи, скорее всего полотна, однако она почти распалась, и определить ее более точно оказалось не­возможно. Остатки похожих на подушки предметов со слоями материи, пропитанной смолой, были, очевидно, не чем иным, как кранцами, которые предохраняли бор­та ладьи от ударов у причала. Кроме того,’здесь нахо­дились веревки и циновки, но настолько ветхие, что рас­сыпались при малейшем прикосновении; их можно бы­ло сохранить, лишь пропитав смолами. Циновки и ве­ревки из тех же самых материалов, которые египтяне используют и по сей день, в отличие от китайцев и япон­цев, сменивших традиционное сырье на дешевую синте­тику. Впоследствии лабораторные анализы подтвердили первоначальный вывод, что все это изготовлено из сит­ника и тростника, которые росли на заболоченных бере­гах великой реки еще до того, как люди поселились в Нильской долине.

В дальнем западном конце траншеи возвышался форштевень ладьи в форме перевязанного пучка стеблей папируса, состоящий из двух частей, сразу же опознан­ный по фотоснимкам Дункана. Однако теперь его мож­но было лучше разглядеть. Обе части форштевня оказа­лись слегка смещенными по отношению одна к другой, а верхняя крышка — расколотой пополам. На форштев­не сохранились желобки от веревок, которыми скрепля­ли его половинки.

Рядом с носовой частью ладьи со дна траншеи под­нимались две длинные, изогнутые и заостренные доски; точно такая же пара изогнутых досок поднималась на противоположном, восточном, или кормовом, конце тран­шеи, и между ними лежал ахтерштевень ладьи с анало­гичным рельефом в виде перевязанного пучка стеблей папируса, напоминающий о тростниковых челнах, пер­вых суденышках древних египтян. Сразу возникала мысль, что эти пары заостренных изогнутых досок яв­ляются деталями судового набора и должны соединять­ся между собой в носовой и кормовой частях и что форштевень и ахтерштевень, очевидно, как-то крепились с их помощью.

Ближе к середине траншеи лежало длинное весло, то самое, на которое упал солнечный луч, отраженный зеркалом Камаль эль-Маллаха. Здесь же оказалась в беспорядке навалена куча мелких деталей, в том числе несколько деревянных щитов или настилов, назначение которых было трудно определить. Но уже тогда, при первом взгляде на все захоронение, стало ясно, «что ключ к головоломке, которую предстояло решить Ахме­ду Юсефу, следовало искать в том, как древние египтяне укладывали в траншею Царскую ладью. Они не сва­лили все деревянные части корабля беспорядочной ку­чей, а действовали систематизировано и рационально. Нос ладьи был обращен на запад, корма — на восток, бортовые доски левого борта — слева, правого борта — справа. Во все времена и у всех народов моряки слави­лись своей аккуратностью — необходимое качество для тех, кто проводил полжизни в тесноте замкнутого про­странства лодки или корабля. Поэтому порядок распо­ложения содержимого траншеи, пожалуй, больше всего напоминал судостроительную верфь.

Хаджа Ахмед Юсеф смог приступить к непосредст­венным работам по извлечению деревянных частей ладьи только в декабре 1955 года, через полтора года после находки корабельной траншеи. Многое было сде­лано за это время. Все известняковые плиты были изъя­ты и уложены поблизости, а над самой траншеей возве­дена настоящая реставрационная лаборатория. В первые месяцы того же года Искандер позаботился о консерва­ции и выемке циновок и веревок, лежавших на верхних деревянных частях ладьи. Несмотря на крайнюю хруп­кость этого материала, Искандеру удалось спасти до­статочную часть его для экспозиции корабельного му­зея.

Все это время Ахмед Юсеф не сидел сложа руки. Хотя он с самого начала входил в комиссию по спасе­нию Царской ладьи, его непосредственная работа нача­лась лишь после вскрытия траншеи и изъятия верхнего слоя циновок и веревочных узлов, то есть после того, как обнажился весь деревянный корпус большой лодки. Хаджа Ахмед занимался реставрацией древностей уже четверть века, но у него еще не было опыта в восста­новлении старинных лодок, и фактически он ничего не знал о технике кораблестроения ни в древности, ни в наши дни. И в этом незнании он был не одинок. Двад­цать пять лет назад морская археология являлась ис­ключительно привилегией искателей сокровищ, которые занимались добычей золота древних индейцев с зато­нувших испанских галионов. О кораблестроении в до-римскую эпоху почти ничего не было известно. Сегодня многое в этой области изменилось, главным образом благодаря трудам морских археологов, таких, как Джордж Басс и Питер Трокмортон, разработавших методику подводных раскопок на опыте подъема погиб­ших судов у мыса Гелидонья, таких историков, как Лайонел Кассон и Бьёрн Ландстрём, собиравших сведе­ния о многих судах различных периодов, и таких ре­ставраторов, как сам Ахмед Юсеф Мустафа, который путем терпеливых поисков, ошибок и находок стал спе­циалистом по древним египетским судам и знатоком ко­раблестроения тех далеких времен.

Однако вначале Хадже Ахмеду пришлось почти полтора года после первого осмотра корабельной тран­шеи изучать все имеющиеся материалы по кораблест­роению, читать и готовиться. А читать было, в сущно­сти, нечего, особенно на арабском языке, но зато было предостаточно материала в виде рельефов и росписей на стенах гробниц и сотен маленьких деревянных моде­лей лодок, которые стали необходимой частью погре­бальной утвари в более поздние времена. Основная проблема, несмотря на обилие такого материала и не­обычайную точность исполнения всех деталей, заключа­лась в том, что этот материал почти ничего не сообщал о самом процессе кораблестроения. Лишь немногие рельефы, например, в гробнице вельможи Ти V династии, найденной в Саккара (смотри шестую главу), изобра­жали довольно подробно строительство лодки, однако эти подробности можно было понимать и так и эдак, и они мало что давали. Только сегодня, после того как Хаджа Ахмед приобрел знания и опыт за время рекон­струкции Царской ладьи, мы можем правильно оценить рельеф в гробнице Ти, изображающий строительство лодки в те древние времена.

Хаджа Ахмед изучил все доступные источники со свойственной ему неторопливостью и методичностью. Но, несмотря на все свои знания, Хаджа Ахмед скорее мастер, а не ученый и, как большинство искусных ма­стеров, прежде всего сугубо практичный человек. Похо­же, знания приходили к нему главным образом через его руки с широкими и почти квадратными кистями, но деликатность и мягкость их прикосновения можно оце­нить даже по той осторожности, с какой эти руки нали­вали гостье стакан мятного чая.

В конце концов Хаджа Ахмед понял, что только са­ми доски древней ладьи являются ценнейшим для него материалом.

Разрешить головоломку можно, лишь сопостав­ляя и соединяя их, ощупывая каждую часть деревянного судна собственными руками; только тогда мож­но понять, как они состыковываются.

Тем временем он изучил все, что мог, относительно конструкций деревянных судов. В нильских мастерских Ма’ади, южнее Каира, и в Александрии, крупнейшем египетском средиземноморском порту, он наблюдал за строительством всевозможных судов: простых гребных лодок, удлиненных барок, которые так легко скользят по Нилу под латинскими парусами при северном ветре, и больших, пузатых барж «дахабийехс» с обрубленным носом и кормой, перевозящих пассажиров вверх и вниз по реке. Он порой участвовал в работе корабелов и, ког­да наконец понял суть их ремесла и обрел уверенность, сам построил много моделей нильских лодок в масшта­бе один к десяти; ныне они выставлены в музее. Между лодками, которые он изучал, и Царской ладьей, ожи­давшей его в погребальной траншее, существовало одно огромное различие, но это поняли гораздо позже.

Подъем из траншеи

В конце июня 1955 года доктор Искандер завершил свою работу по консервации и извлечению верхнего слоя тростниковых циновок, но археологический сезон заканчивался. Египетское лето вступило в свои права на пустынном плато. Внутри корабельной траншеи влажность была намного выше сухой атмосферы снару­жи, а температура — намного ниже. Поэтому решили снова изолировать ладью в траншее на весь жаркий пе­риод, который длится здесь примерно до конца нашей европейской осени. Наконец, в декабре деревянные щи­ты были убраны, и Хаджа Ахмед установил над транше­ей придуманные им устройства для подъема из нее частей ладьи. Эти довольно простые устройства пред­ставляли собой деревянные щиты, подвешенные непос­редственно над местом работы на канатных блоках, что позволяло поднимать или опускать их на нужную глу­бину, не прикасаясь к деревянной обшивке Царской ладьи.

Хаджа Ахмед взял на себя огромную ответствен­ность. Каждая деталь древней лодки была уложена в траншею с необычайной аккуратностью, и сделали это, по-видимому, те же самые люди, которые строили ладью и точно знали, как сочетались ее различные части. А теперь эти части предстояло поднять из траншеи человеку, лишь смутно представлявшему, как их соби­рать, и который к тому же прекрасно понимал, что ма­лейшая его ошибка может навсегда погубить ценнейший экспонат.

Другой человек на его месте, наверное, испугался бы и не смог бы решить, какую из корабельных досок следует поднять первой, зная, что от этого зависело слишком многое, если не все. Осторожное и серьезное отношение Хаджи Ахмеда к этой задаче позволило ему преодолеть свою неуверенность и принять на себя всю ответственность за операцию, значение которой было неизмеримо. Легко распознавались весла, и здесь не возникало никаких трудностей, но что представляли со­бой доски набора и обшивки корпуса ладьи, как они соединялись между собой — все это на данном этапе оставалось в области чистых догадок. И действительно, первая же деталь, поднятая из траншеи и описанная в регистрационном дневнике, доставила позднее Хадже Ахмеду немало неприятностей. Этот деревянный стол­бик в действительности оказался опорой небольшого паланкина в носовой части судна. Но затем работа пошла легче. Проблемы возникали одна за другой: как извлечь из траншеи непрочные или растрескавшиеся ча­сти ладьи или, например, длинные доски бортовой об­шивки?

В траншее оказалось тридцать слоев. Каждый слой фотографировали и снимки делали метр за метром, что­бы точно зафиксировать каждую часть слоя по отноше­нию к соседним. Затем фотографировали отдельные уча­стки слоя, зарисовывали и нумеровали и только после этого их извлекали из траншеи. Под наве­сом реставрационной лаборатории, устроенной рядом с траншеей, каждую деталь Царской ладьи описывали и регистрировали самым тщательным образом одновре­менно на английском и арабском языках, затем осто­рожно очищали пылесосными щетками и обрызгивали для сохранности тонким слоем поливинилацетата. Под наблюдением доктора Искандера отдельные части ладьи по мере надобности пропитывали раствором смо­лы Маркона в ацетате (соли уксусной кислоты) для их консервации и сохранения, а также двухпроцентным раствором ДДТ, чтобы отпугнуть насекомых.

Хаджа Ахмед уже понял, что отдельные части боль­шой ладьи были уложены в определенной последовательности, и это давало ему надежду восстановить ее в первозданном виде. В той же самой последовательности все части Царской ладьи, по мере того как они были из­влечены из траншеи, описаны и соответствующим спо­собом обработаны, укладывались под навесом рестав­рационной лаборатории.

Схожие по конструкции или имевшие, по-видимому, аналогичное назначение части ладьи зарисовывались в траншее и затем укладывались в лаборатории в том же порядке. Этот метод оказался особенно удачным по от­ношению к деревянным щитам, лежащим сверху. Под конец выяснилось, что они были частью опалубки и не­которые из них служили стенками и полом палубной каюты. Если бы это не удалось установить, пришлось бы долго ломать голову, как соединить эти щиты с дру­гими частями судна.

Это было несомненно самым выдающимся археологи­ческим подвигом в районе пирамид Гизе после открытия Райзнером вторичного захоронения царицы Хетепхерес, совершенного тридцать лет назад. Кстати, вся работа по выемке и реконструкции Царской ладьи проводилась методом, разработанным Райзнером. Д. Данхэм, участ­ник экспедиции Райзнера, а позднее куратор отдела Египетского искусства в Бостонском музее изящных искусств, так описывает метод Райзнера: он производил расчленение, разделение на составные части найденного здания, или группы руин, или отдельного предмета. При этом методе отдельные детали древней находки за­частую утрачиваются. Однако при тщательном описании всех этапов работы, как признает сам Райзнер, ученые и археологи в будущем смогут восстановить находку в ее первоначальном виде, и это оправдывает подобного рода расчленения. После открытия погребения Хетепхе­рес и других, менее значительных находок Райзнер вы­работал метод раскопок в помощь будущим археологам: следует изучать каждый квадратный фут, фотографи­руя, зарисовывая и описывая каждый определенный предмет и неопределенный фрагмент на месте его на­ходки и по отношению к другим фрагментам, и все, все записывать!

Тот же самый принцип применялся и при раскопках Царской ладьи: точное описание мельчайших деталей и на месте погребения, и в лаборатории, во время рестав­рации, величайшая осторожность при консервации хруп­ких частей, но прежде всего неторопливость и обдуманность каждого этапа, чтобы само время могло указать на ошибки археолога прежде, чем они станут непоправи­мыми. Все это составляло основу методики Райзнера. Хотя сам Хаджа Ахмед и не участвовал никогда в рас­копках Райзнера, он усвоил его тончайшую технику, когда реставрировал деревянную мебель из гробницы Хетепхерес.

Хаджа Ахмед работал в корабельной траншее. Ис­кандер и Заки Hyp, в то время главный куратор всего района пирамид, занимались определением, консерва­цией и сохранением извлеченных предметов непосредст­венно в лаборатории. Однако задачу подъема Царской ладьи из ее захоронения Хаджа Ахмед взял целиком на себя. Это решение до известной степени объяснялось его почти мистическим чувством близости с далеким прош­лым, особенно с древними мастерами: камнерезами, ювелирами, гончарами и корабелами. Здесь, в одиноче­стве, в корабельной траншее, где его никто не беспокоил, он как бы вживался в прошлое и в сущность того, что лежало перед ним. Когда он держал в своих руках де­таль ладьи, ощущал ее вес, оглаживал ее своими корот­кими чуткими пальцами, он находил ответы на многие загадки.

В последних числах июня 1957 года, после двух дол­гих сезонов раскопок, вырубленная в известняке тран­шея к югу от Великой пирамиды была наконец полно­стью очищена. Ее длина достигала тридцати двух с половиной метров, а ширина — пяти. Погребенная в траншее Царская ладья была расчленена на 651 часть, которые, если их разъединить на изначальные элементы, состояли бы из 1224 отдельных деталей, включая все основные доски обшивки. Почти все они были из кедра, но некоторые более мелкие части — из акации, ююбы и других пород деревьев, известных в Египте с древней­ших времен. Кедр, по определению лаборатории Бри­танского музея, был привезен из той части Сирии, кото­рая известна теперь как Ливан; там длинная и по-свое­му прекрасная горная цепь отделяет полосу побережья от внутренней части страны, где некогда росли целые массивы этих вечнозеленых великанов.

За исключением нескольких осколков или обломков почти чистой меди, в траншее не оказалось никаких иных металлических деталей. Во время раскопок были вынуты камни, которые очевидно служили балластом для устойчивости ладьи, а также многие метры веревок; эти веревки или канаты лежали между всеми слоями захоронения и устилали дно траншеи. В корабельном погребении не нашли никаких сокровищ, кроме самой Царской ладьи, не обнаружили никакого, даже самого скромного погребального дара, который подсказал бы нам, кто и для чего похоронил это судно. Здесь не было никаких надписей, за исключением отметок мастеров из каменоломни, нацарапанных на массивных плитах, и ка­ких-то странных символов, заключенных в треугольники (перевернутые пирамиды?), грубо начертанных на юж­ной стене самой траншеи.

Среди последних извлеченных предметов оказались кусок необработанного черного базальта, видимо слу­живший молотком, и узкий осколок кремня, в виде дву­стороннего резца или долота. Эти инструменты вместе с черепком дешевого, плохо обожженного сосуда (егип­тяне до сих пор используют такие сосуды, так как вода в них всегда прохладная за счет ее частичного испаре­ния сквозь пористые стенки) были единственными чуже­родными предметами, найденными в захоронении. Ви­димо, их обронили по недосмотру или сбросили в тран­шею древние строители. Можно представить, как проклинал себя и всех владелец резца, когда понял, что его драгоценный кремневый инструмент навсегда ос­тался на дне траншеи,— проклинал, разумеется, молча, ибо гробница богоравного фараона находилась всего в нескольких локтях от него.