1 год назад
Нету коментариев

К сожалению, барон Книгге не оставил нам никаких правил для обращения со зверями, мы лишены точно так же и опыта нашего доброго праотца Ноя, полученного им во время один­надцатимесячного путешествия в своем ковчеге, приземлившем­ся на горе Арарат. Он спас нам животный мир, в котором успешно подвизался его правнук Нимрод — талантливый охотник. На­сколько трудно было погрузить только одного взрослого слона, показывает такой эпизод.

Однажды в 1864 году я получил письмо от старого владельца зверинца Крейцберга из Люттиха, в котором он мне сообщил, что хочет продать своих животных. Я поехал в старый вал­лонский город, был встречен Крейцбергом на вокзале и поехал вместе с ним на станцию Шене, куда были отправлены его живот­ные. Когда мы прибыли, животных еще не было и мы должны были там переночевать. Чуть свет нас разбудили со страшным известием, что ящик со слоном в последнем туннеле оказался слишком высоким и при ударе о потолок туннеля был разбит вдребезги. К счастью, этот толстокожий обладал флегматично­стью, соответствовавшей толщине его кожи, возможно он был даже философ. Когда мы прибыли на место несчастного случая, то увидели его спокойно стоящим среди обломков ящика и же­вавшим сено. Огромный слон был дамой и, пожалуй, самым крупным для самки экземпляром, какой когда-либо я видел. Высота животного достигала девяти с половиной футов. Слониха была некогда подарена Крейцбергу русским царем. У нее, само собой разумеется, было прошлое. В сопровождении слона-сам­ца и специального проводника она пешком направилась из Индии в Москву в качестве путешествующего подарка одного из мага­раджей русскому царю. Спутник этого смирного животного ока­зался буяном; он в ярости убил своего сторожа, разорвал цепи и убежал. Пришлось вызвать воинскую часть. Солдаты, окружив слона, застрелили его. Так слониха-великанша осталась вдовой и после многих странствий по свету и краткого пребывания в Англии попала, наконец, в мои руки. У меня ее позднее купил владелец одного из американских зверинцев.

На память приходит еще эпизод, наглядно иллюстриру­ющий транспортные затруднения в те времена. Американско-Гамбургская линия была тогда очень несговорчива и неохотно соглашалась брать зверей на борт своих пароходов. После бес­конечных переговоров пришли, наконец, к соглашению погру­зить животное по пассажирскому тарифу — за пять тысяч марок. Так как у нас не было никакой другой возможности перевезти слониху, то американцы должны были согласиться уплатить эти огромные деньги. Пришлось погрузить еще деревянную клет­ку для слонихи — большой ящик в десять футов длины, семь футов ширины и четырнадцать футов высоты. Ящик был сколо­чен в Штейнверде около Гамбурга из толстых 2,5-дюймовых досок, скреплен громадными железными обручами и прикреп­лен к палубе парохода рядом с дымовой трубой.

Слониху должны были ввести на палубу и поместить в ящик. Для этой цели был выстроен специальный мост от берега к палу­бе парохода. Тогда еще не был изобретен кран, при помощи которого в 1898 году была погружена на корабль гигантская пушка, отправленная Круппом на Всемирную выставку в Чи­каго. Там, где сегодня тысячи подъемных кранов, экскаваторов и элеваторов погружают и разгружают трюмы океанских ко­раблей, в те времена работали лишь потомственные грузчики с вагами и лебедками.

Погрузка слонихи превратилась в чистейшую комедию. Ут­ром в первый день Троицы я прибыл со слонихой к мосту. Жи­вотное было необыкновенно спокойно и вело себя очень смир­но, и я настолько доверился его добродушию, что мог позво­лить себе взять слониху за ухо и таким образом ввести на мост. Она осторожно попробовала передними ногами настил моста, спокойно сделала несколько шагов вперед и вдруг попятилась назад.

Возможно, она почувствовала легкое колебание моста, кото­рый был на понтонах. Короче, теперь ее уже нельзя было ника­кими силами заставить пройти через мост. После нескольких бесплодных понуканий я приказал привязать канаты к перед­ним ногам слонихи. Каждый канат взяли двадцать человек, а все сорок — весь экипаж парохода, Я командовал «лево», и двадцать человек тянули левую ногу, а когда я кричал «право», то другая партия тянула правую ногу. Слониха спокойно поз­воляла это делать, пока не очутилась на расстоянии нескольких метров от палубы. Тут она вдруг потянула левую ногу, и двад­цать человек, как один растянулись на мосту. Я страшно испу­гался, но совершенно напрасно, так как слониха после неожидан­ного проявления силы совершенно спокойно направилась в свой ящик. Она словно хотела показать, что тянуть было бы беспо­лезно, если бы она сама не хотела идти. Я думаю, что если бы слоны умели смеяться, то этот непременно бы рассмеялся, войдя в свое стойло. В Америке моя старая знакомая достигла боль­шой популярности под именем «Импресс» («Императрица»).

Для обращения с дикими зверями нет специальных правил. Один зверь — смирный, другой — буйный. В то время как одного представителя того же семейства можно вести за руку, другого нужно связать и перевозить в экипаже. Все зависит от обстоятельств и является вопросом практического соображения и присутствия духа, так как все эти создания руководствуются в своих действиях не разумом, а инстинктом, импульсом, и по­тому каждое мгновение может быть чревато какой-нибудь неожи­данностью.

Допустим, нужно заставить носорога идти с парохода по сходням на берег. Ведь не достаточно же сказать ему: «Много­уважаемый носорог, не будете ли вы настолько добры выйти наружу!» Такого языка носорог все равно не поймет. Если же ему надеть веревку на шею и тянуть и в то же время сзади под­талкивать дубинкой, то и такого языка он тоже не поймет и, наверно, своим рогом больно кольнет пониже спины человека с веревкой. Но у этой бестии есть своя слабая струнка: желудок. Им следует пользоваться как международным языком, который понимают и животные. Если к пасти толстокожего поднести руку, полную корма, то уже можно не прибегать к вежливым упрашиваниям.

Эту мудрость я постиг очень рано, однако следование ей поставило меня однажды в очень опасное положение. У меня произошло как-то весьма неприятное происшествие с носорогом. Это было в 1871 году, когда я приехал в Лондон для приемки прибывшего на мое имя транспорта животных. Среди животных находилась почти взрослая самка носорога, доставленная в гро­мадной, специально для нее выстроенной клетке. Этот ящик был, разумеется, нетранспортабелен и потому нужно было так или иначе свести носорога с парохода в транспортный фургон, к которому проложили мостки, покрытые соломой. Расстояние от парохода до вагона составляло около пятисот метров, его нужно было пройти по рельсам, проложенным вдоль длинных пакгау­зов остиндских доков. Мистер Джемрач, наш опытный коллега, предложил провести носорога, поскольку он казался смирным, просто на веревке. Я согласился, не приняв во внимание всю опасность подобного способа выгрузки. Носорогу на шею надели прочный канат, а другой, более длинный, на одну из передних ног. В запас взяли большое количество веревок. Наконец, тро­нулись в путь. Носорог медленно шел следом за кормящим его из рук сторожем по помосту на берег. Канат, надетый на шею, я дал шести сторожам и сказал им, чтобы тотчас же по прибытии к вагону его протянули сквозь решетки боковых стенок и при­крепили к оси. Веревку, привязанную к передней ноге животного, я взял в руки сам и бодро зашагал вдоль длинных доков, сопро­вождаемый немалой толпой любопытных.

Когда мы почти вплотную подошли к вагону, я заметил, что к нам свистя и шипя приближается паровоз с товарным составом. С быстротой, которую можно развить только в момент опасности, я вскочил в вагон. Моя поспешность передалась сторожам и в мгновение ока животное было привязано. Маши­нист, наблюдавший заключительную фазу погрузки, напоми­навшую бегство, позволил себе глупую шутку — дал длинный и пронзительный свисток. Ужас и страх объяли носорога и ввер­гли его в сильное возбуждение. С большим трудом мне удалось привязать сопевшее животное за вторую свободную ногу запас­ными веревками. Однако возбуждение носорога из-за повторя­ющихся все время паровозных гудков и шума перешло в ярость. Сильным ударом он разбил вдребезги козлы фургона. К счастью, обломки его не попали на лошадей, иначе случилось бы непо­правимое несчастье. Разъяренный зверь пытался теперь разло­мать переднюю стенку фургона. Но я уже был начеку: взобрав­шись на крышу фургона, схватил конец каната и изо всей силы стал наносить им удары животному между ушей. Он, по-видимому, почувствовал, что имеет дело с силой, не уступающей его силе. В конце концов мы оба устали, и я и мой непокорный друг, который постепенно пришел в себя и успокоился. Когда мы, наконец, прибыли к стойлам, то были вынуждены пятить его из фургона назад. Веревки, которыми был привязан носо­рог за передние ноги, пропустили через кольца, вделанные в стену стойла. Теперь у носорога начался новый приступ ярости, который еще усилился под действием шума собравшейся толпы. Несмотря на это, мы все же с большим трудом препроводили животное в стойло. С меня было довольно такого способа до­ставки, и для дальнейшей транспортировки носорога в Гамбург я заказал большой ящик. Если бы животное вырвалось у меня из рук в тот момент, когда к нам приближался паровоз, то, веро­ятно, в этих воспоминаниях пришлось бы рассказать о большом несчастье и нескольких погибших человеческих жизнях.

Много раз мне приходилось наблюдать, как носороги в при­падке бешенства ломали себе рог и нисколько от этого не стра­дали. Рог вырастал снова и в течение года достигал значитель­ной величины. Как я уже упоминал в главе, посвященной ловле зверей, молодые носороги легко привыкают к людям. В нубийском караване, который я в семидесятых годах выставлял в Бер­линском зоологическом саду, находилось три молодых носорога, свободно бегавших по загону. Посетители были в восторге, ког­да сторож в шутку прятался где-нибудь и животные, издавая трубные звуки, начинали искать его.

В начале семидесятых годов Казанова привез в Европу пер­вого африканского носорога. Хотя носорог был небольшого рос­та — всего 80 сантиметров, он в один прекрасный день оказал­ся настоящим атлетом, который вызвал меня на единоборство. По дороге из Триеста в Вену я устроился со своим «сокровищем» в отдельном купе. Сидя в углу, я немного вздремнул, когда меня вдруг разбудил легкий толчок; проснувшись, я заметил, что животное держало в пасти край моего пиджака и совершенно спокойно жевало его. Со всей возможной вежливостью я хотел отнять свое платье у маленького повесы, но животному это очень не понравилось. В мгновение ока носорог впал в дикую ярость, издал пронзительный свистящий звук и напал на меня. Признаюсь, что, спасая свою жизнь, я одним прыжком пере­скочил через мешки и ящики. При этом носорогу скатился под ноги мешок весом в 150 фунтов, который он подбросил в воздух словно маленький мячик. Само собой разумеется, я немедленно покинул своего африканского гостя, чтобы не давать ему возмож­ности поиграть и мною, как мячиком. Другой раз во время мор­ского путешествия я был свидетелем того, как взбесившийся носорог одним ударом разломал толстые доски своего ящика, словно это был ящик из-под сигар. Только благодаря тому что я тут же обтянул всю клетку парусиной, удалось предупредить большое несчастье, которое иначе могло бы произойти.

Еще более милым животным, чем носорог, является бегемот — самое толстокожее и неуклюжее животное из всех толстокожих. И все же одному из моих агентов удалось однажды перевезти его в дорожном сундуке. Вся эта история может показаться басней и напоминает одного американского коммивояжера, кото­рый путешествовал по стране с чемоданом, наполненным образца­ми телеграфных столбов. Каким-то странным образом много лет назад в одном немецком юмористическом журнале появилась карикатура, представлявшая агента фирмы Гагенбек со множест­вом животных в комической и странной упаковке, как будто художник действительно хотел намекнуть на небольшой эпизод, о котором я хочу рассказать.

Однажды я послал в Бордо сторожа, чтобы принять достав­ленного в мой адрес маленького бегемота; сторож просто запа­ковал его в сундук с дырками и привез в Гамбург как багаж. Животное — небольшая самка — весило всего лишь восемьдесят фунтов и еще много лет жило затем в Ганноверском зоологиче­ском саду. Бегемоты прекрасно акклиматизируются в неволе и хо­рошо плодятся. Уже на пятом году они могут давать потомство. Случка происходит в воде. Любопытное зрелище представляет игра самки с детенышем. Когда беби устает, он просто влезает на спину матери и там отдыхает. В американском цирке я даже видел двух взрослых бегемотов, которые были совершенно смир­ными. Во время больших переездов эти животные бежали по улицам рядом со своим сторожем, и никогда не было несчастных случаев.

Подобное животное однажды сделало из меня скорохода! У владельца зверинца Кауфмана я как-то приобрел толстую «мадам» и хотел ее отправить в ящике вместе с кормом в Гамбург. Безуспешно! Когда все было хорошо подготовлено и небольшое расстояние от вагона до клетки загородили, я отдал своим лю­дям приказание нанести животному сильный удар сзади большой доской, чтобы, испугавшись, оно бросилось вперед. Загородка на одной стороне состояла из натянутых деревянных рам на под­порках, позади которых стояло два сторожа. Я сам стоял внизу у помоста и манил бегемота руками, полными корма. Животное сделало два шага вперед, рвануло корм и хотело снова отсту­пить назад, но сторож сильно угостил его сзади, пониже спины. И, о ужас! Оно превратно поняло это нежное напоминание и, рас­крыв широко пасть, так сильно рванулось вперед, что помост провалился под его тяжестью. Тогда зверь метнулся на проволоч­ное ограждение и опрокинул его на обоих сторожей. В дикой ярости бросился теперь бегемот на безоружных служителей, и плохо пришлось бы им, если бы меня не осенила спасительная мысль. Не задумываясь, я со всей силы толкнул бегемота ногой в зад, с целью отвлечь его внимание от упавших людей. Хитрость удалась. С быстротой молнии громадное животное повернулось и с разинутой пастью бросилось на меня. Я, ловко прыгая, словно ласка, помчался по загону. Разъяренный бегемот следовал за мной не отставая. Я перескочил через загородку, окружавшую бассейн, и уже на другой стороне перелез через железную ре­шетку, прутья которой едва отстояли один от другого на трид­цать сантиметров. Затем со скоростью ветра кинулся к загород­ке назад и захлопнул дверь за преследовавшим меня бегемотом. Теперь он был пойман.

Директор Лондонского зоологического сада, доктор Сла­тер и директор Британского музея, профессор Гюнтер, были случайными свидетелями этого происшествия, которое они на­блюдали во всех перипетиях из безопасного места. Оба очень сожалели, что у них не было под руками фотоаппарата или, еще лучше, киноаппарата. Мое бегство от бегемота, преследо­вавшего меня по пятам, и его удивительное пленение могли быть сенсационным номером.

Той же упрямой нильской даме в скором времени был на­несен визит. Если бы Киплинг мог присутствовать при этом визите, он, наверное, написал бы прекрасную новеллу. Около стойла бегемота находился гигантский кенгуру, которым в один прекрасный вечер овладело желание навестить импозантную соседку с фигурой Юноны. Так как дверь в стойло была закрыта, то кенгуру совершил поистине акробатический фортель и пере­скочил одним прыжком через стену высотой в шесть с половиной футов. Когда сторож позвал меня, моим глазам представилось редкое зрелище. Кенгуру стоял перед бегемотихой и угощал ее непрерывно пощечинами по толстой морде. Дама не трога­лась с места и не защищалась. Она могла раздавить нахала одним ударом ноги или даже просто поворотом своей массивной головы, но она, видимо, совсем ошалела и была поражена не­вероятной дерзостью так неожиданно вторгшегося к ней австра­лийского ухаживателя. Подобный столбняк нападает даже на порядочного человека, когда ему приходится вдруг иметь дело с нахальством какого-нибудь босяка. Для меня эта сцена яви­лась просто веселым эпизодом из жизни животных. Но все же нужно было как можно скорее удалить непрошенного посети­теля, пока он окончательно не рассердил бегемотиху, ибо это было бы для него равносильно верной смерти. Я приказал по­скорее принести мне сеть, которой вылавливал из бассейна тю­леней и через стену успел быстро набросить ее на кенгуру, прежде чем изумленный бегемот захлопнул свою огромную пасть.

Ни одно животное не вызывало такого интереса в цивили­зованных странах, как жираф. Теперь любой мальчишка в боль­шом городе видит его чаще, чем корову или свинью, и едва мож­но себе представить, какое невероятное изумление вызывали у публики первые доставленные в Европу жирафы. Летом 1826 года первые жирафы были подарены правительствам Франции и Англии правительством Египта. Почти год продолжалась достав­ка в Европу этого транспорта. Можно себе представить, какие несметные толпы народа собирались на пути следования этих огромных, невиданных ранее животных, которые со своими черными проводниками шли из Марселя через Лион в Париж — в Jardin des Plantes. Жираф, предназначенный для Лондон­ского зоологического сада, пе­ревозился по Африке на боль­ших отрезках пути в связанном виде на спинах дромадеров, что, возможно, и явилось причиной заболевания у него суставов, отчего он и околел в Лондоне в 1829 году. В последующие годы жирафы попадали в Европу единичными экземплярами.

Только королевский зверинец в Шёнбрунне и зоологический сад в Амстердаме могли гор­диться тем, что они имеют этих редких и дорогостоящих живот­ных. В 1867—1877 годах в Европу было завезено уже до­вольно большое количество жи­рафов. Они доставлялись фирмой Рейхе в Альфельде и главным образом мною.

Это оригинальное животное, не отличающееся особым умом, довольно добродушно. Когда оно глядит на вас своими черными глазами с высоты пожарной каланчи или когда с широко расставленными передними но­гами поднимает травинку с земли или срывает своими непомерно длинными «клещами» листок с вершин дерева, оно всегда ин­тересно и забавно. Все, однако, изменяется для тех, кому прихо­дится вести одного или несколько жирафов по улицам города. Жи­вотные легко пугаются, и тогда их длинные ноги становятся опаснейшим оружием. Я бы мог рассказать много серьезного и веселого, а часто и веселого с горьким привкусом, о пережитых мною приключениях с тран­спортами жирафов.

В 1876 году я продал двух больших жирафов Венскому зоологическому саду и сам повел их с вокзала к новому месту жительства. Как и всегда в таких случаях, меня сопровождала огромная толпа любопытных, из которой вдруг отделился мо­лодой вылощенный господин в блестящем цилиндре на голове и, несмотря на мое предупреждение, подошел совсем близко к животным, начавшим уже волноваться. Когда животные к неописуемому удовольствию публики стали прыгать и скакать, франт стал прыгать вместе с ними. Предвидя опасность, я громко крикнул ему, чтобы он отошел подальше. Напрасно! Вдруг один из жирафов лягнул задней ногой преследователя, но так удачно, что страшным ударом у того был сорван с головы только цилиндр. Бледный, как полотно, лишенный остатков своего и без того скудного умишка, смотрел этот хлыщ ошале­лыми глазами на валявшийся в пыли цилиндр, а затем… незамет­но исчез. Если бы этот господин был на два сантиметра ближе к жирафам, то вместо цилиндра взлетела бы в воздух его череп­ная коробка.

Когда жираф бежит, он делает двенадцатиметровые прыжки, и проводник поневоле становится «скороходом», поскольку он держит животное за узду. Однажды на пути с Штерншанценского вокзала в Гамбурге меня таким образом заставлял мчаться за собой большой жираф. Со мной шел тогда заместитель дирек­тора Амстердамского зоологического сада. Желая мне помочь, он уцепился за хвост животного. А раз ухватившись, мой спут­ник не мог уже отцепиться и вынужден был делать самые забав­ные прыжки вслед за несущимся жирафом, пока, наконец, не упал на землю. К счастью, он отделался незначительными уши­бами. Это было поистине зрелище, достойное богов.

Я далек от мысли вспоми­нать этот эпизод с насмешкой, так как люди, сразу берущие быка за рога, мне всегда симпа­тичнее тех, которые слишком долго раздумывают и взвеши­вают. Кроме того, и со мной случилось нечто подобное. Я припоминаю один эпизод в Суэ­це. Нужно было отвести на вок­зал жирафа, который долго находился в стойле. Как и лошади, жирафы после долгого пребывания без движения чув­ствуют себя весьма игриво. Я еще зачем-то обернул не­сколько раз вокруг руки длин­ный повод, на котором вели животное. По дороге жираф чего-то испугался и понесся, потащив меня за собой. И вот я помчался вместе с ним. Только бы не упасть, твердил я себе, иначе мне конец. Настоящее бегство Мазепы, только в другом роде. Мазепа спасался бегст­вом… пешком. Жираф несся бешеным галопом, а я за ним через весь Суэц. Сначала мы перескочили через целую гору разбитых бутылок и посуды. Затем, словно пожарные, неслись по узким улицам, огибая улицы и закоулки, и промчались по базару. Число смеявшихся над нами и пугавших нас арабов и феллахов, которым наша скачка причинила немалые убытки, все увели­чивалось. К счастью, я был гибок и ловок. Под конец мы промча­лись сквозь охваченную ужасом толпу, разбегавшуюся в сторо­ны при нашем приближении и после двухкилометровой безум­ной скачки мне, наконец, удалось освободиться, и я, как сноп, упал наземь. Я настолько выбился из сил, что боялся, как бы со мной не случился удар. Жираф тоже, видимо, чувствовал себя не очень хорошо, так как пробежал еще около пятидесяти метров и остановился возле телеграфного столба, к которому его спо­койно привязал какой-то негритенок. С помощью шести рослых арабов я потом доставил беглеца на вокзал.

Однажды мне позвонил по телефону богатый бразилец, по­желавший приобрести у меня жирафа, чтобы подарить его зооло­гическому саду в Рио-де-Жанейро. Это было как раз в то время, когда доставка жирафов из Судана прекратилась из-за мах­дистских войн. Однако мне удалось достать в одном немецком зоологическом саду крупного жирафа-самца, высотой в 12 фу­тов. Столь огромный ящик нельзя было погрузить на телегу, и пришлось катить его на катках. К счастью, вокзал был недале­ко от зоологического сада. Путешествие через океан прошло благополучно, без всяких приключений, однако по прибытии в Бразилию произошел небольшой инцидент. Загон, устроенный для жирафа, был затянут обыкновенной проволочной сеткой, какую употребляют для курятников. Животное прорвало сетку и галопом помчалось в лес, исчезнув в вечернем сумраке. Насту­пившая ночь лишила нас последней надежды отыскать беглеца. Тогда моему агенту пришла в голову гениальная мысль. Он повесил себе на грудь фонарь, а на спину пук сена и отправился в таком виде прочесывать лесную чащу. Жираф сейчас же заме­тил свет, а вскоре агент услышал звучный галоп животного, которое через несколько минут показалось из-за деревьев. Тогда хитроумный ловец повернулся к жирафу спиной, маня его ла­комым куском. Животное немедленно принялось жевать сено, а агент медленно двигался по направлению к зоологическому саду, сопровождаемый жующим сено жирафом. Таким путем беглец был водворен в свое стойло под надежную охрану.

Главу «Маленькие приключения с дикими зверями» я хо­чу закончить рассказом о самой грандиозной поставке живот­ных, которую я когда-либо делал в своей жизни. Германское правительство поручило мне доставить две тысячи дромадеров в Юго-Западную Африку для экспедиционного корпуса, участ­вовавшего в подавлении вспыхнувшего там восстания гереро (Восстание племени гереро (языковая группа банту) в Юго-Западной Африке — бывшей германской колонии — против гнета колонизаторов про­исходило в 1904—1907 годах).

Заказ был срочный! Немногочисленные автомобили не смогли пройти по пескам в Калахари. Об этом мне сказали в Управлении колоний в Берлине и предложили доставить сначала тысячу дромадеров с седлами в Свакопмунд. Я не раз конструировал подобные седла для нужд своего зоопарка, однако тут мне было совершенно ясно, что заниматься экспериментами теперь не время. В качестве модели для заказа я взял уже испытанное туземное седло. В музее моего шурина Умлауфа я, к счастью, нашел нубийское вьючное седло для дромадера, оставшееся от моей нубийской выставки, которую я когда-то показывал в Ев­ропе. По этой модели на другой день после моего возвращения из Берлина был изготовлен остов седла, но крепче и прочнее оригинала. А уже к вечеру заказ на первую тысячу таких осто­вов, которые должны были быть изготовлены в течение двух недель, был размещен на трех предприятиях. Одновременно были заказаны подушки, ремни и подпруги разным шорникам, немед­ленно взявшимся за работу.

Вторая важная проблема, от успешного выполнения кото­рой зависел успех экспедиции,— это заготовка корма. После детального обсуждения с моими помощниками было решено про­извести заготовку фуража в Гамбурге и отправить в порт на Красном море, где будет производиться погрузка животных. Уже 17 декабря мой доверенный закончил все необходимые при­готовления и заключил договоры с разными лицами на постав­ку в течение четырнадцати дней нескольких сот тысяч кило­граммов сена и соломы, большого количества овса, отрубей, торфяной подстилки, медикаментов, креолина и мыла в гамбург­ский порт. Первый зафрахтованный пароход, находившийся уже на обратном пути, запоздал вследствие тумана, и потре­бовалась поистине гигантская работа, чтобы в три дня пост­роить стойла для трехсот-четырехсот верблюдов и разместить весь груз. Это удалось, и 3 января 1906 года пароход «Мария Менцель» вышел из Гамбурга. На его борту находились мои лучшие сторожа. Они должны были нести надзор за транспорта­ми, которые будут грузиться в портах Красного моря.

Я вызвал из Америки моего младшего сына Лоренца, руко­водившего там цирком, и направил его в Порт-Саид, куда «Мария Менцель» прибыла 22 января 1906 года. Главную же ра­боту — приобретение животных — я поручил Иосифу Менгесу (уже известному читателям). Мой сын Лоренц, сообщениям ко­торого я здесь следую, встретился с ним в Массауа. «Мистер Мунгус», как называли туземцы моего всюду известного и любимого агента Менгеса, уже подготовил семьдесят шесть дрома­деров к отправке. «Мария Мендель», забрав этих верблюдов, проследовала через «ворота слез» по направлению к Джибути.

Быть может, не так обильно, как пот, но слезы действи­тельно катились по коричневым щекам нашего старого друга Герси Эгга, сомалийского вождя, известного уже читателям по Лондонской африканской выставке. Он вместе со своим племе­нем был очень рад снова увидеть моего сына и нашего агента на своей жаркой родине; веселые танцы чередовались с празднич­ным угощением и песнями. Но Герси Эгга и работал тоже на совесть. Сто восемнадцать дромадеров были готовы к сдаче. Остальная часть этого транспорта была взята на борт в Бербере.

Особенно трудно проходила приемка животных в портах, где не было, причалов. Дромадеров подгоняют к берегу, по воз­можности ближе к воде, и связывают их мягкими веревками из пальмовых волокон, как почтовую посылку. Дромадера валят набок и не менее двенадцати человек хватают его и с оглуши­тельными криками тащат к барке, тогда как двое людей поддерживают его голову над водой. На краю барки животное ожидает другая партия рабочих, которые поднимают его на борт и бросают на дно барки, покрытое толстым слоем пальмовых листьев.

Как только десять или двенадцать верблюдов, уложенных штабелями, заполнят барку, парус поднимают и направляются к пароходу, стоящему на рейде в нескольких километрах от берега. На борт дромадеров доставляют при помощи лебедок. При по­грузке верблюдов на пароход не раз случалось, что животное во время воздушного путешествия выскальзывало из петли и па­дало вниз головой в Красное море. Независимо от того что «корабли пустыни» считаются хорошими пловцами, с борта па­рохода немедленно ныряли в воду туземцы, снимали петлю, привязанную к телу животного, и вскоре снова полным ходом работала лебедка, и погрузка продолжалась как ни в чем не бывало. Не было случая, чтобы при этом погиб верблюд или туземец, хотя море кишело акулами. Таким опасным и прими­тивным способом было погружено на пароход 400 верблюдов. Другая партия должна была пересечь Красное море в араб­ских барках, так как наш пароход не мог подойти, чтобы взять их с места отправки. В мае температура была не менее 35 гра­дусов по Реомюру в тени и чуть-чуть падала ночью, и можно себе представить, какая адская жара царила в трюме парохода, почти целиком построенного из железа. Дни погрузки с их сует­ней и спешной работой были для людей и животных почти не­выносимы. В пути судно обвевает легкий ветерок и животные страдают от жары меньше, к тому же мы установили большие мехи из парусины, подававшие под палубу свежий воздух жи­вотным, с которых градом катился пот.

6 февраля Лоренц телеграфировал мне, что пароход «Мария Менцель», имея на борту 403 дромадеров и 60 туземцев и руко­водителя экспедиции, моего старого сибирского путешествен­ника Вильгельма Григера, вышел в Свакопмунд. В то время как Лоренц гостил у Герси Эгга и с его помощью скупал дрома­деров у дружественных племен и проходящих караванов, я сна­рядил точно таким же образом второй пароход «Генрих Менцель». В общей сложности я снарядил целую флотилию из пяти паро­ходов, которые, выйдя из разных бухт Красного моря, взяли курс на Людериц и Свакопмунд, в обход восточного побережья Африки и мыса Доброй Надежды. Выгрузка этого живого груза сопряжена с большими трудностями, потому что перевозка дро­мадеров на берег со стоящих на рейде далеко от берега парохо­дов должна была производиться на больших лихтерах, которые во время прилива втягивались на сушу канатами.

Вербовка арабов-проводников была также связана с различ­ными инцидентами. Среди туземцев ходили о нас самые неве­роятные слухи, и они боялись наниматься. Лишь благодаря большому авторитету, которым пользовался Менгес в городах и селах побережья, удалось набрать нужное количество людей. Большого труда стоило уяснить туземцам, что от них требует­ся, но еще труднее было заключить с ними условие, которое бы их как-то обязывало. Эти бедуины из независимой Аравии строили самые невероятные предположения о том, что их ожи­дает. Многим внушали, что их повезут в золотые рудники, и там они должны будут провести остаток дней своих под землей. Другие думали, что из них хотят сделать солдат. Наиболее распространенной версией была та, что экспедиция направляет­ся в страну Ньям-Ньям, где живут людоеды, которые съедят несчастных под соусом. К тому же все пришедшие вербоваться были в лохмотьях. Прежде всего их надо было одеть и дать им задаток, что и было сделано. К чести арабов нужно сказать, что все нанятые нами точно явились к отходу парохода — ник­то не убежал в новом костюме и с задатком. Напротив, в от­крытом море мы часто обнаруживали на пароходе безбилетных темнокожих пассажиров, которые таким путем пытались искать свое счастье.

Хотя дромадеры здесь и встречаются огромными стадами, нельзя сказать, чтобы туземцы их особенно охотно предлагали.

По количеству предложений было, пожалуй, достаточно, од­нако далеко не всегда предлагаемые нам дромадеры подходили по качеству. Восточноафриканские туземцы исходят из того, что европейцы ничего не понимают в дромадерах, в чем они несомненно правы. Со всей восточной цветистостью расхвали­вают они свой живой товар, стараясь подсунуть негодных жи­вотных, и моим переводчикам и доверенным приходилось с боль­шим трудом отбирать хороших верховых дромадеров. Их не­хватка объясняется огромными потерями в последних африканских войнах. Примерно шестьдесят-семьдесят тысяч дромаде­ров погибло в походах англичан против махдистских войск. Итальянская кампания против абиссинцев и суданцев стоила жизни тридцати тысячам дромадеров и столько же их погибло во время военной экспедиции против «муллы» (Мулла, которого англичане называли «бешеный мулла», поднял вос­стание и вел долголетнюю борьбу против колониального угнетения в Британ­ском Сомали) в Сомали.

Как бы ни был неприхотлив дромадер, все же он имеет один недостаток — он подвержен накожным болезням и сильно стра­дает от разных кожных паразитов. Моим людям была дана инструкция — всю дорогу мыть и регулярно дезинфицировать животных. При этом было израсходовано немало гектолитров креолина и много центнеров мыла. Каждая такая чистка, кото­рая на суше обычно производилась на базарных площадях, превращалась в настоящую комедию. Кругом плотный круг галдящих и смеющихся зрителей. В середине — наши люди, с криками и бранью моющие упрямых дромадеров, рев которых превосходит гам восточных базаров. При чистке пользовались насосами, а затем животных обмывали в море. В конце концов наши люди так навострились в этом деле, что за день успевали обработать по сто животных, причем на их долю выпадали пинки и укусы, которыми их щедро награждали неохотно подвергав­шиеся этой процедуре дромадеры.

Ровно через 192 дня после первого моего разговора в Управ­лении колоний в Берлине мой сын Лоренц передал военному приемщику последний транспорт из двух тысяч заказанных нам дромадеров. Перевозка животных прошла очень удачно — по­тери от палящего зноя на Красном море и бурь у мыса Доброй Надежды составляли даже меньше предусмотренных нами пяти процентов; к тому же потери отчасти компенсировались рожде­нием 20 молодых животных. Среди этой партии верблюдов были чистокровные беговые дромадеры, за которыми мои люди ухажи­вали с опасностью для жизни: арабы крайне ревниво относятся к этому, ибо считают их разведение своей монополией.

Выполнение столь грандиозного заказа требовало большого финансового напряжения. Я упомяну лишь о двух небольших побочных статьях расхода. Одни только седла обошлись в семь­десят тысяч марок, а необходимые телеграфные расходы состави­ли кругленькую сумму в двадцать тысяч марок.