1 год назад
Нету коментариев

Если верить нашему веселому философу Вильгельму Бушу, ловля обезьян происходит чрезвычайно просто. Читатель юмори­стических журналов найдет там много хорошо иллюстрирован­ных рецептов, как можно при помощи соли, намазанных клеем башмаков или быстро завязанного узлом хвоста поймать угрю­мого льва или резвую обезьянку. К сожалению, мои охотники не могли добиться успешных результатов, применяя рекомендо­ванные юмористами испытанные домашние средства. Поэтому я лучше расскажу вам, как наш друг Абдалла Окутт из племени базас ходил с моими охотниками за павианами. Этот старый ловец страусов явился к нам тотчас по прибытии экспедиции на нашу Нубийскую станцию на берегу реки Гаш у подножья горы Саханей.

Под скалой, как серебро, блестит русло высохшей Гаш, ко­торое лишь несколько месяцев — в период дождей — наполня­ется водой, в остальное же время года представляет собой огром­ную песчаную равнину ослепительной белизны. Кое-где по­падаются естественные углубления, наполненные водой, из кото­рых пьют обезьяны. Целый день доносились к нам обезьяньи споры и ссоры, продолжавшиеся даже ночью. Целые семьи обезьян или, если хотите, целые гаремные хозяйства, восседали на скалах, тихо бурча, всегда настороже, опасаясь своего злей­шего врага — неслышно крадущегося леопарда.

Берегитесь, бедные обезьяны! К вам приближается мастер своего дела Абдалла Окутт, который за хороший бакшиш всегда готов доставить нам несколько больших бурых павианов (Суnоcephalus doguera). Все что требовалось охотнику для этой цели — это несколько топоров, веревки и помощь. Все водяные ямы Гаш немедленно заваливаются колючим терновником, и па­вианы вынуждены ходить на водопой туда же, куда ходят и наши домашние животные.

Обезьяны не стесняясь приняли наше предложение, быстро привыкли к нашему соседству и настолько осмелели, что стали утолять жажду вместе с нашими животными, всего лишь в пяти­десяти шагах от нас. Чтобы сделать обезьян еще доверчивее, вблизи водоема разбрасывали дурру (Дурра — род проса, важнейший продукт питания африканцев), которую с жадностью подбирали крупные павианы, не подпуская к ней более слабых своих товарищей.

Пока мы таким образом проявляли к обезьянам лицемер­ное дружелюбие, готовились и западни. Не следует думать, что они представляли собой какие-либо сложные аппараты. Это были просто большие корзины, сплетенные из прутьев и обвя­занные веревками. Они прозрачны, как клетки, и по внешнему виду напоминают остроконечные крыши туземных хижин. Эти солидные по весу прутяные клетки наши люди устанавливали около водоема, куда обезьяны ходили пить. Их ставили основа­нием вниз, приподняв одну сторону и подперев другую толстой дубиной. Но к ловле еще не приступают, а продолжают зама­нивать обезьян. Дурру теперь не разбрасывают более на песке, а насыпают ее в западню. Только когда животные спокойно шли в западню брать приготовленную для них пищу, Абдалла начинал действовать.

В темноте африканской ночи он привязывает длинную ве­ревку к дубине, поддерживающей дверь западни, и вот насту­пает трагедия. Нестерпимо жжет полуденное солнце, и стадо страдающих от жажды павианов устремляется на водопой. Не­сколько наиболее сильных самцов бросаются на приманку — насыпанную в корзине дурру… и дергают за веревку. Дверь западни падает вниз, и флибустьеры пойманы. Последующая сцена необычайно комична, почти драматична, и не поддается никакому описанию. С минуту пленники находятся в каком-то оцепенении, в глазах их светится ужас. Напрасно ищут они выхода, вертясь как волчки. Остальное стадо, не менее поражен­ное случившимся, в первый момент обращается в бегство. Однако вскоре оно возвращается обратно и старается криками и оглу­шительным ревом побудить своих пойманных товарищей выр­ваться любыми средствами. Наиболее смелые подскакивают к самой западне и ведут оживленную беседу с запертыми в ней обезьянами. Охотники, конечно, не допускают возможности ос­вобождения пленников. Как только дверь западни закрылась, они спешат выйти из своего укрытия, и теперь начинается са­мая трудная часть дела, извлечение из клетки пойманных па­вианов, которые обладают огромной физической силой и могут опасно кусаться. Каждый охотник вооружен длинным колом с раздвоенными концами, вроде вил, называемым в Африке «шеба». Его пропускают через плетенку и стараются зацепить им шею обезьяны и пригнуть ее к земле. Когда это удается сделать, клетку поднимают и каждого пленника связывают ве­ревками, сплетенными из пальмовых волокон. Для большей безопасности этими веревками завязывают обезьяне рот и затем плотно завертывают ее в холст, так что бедный павиан выгля­дит, как приготовленная к копчению колбаса. Пакет вешают на жердь, и двое наших негров с радостью несут добычу на станцию.

Большие обезьяны имеют крепкие нервы, и в этом нет ничего удивительного, они ведь не курят, не пьют, не работают и живут всегда на свежем воздухе. Спустя несколько дней отдыха живот­ные совершенно оправляются от пережитого, и их врожденная наглость берет верх. Яростно бросаются они на всякого, кто даже издали приближается к клетке. Этих больших обезьян, лишенных падишахского достоинства, приходится держать от­дельно, так как они задиристы и невыносимы в обществе. Если держать их вместе, то немедленно начинаются жестокие драки, часто кончающиеся смертью более слабых. Даже самки, которых им дают для общества, околевают с голоду, потому что нега­лантный паша сам пожирает весь корм. Эта прожорливость, столь ярко выраженная у павианов, является как раз причиной того, что легче всего ловить наиболее сильных обезьян. Никому из своих подданных такой тиран не разрешает следовать в по­добных случаях за собой в ловушку и лишь своей фаворитке позволяет он робко подбирать за ним остатки.

Менгес, который руководил многими подобными обезьяньими станциями и сообщениям которого я здесь следую, сделал много интересных наблюдений. Так, молодая самка с большим шра­мом на носу, в качестве особой приметы, была поймана трижды и каждый раз, конечно, в обществе другого повелителя. Охот­ники, наконец, стали приветствовать «Зитт» (жену) как старую знакомую. При третьей встрече Абдалла потерял всю свою муж­скую галантность: он вытянул эту даму на память ударом бича из гиппопотамовой кожи и отпустил ее с серьезным предупреж­дением. Я не знаю, можно ли из этого примера сделать заклю­чение о недостатке ума у павианов. Во всяком случае молодая дама, видимо, пользовалась большим успехом в обезьяньем кру­гу, так как ее, вдову, уже дважды избирал своей возлюблен­ной новый паша. Она должна была следовать за ним, и кто наб­людал за обезьянами, тот знает, как рабски покорны своим строгим господам самки у обезьян. Непослушание жестоко на­казывается. Пошел повелитель в западню,— жена должна сле­довать за ним.

Хотя ловля павианов имеет и свою комическую сторону, но для охотника она вовсе не весела и не безопасна. Без нужды даже самый сильный павиан никогда не нападает на человека, однако иметь дело с только что пойманными животными весьма опасно. Их крепкие зубы могут потягаться по силе с зубами леопарда, и, кроме того, они обладают большой физической си­лой. Серьезные ранения охотников обычное явление. Базасы, глубокоуважаемым отпрыском которых является наш Абдалла, мало думают об опасности, и павиан занимает видное место в их меню. За восемь дней охотник поймал нам двадцать два больших самца, которых часто посещали их собратья. После полуденно­го водопоя целые стада павианов направлялись к Зерибе, вле­зали на пальмы и кричали нашим пленникам непонятные слова, на что те отвечали жалобными звуками. Под конец беседа прев­ращалась в душераздирающий концерт. Однажды один из таких сочувствующих перепрыгнул через колючую ограду лагеря и побежал к одной из клеток, в которой, быть может, сидел его брат, отец или дядя. Наши охотники-туземцы быстро выгнали смельчака вон, тогда как «зрители», сидевшие на деревьях, в ответ на эту невежливость подняли оглушительный рев.

Иногда место ловли обезьян превращается в поле сраже­ния, особенно когда предпринимается экспедиция за крупными серебристо-серыми гамадрилами. Эта порода очень агрессивна, а так как гамадрилы ходят всегда большими толпами, то они очень опасны. Эрнст Вахе, один их моих молодых агентов, рас­сказывал о побоище гамадрил в Абиссинии, в котором принимали участие почти три тысячи обезьян. Уже сам способ ведения ими сражения внушает ужас. Они ерошат гриву, стучат зубами и яростно бьют руками и ногами по земле. Затем они близко под­ходят к противнику и вызывают его на единоборство.

Ловля этих обезьян происходит примерно тем же способом, который описан выше. Только западню делают из глубоко вко­панных в землю жердей, тесно переплетенных колючими ветка­ми мимозы. Такой домик, круглый или овальный, длиной в шесть, а шириной в четыре метра, имеет с двух сторон двери, причем веревка, пропущенная через верх западни, протянута к месту, где спрятался охотник. Большая армия обезьян, живущая среди скал, распадается на более мелкие отряды, имеющие своих пред­водителей. Когда группа гамадрил подходит к западне, предво­дитель остается на страже у ее входа, пока любимые жены и молодежь не наедятся досыта. Когда предводитель сам идет в западню, то его сменяет другая обезьяна. Но задняя дверь открыта и не охраняется. Через нее в западню набирается мас­са обезьян, так что она быстро наполняется. Вдруг из тысячи глоток раздается оглушительный рев, начинается неописуемая суматоха — обе двери закрылись!

Как рассказывает Вахе, целая армия гамадрил — около трех тысяч — бросилась на немногочисленных охотников. Послед­ние защищались винтовками и дубинками, но, несмотря на храб­рость, вынуждены были спасаться бегством. Победители овладели полем сражения, открыли западню и выпустили пойманных на свободу. Во время борьбы можно было наблюдать поистине трога­тельные сцены. Маленькая обезьянка, оглушенная ударом ду­бинки, лежала на земле. Ее смело схватил большой самец и сквозь строй врагов унес в кусты. Молодая мать с детенышем на спине взяла к себе еще другого ребенка, мать которого была застрелена. В обезьяньем стаде строгость и суровая дисциплина еще более развиты, чем вошедшая в поговорку любовь. Предводители вос­питывают своих подданных со свирепой бесцеремонностью, а часто и с садистской жестокостью.

Однако поражения охотников, подобные описанному, слу­чаются редко. Туземцы ловят иногда обезьян на травле, когда они спускаются в долину, чтобы на полях вблизи поселений полакомиться дуррой. Добычей охотников при преследовании становится быстро устающий молодняк и матери со своими де­тенышами.

Эти рассказы про обезьян уже наглядно показывают, что торговля зверями, как никакое другое торговое предприятие, должна в широком масштабе иметь дело с практической геогра­фией. Сфера ее деятельности — весь земной шар. В африканских девственных лесах, в джунглях Индии, в далекой сибирской тайге и ледяных пустынях Арктики — повсюду должны быть наши разведчики. За ними следом идут путешественники и охот­ники с местными вспомогательными силами. Торговцы зверями должны действовать совсем иначе, нежели охотники, так как вынуждены ловить зверей живьем и доставлять их в неприкос­новенном виде. Из глубины далеких нецивилизованных стран через степи и пустыни движутся многие караваны животных, каждый километр малоисследованного пути должен быть заво­еван с большим трудом и часто оплачен немалыми потерями.

В течение многих лет настоящим раем животных считался египетский Судан. Один из его лучших знатоков, мой старый друг Иосиф Менгес, неоднократно странствовал по всей север­ной части Абиссинии, которая тянется от Массауа до верховьев Голубого Нила. Из богатого животного мира, населяющего это пространство, можно назвать: африканского слона, черного но­сорога, гиппопотама, жирафа, льва, леопарда и гепарда, пятни­стую и полосатую гиену, гиеновидную собаку, медоеда, земля­ного волка, дикого осла, кафрского буйвола, многочислен­ные виды антилопы, водяных козлов, кустарниковых козлов, нильгау, гну, арабских газелей, карликовых антилоп, бородавоч­ника, земляную свинью, дикобраза, собакоголового павиана, павиана с епанчой и многие другие породы обезьян. Не менее богато и птичье царство. Здесь водится быстроногий страус, марабу, африканский орел-крикуша, различные хищники и все­возможные виды диких кур. Крокодилы, змеи и прочие животные дополняют бесконечный ряд охотничьей дичи.

Это царство животных, среди которого находятся и гиганты животного мира, еще в классической древности привлекало внимание жителей Европы — представители индийского и вообще азиатского животного мира тогда реже попадали на европей­ский рынок, поскольку путь вокруг Африки был слишком труден.

Эти столь богатые всякого рода дичью области населены далеко не охотниками. Наоборот, большая часть местных жите­лей — это земледельцы, которые занимаются побочно торгов­лей и ремеслом в немногочисленных городах страны, или же ко­чевники, странствующие со своими стадами с одного пастбища на другое и возящие с собой на верблюдах примитивные палат­ки и небогатый домашний скарб. Среди населяющих Судан на­родностей наиболее могущественны: джалины, шукури, дабайна, хамран, бени-амер, марса, хабаб, халенга, хабендо, а также славящиеся своими верблюдами абабдех-бишарин и такрури. Эти последние — перекочевавшие из Дарфура негры-магометане. Они, как и все другие нубийские племена, последователи про­рока и нас всегда встречали гостеприимно. В городах и базарных селениях страны, таких, как Кассала, где даже есть телеграф, Гедареф, Дога, Галлабат, можно встретить удивительно искус­ных туземных кустарей-ремесленников, которые при помощи самых примитивных инструментов изготовляют для продажи щиты из слоновой и буйволовой кожи, копья, мечи, ножи и седла для лошадей и верблюдов. Среди изготовленных ими чепра­ков иногда попадаются подлинные шедевры. Наряду с этим можно найти удивительные золотые и серебряные вещи, а также филигранной работы кольца для рук и ног.

Дважды в день вкушает нубиец свою «лухме» — националь­ное блюдо, которое он ест с молоком или с «меллах». Лухме — это нечто вроде каши из зерен дурры. Рабыня, которую дер­жит каждая «порядочная» семья, растирает зерна на камне в муку, засыпает ее в горячую воду и варит, пока не получится густая каша. Мясное кушанье меллах подается здесь как соус, т. е. все наоборот. Это кушанье приготовляют из сушеного на солнце мяса, смолотого в порошок, с маслом и сухими травами, которые называются по-арабски «века». Все это тщательно пере­мешивается и варится с солью и красным перцем. Этим соусом затем поливают лухме, которое перекладывают в деревянную чашку и ставят на землю. Члены семьи и гости садятся на корточ­ках кругом чаши и с набожным «Бисмилла», что значит «с бо­гом», начинают есть. Как в старые библейские времена, каждый зачерпывает чисто вымытой рукой из чашки, делает клецку, макает ее в соус и несет в рот. Это продолжается до тех пор, пока чаша не опустеет или все не насытятся. После этого начинается забавная для нас, жителей Запада, процедура. Обычай требует, чтобы каждый насытившийся из уважения к хозяину дома обя­зательно рыгнул. Каждой отрыжке сопутствует громкое тор­жественное «Эль-Хамдулилла», что значит «благодарение богу».

В особо торжественных случаях, вроде свадьбы или другого семейного праздника, режут вола и тут же на месте его съедают. Сало немедленно используется для смазывания волос. Просто невероятно, с какой быстротой здесь убивают животное, раз­делывают тушу, режут ее на куски, поджаривают на углях и съедают. Еще более невероятно представить себе то огромное коли­чество мяса, которое съедает каждый в отдельности. С буйволом или жирафом на охоте недолго церемонятся. Тотчас же устраива­ется пир горой, и вскоре от животного остаются только кожа да кости. Я припоминаю одну охоту на бегемота близ Атбары (Атбара — правый приток Нила, протяженностью 1120 километров, берет начало на Абиссинском нагорье), когда несколько сот туземцев проглотили за два часа убитое животное, весившее около 5000 фунтов (2500 килограммов). Стае хищников, прибежавшей на место убоя, достались одни только кости.

Наиболее почтенными среди охотников считаются охотники с мечом, или «агагир» (множественное число от «агар» — охот­ник с мечом), которые не без основания считают себя «аристокра­тией» своего племени, так как практикуемый ими род охоты требует смелости, ловкости и уменья. Верхом на лошадях они следуют за дичью и остро отточенным мечом поражают ее под лопатку или в ахиллесову жилу задней ноги. Охотничьи лоша­ди — абиссинской породы — маленькие, но сильные и горячие животные. Подобная охота требует большой ловкости от всад­ника. Она становится особенно опасной, когда дело касается ценных дорогих животных: кафрского буйвола, носорога, льва или слона. Хотя в таких случаях в охоте участвует от двух до четырех охотников с мечами, но бывает и так, что пресле­дователи легко превращаются в преследуемых.

Охоту на слонов ведут только самые опытные охотники, которые хорошо ездят верхом, тесно связаны между собой дли­тельной дружбой и в случае опасности могут постоять друг за друга. Если стадо слонов встретится в благоприятном месте, то охотники стараются отделить от стада слона, обладающего наилучшими клыками. Слон, умудренный тысячелетним пресле­дованием, стал не только осторожен, но даже пуглив и обращает­ся в бегство, если есть хоть малейшая к тому возможность. Если же его окружают, то он немедленно переходит в нападе­ние. С яростным трубным ревом, пугающим лошадей и делаю­щим их непослушными, он бросается на охотников, которые теперь сами обращаются в бегство. Объектом атаки слон обычно избирает светлых лошадей, особенно сивых, которые раньше других привлекают его внимание, поскольку он не обладает очень хорошим зрением. Поэтому один из охотников скачет на сивом жеребце, привлекая внимание слона и заставляя его гнаться за собой по пятам. Остальные охотники устремляются за слоном, превращая, таким образом, преследователя в пресле­дуемого. Когда же один из преследующих охотников оказывает­ся от слона примерно в десяти шагах, он быстро соскакивает с лошади, и в тот момент, когда слон ставит на землю свою ногу, меч взвивается в воздух и охотник обеими руками вонзает острый клинок в ахиллесову жилу животного, которое моментально начинает хромать на пораженную ногу. Раненый слон тут же поворачивается к своему коварному врагу, но в этот момент соскакивает первый охотник с лошади, осторожно подходит к слону и сильным ударом меча перерезает жилу на другой ноге. Сильное животное становится совершенно беспомощным. Если удары были достаточно сильны, то перерезанными оказываются и главные артерии, тогда животное исходит кровью и умирает. Если у охотников есть с собой ружья, то поверженного гиганта пристреливают и выламывают ценные клыки. Затем кусками снимают кожу, которая очень ценится как материал для изго­товления щитов, ножен для мечей и обвязки примитивных плу­гов. Если лагерь кочевников расположен неподалеку, то все его население спешит на место боя, чтобы забрать тушу слона. Мясо режут длинными ломтями и сушат на солнце, оно стано­вится чем-то вроде южноамериканского «черка» и хранится про запас до наступления дождей.

Для европейцев, вооруженных современными ружьями, охота на большого зверя давно уже перестала быть страшной. Другое дело борьба местных жителей с крупнейшими представителями животного царства. Оружие охотника-туземца гораздо примитив­нее того, чем располагает для своей защиты крупное животное, например слон. Подобная охота, похожая скорее на едино­борство, требует от охотника находчивости, ловкости и боль­шого мужества. Суданцы утверждают, что ни один порядочный охотник на слонов никогда не умирает в кругу своей семьи, а рано или поздно кончает свою жизнь на клыках или под нога­ми преследуемого слона. Аналогично происходит охота на буй­волов и носорогов. Даже на льва, исконного врага его стад, охотник хамрана смело идет с мечом в руке. Можно было бы описать еще и других охотников, до бедуинов включительно, искушенных в ловле страусов и приезжающих в Судан на гас­троли, или европейцев-спортсменов, но я не хочу здесь говорить только об охоте и еще менее о массовом убое животных, а хочу после краткого описания животных и людей этой страны рас­сказать о ловле животных.

Утреннее пробуждение на Гагенбекской охотничьей станции на реке Атбара. Легкий ветерок колышет степные травы. В ярком блеске стоящего в зените африканского солнца видны освещенные его лучами деревья. В прибрежных зарослях трост­ника клекочут неисчислимые стаи птиц — от исполинского ма­рабу до миниатюрной ласточки, парящей над водой. Жара уси­ливается, и мириады насекомых кружатся в воздухе. Царит оживление и на нашей станции, расположенной на берегу реки8 В обширной зерибе, окруженной частоколом из бревен, един­ственный выход из которого загорожен плетенкой из колючек, возвышаются соломенные хижины европейцев и их черных слуг, стойла и сараи для пойманных животных и несколько сарайчи­ков для хозяйственных и съестных припасов.

Давно потушены костры, зажигаемые на ночь в разных ме­стах зерибы для устрашения диких зверей. Вчера, когда при­были охотники Гагенбека, все наполнилось радостью и весель­ем. Старых друзей приветствовали белые, знакомые с местным наречием, и по обычаю страны обменялись подарками. Белые получили богатые подарки в виде жирных овец, кур, яиц, ме­да, сухой баранины, больших кувшинов с пивом из дурры и ме­довым вином. Европейцы со своей стороны тоже не скупились. Они подарили своим темнокожим друзьям массу высоко ценимых ими европейских мелочей. По этому случаю на Гагенбекской станции состоялся большой праздник — праздник радости и гостеприимства. Сначала было подано угощение, причем боль­шая часть съедобных подарков была съедена самими подаривши­ми. Затем под звуки барабана и устрашающие возгласы танцу­ющих были исполнены военные танцы мужчин, а также танцы миловидных женщин и девушек, сопровождаемые хлопанием в ла­доши присутствующих и монотонным ритмичным боем барабана. Главным «номером» программы праздника являлось соревнова­ние в беге на быстроходных дромадерах, которое продолжает­ся до поздней ночи при свете лагерных костров.

Сегодня же вступает в свои права «дело». Рыбаки приготов­ляют под открытым небом завтрак. Туземцы предлагают свои услуги в качестве охотников и погонщиков. Обсуждаются мар­шруты охоты, даются инструкции, проверяется снаряжение охотников. Заново набивают седельные подушки, точат тяже­лые мечи, в то время как рыбаки наполняют мешки мукой дурры, а бурдюки водой. Когда охотничья экспедиция выезжает, за ней следует несколько верблюдов, нагруженных провиантом и водой, а также стадо коз, которые должны снабжать молоком пойманных животных. Охота происходит так же, как и у туземцев, т. е. так, как я описывал ее уже выше. На жирафов и антилоп и даже буйволов охота вполне безопасна, так как они большей частью, спасаясь от охотников, бросают детенышей на произ­вол судьбы, но нередко, чтобы овладеть молодым животным, при­ходится, к сожалению, убивать старых. Когда самка возвра­щается на крик своего детеныша и начинает защищать его, сражаясь с охотником не на жизнь, а на смерть, убийство ее становится печальной необходимостью.

Таким способом, путем преследования и отделения от стада, были пойманы первые жирафы в Кордофане (Провинция в Судане) в 1826 году. В больших масштабах такая охота началась с тех пор, когда из­вестный уже читателю Казанова завербовал себе в помощники охотников с мечами из така и при их содействии поймал первых африканских слонов. В семидесятых годах мы сами поймали 33 жирафов, 10 слонов, 13 антилоп, 4 львов, 5 леопардов, 7 гиен, 6 других мелких хищников, большое количество обезьян, страу­сов и всевозможных редких птиц. Кроме того, много бегемотов, изловил мой брат Дитрих, к сожалению безвременно погибший в 1874 году в Занзибаре от лихорадки.

Ценными помощниками были для нас очень ловкие охотники из племени такрури, специальностью которых является охота капканами. Не менее ценные услуги при ловле бегемотов и кро­кодилов оказывали нам «гавати» — опытные водные охотники и смелые, превосходные пловцы. Животных они поражают гар­пунами прямо в воде. Для ловли молодых бегемотов пользуются также гарпунами, но особого устройства, которые глубоко не проникают, так что причиняемые ими раны быстро зажи­вают. По крайней мере три четверти привезенных ранее в Европу бегемотов были пойманы таким именно образом. Я с глубокой благодарностью вспоминаю этих темнокожих сынов Африки, оказавших столько ценных услуг моим ловцам и агентам.

В процессе организации выставок народностей я познако­мился со многими храбрыми охотниками, которые согласно сво­им понятиям видели во мне своеобразного вождя посылаемых мною «воинов». По их мнению, мне, однако, недоставало пред­ставительности, потому что я имел только одну «биби» (жену), тогда как туземные вожди обладали внушительным гаремом и еще большим количеством детей. Особенно длительная дружба связывала меня с сомалийским вождем Герси Эгга, который уже знаком читателю по выставкам народностей. Он оказал мне позднее большую помощь при перевозке в Европу крупнейшего транспорта дромадеров в две тысячи голов.

Но вернемся к нашей охотничьей станции на реке Атбара. Приближается день расставания. Все стойла и двор переполнены пойманными животными. Если бы многие из них не находились в клетках и ящиках, то вся местность походила бы на крохот­ный рай. Прикованные цепями к деревьям стоят молодые слоны, гиппопотамы, жирафы, буйволы. Маленькие львята играют в траве, а через них грациозно перепрыгивает мартышка. В при­митивных деревянных клетках хрюкают свиньи, рычат лео­парды, гримасничают обезьяны, кричат попугаи. По двору важ­но выступают страусы и марабу. Только наши черные друзья подавлены, потому что уезжают люди Гагенбека.

Но вот все, наконец, готово к отъезду. И начинается — более тяжелое, чем сама охота,— долгий марш от ловецкой стан­ции к погрузочной пристани на Красном море. Несколько сот тяжело нагруженных дромадеров открывают шествие пестрого каравана, а за ними следуют 150 других животных, за которы­ми движется стадо коз — наша походная молочная ферма.

Взошла луна и заливает своими серебряными лучами за­стывшую песчаную пустыню. Днем здесь очень жарко, и потому караваны движутся ночью до рассвета. Кругом царит безмолвная тишина, изредка нарушаемая хриплым хохотом гиены. Подобно змее, извивается наш караван по однотонным склонам песчаных дюн, серебристые гребни которых мерцают в отблеске звезд. Размеренным шагом выступают друг за другом дромадеры со своим качающимся грузом, а между ними — фантастическое зрелище! — идут страусы, жирафы, слоны и буйволы, причудливые тени которых, словно немые спутники, ложатся рядом с ними на светлом блестящем песке. Поскрипывание кожаной сбруи, фыркание животных, приглушенные крики погонщиков — вот единственные звуки, которые можно уловить в этой безмол­вной ночной пустыне. А над ней от горизонта к горизонту рас­стилается сияющий звездный небосвод Африки! Прибрежные об­ласти Красного моря издревле славятся своей жарой — летом термометр почти всегда показывает 45 градусов в тени, даже на­ступающее ночью охлаждение едва заметно. Злейшими врагами, препятствующими движению каравана вперед, являются, таким образом, жара и недостаток воды. Во время остановок карава­на погонщики занимаются охотой, чтобы пополнить запасы про­довольствия. Но главное — это вода, от нее зависит жизнь всех участников каравана — людей и животных.

Караван движется с такой скоростью, какую позволяет раз­меренный шаг животных. Идут несколько часов подряд, затем делают привал. Животных кормят и поят и снова идут вперед до утра.

Больших животных ведут туземцы: жирафа — трое, слона — двое или четверо, антилопу и больших страусов — также двое.

В середине каравана тяжелой поступью движется группа дромадеров, запряженных попарно. Между животными висит громадный ящик, перевязанный ремнями из сыромятной кожи — клетка с молодыми бегемотами. Через вьючные седла обоих верблюдов перекинуты толстые жерди, на которых и висит эта тяжелая ноша, весящая по крайней мере 300 килограммов. Для купания бегемота дромадеры везут воду, необходимую для ванны, которую устраивают бегемоту на каждом привале из сшитых вместе воловьих шкур. Час спустя после восхода солн­ца караван располагается на привал под скудной сенью мимоз или акаций или под искусственным прикрытием из растянутых цыновок. Часто случается, что немногочисленные водоемы, раз­бросанные в пустыне на сотни километров, занимают чужие кочевники. Возникает спор, и дикие сыны пустыни уже хватают­ся за оружие, но тут предводитель каравана обыкновенно ула­живает дело при помощи «бакшиша» — в виде высокоценимых кочевниками нескольких австрийских талеров. Драгоценная вла­га часто представляет собой какую-то страшную жижу, тем не менее ею наполняют бурдюки. В этих продолжающихся три-четыре дня до ближайшего оазиса маршах не менее 30-40 дрома­деров занято только тем, что везут для каравана воду.

Несмотря на самый тщательный уход, много животных из каравана по дороге гибнет. Даже привычные к жаре павианы-самцы нередко умирают от солнечного удара. Порой, однако, бывает, что заботы о благополучии животных и людей наруша­ются каким-нибудь забавным приключением. Однажды веселый случай произошел при переходе каравана через одну долину, на севере Абиссинии. Когда караван незадолго до захода солнца остановился на водопой, он столкнулся с большим стадом епан­човых павианов, которые вскоре заметили своих пойманных то­варищей и с приветственным ревом окружили их. Когда кара­ван снова тронулся в путь, павианы сопровождали нас еще с полчаса, оживленно перекликаясь со своими заключенными в клетки соплеменниками. Время от времени какой-нибудь наи­более смелый павиан подскакивал примерно на двадцать шагов к болтающейся на спине дромадера клетке, становился на вы­ступ скалы и начинал яростную беседу. Возможно, он советовал пленнику разломать свою клетку! Но все же храбрые борцы за свободу должны были ретироваться под градом камней наших погонщиков верблюдов.

Наконец, после 35—40 дней пути караван, или, вернее, то, что от него оставалось, прибыл в один из портов на побережье Красного моря, откуда животных переправляли в Суэц. В Суэ­це ценный груз берут на борт пароходы, следующие из Индии или Восточной Азии в Гамбург. Транспорт животных можно отправить и по железной дороге в Александрию, а оттуда в любой порт на Средиземном море: Триест, Геную или Марсель. После дальнейших утомительных перевозок по железным доро­гам животные, наконец, прибывают в Гамбург, где и обретают заслуженный покой. Со дня отъезда из Атбары или Гаша (Гаш — правый приток Атбары) проходит почти три месяца, пока эмигранты из девственных африканских лесов снова попадут в «упорядоченные условия жизни».

Наш суданский животный «рай» был почти пятнадцать лет закрыт и врата его оберегал ангел с огненным мечом — Абдул­лахи Калифат эль Махди, преемник пророка.

Когда лорд Герберт Китченер в 1896 году появился со сво­ими войсками у Омдурмана и подавил восстание махдистов, в городе еще раздавались глухие звуки барабанов Калифа. Он не стал дожидаться вторжения победителя и бежал в горы Кордофана, где еще некоторое время держался, а затем был убит в бою. В войсках, вошедших с Китченером в Омдурман, находился также и Слатин-паша, храбрый австриец, бывший губернатор одной из провинций и раб калифа. В течение десяти лет он должен был с бритым затылком и босыми ногами бегать рядом с лошадью тирана. Владычество Махди, возникшее подобно фа­та-моргана, так же быстро исчезло — отрывок средневековой романтической истории в нашу эпоху, романтики, которая, к сожалению, привела к обезлюдению Судана. Я потерял свою резиденцию в Кассала, а мой агент Кон был растерзан фанати­ками. Постепенно была восстановлена нормальная жизнь. В областях, имеющих к нам отношение, многое изменилось к худ­шему. Богатый животный мир, который мои агенты встречали до махдистского восстания, сильно поредел — осталось не более одной десятой доли той дичи, которая водилась там в преж­нее время. Слоны попадаются теперь лишь небольшими группа­ми, носороги почти полностью истреблены, жираф к северу от Такказе стал редким животным, а столь многочисленные прежде антилопы совсем исчезли из многих областей, тысячи же буй­волов стали жертвой чумы.

В этом печальном опустошении животного мира повинны махдистские войны, давшие в руки местных племен современное оружие. Целые воинские отряды, особенно арабы племени багара с Белого Нила, такие же знаменитые охотники, как и восточносуданские охотники с мечами, стали безжалостно истреб­лять диких животных. Началась жестокая борьба за мясо, и большое количество ценных животных пало жертвой массового убийства. Соседи суданцев, абиссинцы, также бросились на охоту, причем как деловые люди они занялись истреблением слонов, от которых наряду с мясом получали драгоценную сло­новую кость. Князь пограничной провинции Эрмето со своим войском, устроив облаву, уложил только в один день 56 слонов. Это было форменное сражение с потерями с обеих сторон, так как двадцать абиссинских воинов полегли на месте побоища, убитые большей частью шальными пулями своих товарищей.

В Абиссинии, где жизнь человека ценилась невысоко и все дикие животные считались царской собственностью, охота вооб­ще проводилась в широких масштабах. Один из моих агентов однажды участвовал в подобной охоте на зебр, предназначен­ных для меня. В охоте принимало участие не менее двух тысяч солдат, которые загнали стадо зебр в высохшее песчаное ложе реки, окруженное крутыми утесами. По знаку их командиров разыгралась поистине варварская сцена. Тысячи солдат с ве­ревками в руках бросились в гущу разъяренных зебр. Спустя несколько часов животные, уступив численности, были побеж­дены и перевязаны веревками, но не обошлось без потерь — тридцать три солдата были убиты или тяжело ранены. Как цар­скую собственность зебр отвели в хижины туземцев. Через не­сколько дней зебры настолько успокоились, что их без особых предосторожностей можно было увести. Это были зебры Греви, замечательные животные, обладающие превосходным характе­ром, которых при хорошем обращении легко приручить. Гораздо труднее поддается приручению более дикая порода — зебра Килиманджаро, которая по упрямству более походит на осла (Здесь у Гагенбека допущена существенная ошибка: горная зебра, образующая особый вид, населяет Южную Африку. Она действительно при­ручается хуже, чем зебра Греви, но на горе Килиманджаро ее нет — она встречается значительно южнее). Когда после поражения махдистского восстания мои агенты вновь появились в Судане, они нашли наших старых друзей и помощников из местных жителей совсем в других условиях. Некоторые племена совсем исчезли или были почти полностью истреблены. Война, голод, нужда, эпидемические болезни — оспа и холера — привели к тому, что к моменту падения Махди в 1885 году осталось немногим более десяти процентов прежнего населения. Знаменитое гордое племя хамран, которое славилось своими охотниками с мечом, насчитывало всего лишь двадцать человек. Охотников с мечом вообще не осталось ни одного, так что этот благородный рыцарский вид охоты знаком новому по­колению только по рассказам стариков. Повсюду теперь охотят­ся с ружьем. Если приемы охоты остались старые, т. е. у старых животных отбивают молодняк, то совершенно ясно, что жерт­вой дальнобойных ружей падает гораздо больше старых живот­ных, чем раньше, когда охотились при помощи примитивного оружия. Наряду с ружьями при ловле зверей по-прежнему при­меняются западни и ямы. Например, бегемот часто попадается в руки охотника из-за своей привычки пропускать вперед мо­лодежь. Цель такого приема легко отгадать: сзади животное защищает его собственная толстая кожа, а спереди оно может видеть опасность, грозящую молодежи. Самка бегемота так же горячо любит своих детей, как и всякая другая мать. Но когда в девственном лесу, внезапно, без всякой видимой опасности исчезает ее детеныш, она так сильно пугается, что в ужасе убе­гает. Если все идет благополучно, то добыча охотнику обеспе­чена. Однажды после удачной поимки молодого бегемота навстре­чу нашему охотнику вышли сияющие туземцы и весело крикну­ли ему: «Бана кибоко макуфа» (бегемот умер). У бегемота от возбуждения произошел разрыв сердца. Охотнику ничего не оставалось, как ответить «Накула кибоко» (съешьте его). Этого разрешения туземцы и ждали, потому-то они так радовались. Иногда, когда приходится на ночь оставлять животное в яме, появляется чсимба» (лев). Тогда наутро в яме ничего не нахо­дят, кроме кожи да костей.

Если же все идет как следует, то вокруг ямы быстро делают изгородь и через нее опускают вниз петлю, которой захваты­вают животное между грудью и передними ногами. Бегемоты, когда они возбуждены, потеют, выделяя скользкую жидкость, поэтому необходимо пропускать еще петлю между ногами. Когда это сделано, по крайней мере двадцать человек приподнимают животное на несколько сантиметров Затем шесть других людей спрыгивают в яму, связывают животному ноги и завязывают ему пасть, так как с бегемотами шутить нельзя. Они глупы и злы и настолько же агрессивны, насколько сильны. Совсем по-другому ведет себя носорог — если он привыкает к своему над­смотрщику, то следует за караваном, как собака. Когда бегемот уже связан, изгородь ломают, в яму прорывают покатый ход, затем извлекают животное и кладут его на носилки из ветвей и жердей. Теперь начинается трудный путь через девственный лес или болото. Нужно прорубать тропинку для носильщиков, которые идут согнувшись под тяжестью ноши весом около 1200 килограммов. На станции, куда животное доставляют на тузем­ной лодке по реке, его, прежде чем отправить в Европу, при­учают к неволе и пище.

Ловля зверей и экспедиции в чужие страны столь богаты различными приключениями, что мы можем здесь лишь вскользь коснуться их, так как со времени поимки наших первых тюленей до момента написания этих строк прошло шестьдесят лети каж­дый год приносил новые переживания и трагические или забав­ные эпизоды. Бесконечны караваны животных, прибывавшие в Гамбург из всех уголков земного шара — от Гренландии до Огненной Земли.

Да, Огненная Земля! Это там я приобрел» трех Магеллано­вых гусей, уплатив за них десять тысяч марок! В тиши моего рабочего кабинета несколько десятков лет назад я выискал себе новую область — Огненную Землю у южной оконечности Америки. В этнографическом и зоологи­ческом отношении там можно было найти богатую добычу. Мое предположение вско­ре подтвердилось. Опытный путешествен­ник, побывавший во многих странах, отправился через океан в Пунта-Аренас. Отсюда он на парусной лодке объехал острова Огненной Земли и собрал ценную коллекцию предметов обихода местных жителей, стоявших еще на ступени разви­тия людей каменного века. На обратном пути отважного путешественника засти­гла страшная буря, и он отдал приказание патагонскому штурману немедленно пристать к берегу. По какой то причине патагонец отказался выполнить при­казание и путешественнику пришлось пригрозить револьве­ром, чтобы добиться его исполнения. Высадившись на землю он сумел спасти свою жизнь, но коллекцию пришлось бросить на произвол судьбы. Когда после длительного и утомительного перехода он через пампасы добрался до Пунта Аренас, ему сообщили печальную весть: парусная лодка утонула вместе с упрямым штурманом. Собранная им в течение нескольких ме­сяцев, ценою стольких трудов, опасностей и денег этнографи­ческая коллекция была потеряна безвозвратно. В конце концов путем долгой и утомительной охоты удалось поймать 28 больших королевских пингвинов и множество гусей, уток, лебедей и раз­ных других птиц. Очень обрадованный, что он вернется не совсем с пустыми руками, путешественник погрузил свой ценный груз на борт парохода «Космос». До Монтевидео все шло отлично. Но через два дня после отплытия из этого порта разыгралась сильная буря, которая за сутки разбила и смыла большое коли­чество груза.

Спустя некоторое время после этого печального происшест­вия я снова сидел за своим рабочим столом и подсчитывал ре­зультаты этой экспедиции на Огненную Землю. Все что мне досталось от нее — это три Магеллановых гуся, обошедшиеся в десять тысяч марок. Дороговато, не правда ли. Эта малень­кая экспедиция, о которой я здесь вспомнил, никак, однако, не может сравниться по трудностям и огромным расходам с большими экспедициями, снаряженными мною в Сибирь и Мон­голию.

Одной из самых интересных экспедиций была снаряженная мною, по почину моего покровителя герцога Бедфорда, в Азию, с целью доставки в Европу живых диких лошадей (лошадь Прже­вальского).

Все прежние попытки, за исключением одной, не увен­чались успехом. Лишь Фальц-Фейну, известному любителю животных и владельцу питомника, удалось вывезти несколько экземпляров этих редких животных из азиатских степей в свое имение Аскания-Нова в Крыму (Гагенбек ошибся: Аскания-Нова расположена не в Крыму, а в Таври­ческих степях. С 1919 года объявлена государственным заповедником пло­щадью в 30 тысяч гектаров. В настоящее время здесь работаем Зональный институт животноводства Министерства сельского хозяйства УССР с зоопар­ком и заповедником при нем). Мы тогда знали еще очень мало о дикой лошади и почти что ничего о том, в каких именно местах ее искать. За трудную задачу выяснить все необходимое, чтобы позднее отправить экспедицию в Монголию, взялись два наиболее опытных моих агента — Вильгельм Григер и Карл Вахе. Отправляя путешественников в дальний путь, я снабдил их крупными денежными суммами и ценными рекомендательными письмами от русского правительства, от китайского посла в Берлине и оказавшимся наиболее действенным — письмом от принца Александра Ольденбургского. Это рекомендательное письмо, адресованное проживавшему тогда в Петербурге высоко­поставленному буддийскому ламе, содержало горячую рекомен­дацию Григера. Лама, доктор Радмай, считался большим знато­ком Монголии и ее народа.

Сначала Григер отправился с транспортом животных к Фальц-Фейну, в Южную Россию, в надежде получить у него некото­рые сведения о дикой лошади. Однако этот любитель животных, с полным правом ревниво оберегающий свои сокровища, отка­зался дать просимые сведения. И лишь окольным путем путе­шественнику удалось узнать, что дикая лошадь водится в окрест­ностях Кобдо, у северных отрогов Алтайских гор. Григер, с добытыми им географическими ориентирами, в радужном наст­роении поехал в Петербург, чтобы отсюда уже отправиться в свой далекий, четырехтысячекилометровый путь во внутрен­нюю Монголию, получив от буддийского ламы необходимые советы.

Советы его действительно оказались очень ценны. Он сооб­щил Григеру, что в Монголии нельзя путешествовать с евро­пейскими деньгами. Ходовой монетой там является род серебря­ного слитка, необходимое количество которых нужно получить на северогерманском плавильном заводе в Гамбурге, так как ту­земцы предпочитают гамбургское «белое» серебро, как они его называют, темному английскому.

Эти серебряные слитки весят около одиннадцати фунтов; при превращении в деньги монголы слегка растапливают их и рубят на мелкие кусочки, которые потом взвешивают на оригинальных латунных весах. Другим важным продуктом обмена является прессованный кирпичный чай. Это совершенно особенный китай­ский чай, который в свежем виде с листьями и веточками прес­суется в форме плиток. Двадцать семь таких плиток чая состав­ляют тунзу, а три тунзы — это ноша верблюда, весом 450— 500 фунтов. Мелкие деньги, в некотором роде разменную мо­нету, заменяют тканые шерстяные ленты, так называемые «ката», которые, не имея никакой практической ценности, при каждом удобном случае употребляются в качестве подарков. Эти ленты в метр длиной и пять сантиметров шириной одноцветны, большей частью красного или синего цвета. Желтые ленты стоят пол­цены. В качестве разменной монеты Григер запасся еще малень­кими шелковыми платками, которые стоят от двадцати до сорока копеек.

После того как гамбургские слитки прибыли в Петербург, мои агенты Григер и Вахе сели в поезд и направились в Монго­лию. Ранней весной, когда матки жеребятся, экспедиция должна была уже быть на месте. Сначала они поехали через Москву по сибирской железной дороге до Оби, затем от Оби на санях 250 верст до Бийска, расположенного примерно в 75 верстах к во­стоку от Алтая. До сих пор еще можно было кое-как получать пищу на далеко отстоящих одна от другой ямских станциях. Но отсюда уже начались для путешественников серьезные затру­днения. У туземных племен наняли проводников и вьючных животных, которые должны были доставить наших путешест­венников с их багажом — складными палатками, ящиками с консервами и главным образом, слитками серебра в глубь страны.

Частью на лошадях, частью на верблюдах, но все время в седле, путники проехали 900 километров по глубокому снегу при сильном морозе через Кош-Агач до Кобдо. Когда сняли с вьючных животных пятьдесят ящиков со стерилизованным молоком, предназначенным для выкармливания диких жеребят, то в них был лед, так как молоко при температуре в 30 градусов Реомюра ниже нуля полностью замерзло.

Кобдо было выбрано нашими путешественниками в качестве главной базы экспедиции. На карте этот отдаленный пункт хотя и значился как город, однако насчитывал всего лишь 1500 жителей. Расположенный в конце караванного пути из Пекина, он является крепостью и местопребыванием китайского губер­натора. Товары, получаемые из Пекина, приходят в Кобдо с ка­раваном, который идет почти два с половиной месяца.

В ожидании весны Григер и Вахе занялись вербовкой в до­линах Алтайских гор людей, необходимых им для охоты и вы­кармливания пойманных жеребят. Бросим еще беглый взгляд на местность, раскинувшуюся по берегам реки Зедзик-Нур, гра­ничащей, к югу с Алтаем. Она населена разными монгольскими племенами, которые управляются вождями или князьями. Гри­гер нашел у этих кочевников дружеский прием, хотя раскинутая в снегу палатка, даже с шубами и одеялами, плохо защища­ла от ледяного холода. Топлива нигде нельзя было достать, так как применяемого для этой цели сушеного навоза (кизяка) в это время бывает очень мало. Монголы предпочитают в качестве топлива лошадиный навоз, который складывают просто в кучи. Кусок такого сушеного навоза монгол берет в руки и растирает в порошок, который поджигают огнивом. Если есть ветер, то монгол предоставляет ему раздувать огонь. Если же нет ветра, то он сам садится к огню и терпеливо дует до тех пор, пока огонь не разгорится.

В продолжение четырех месяцев ели одну только баранину, которую туземцы запивают «тзамба» — смесь чая, соли, масла. Это национальный напиток в Монголии и Тибете, он высоко ценится и во всех пограничных с Китаем областях. Другой лю­бимый напиток у монголов — «арка» — нечто вроде водки, при­готовляемой из сыворотки прокисшего молока. Суровые сыны природы, монголы, совершенно неприхотливы в пище. Здоровую скотину режут только в случае крайней необходимости, вообще же не брезгают больными животными и даже падалью. Внутрен­ности, очищенные от своего содержимого, просто бросают затем в котел, где варится пища. Примечательно, что они вовсе не едят рыбу, причисляя ее к змеям. Поэтому форели в монгольских ре­ках так расплодились, что Зедзик-Нур была буквально до краев переполнена ими. Весной они плыли целыми стаями, и Григер мог их вычерпывать голыми руками. Однажды он поймал сто штук форелей, которых варил, жарил и даже, хотя и не сразу, научился коптить.

Монголы охотно попробовали бы вкусного ароматного мяса. Около палатки Григера собиралось много нищих и любопытных, но он быстро избавился от них самым забавным образом. Гри­гер густо посыпал перцем кусок мяса и вынес его нищим, после чего началось чихание, плевки и, наконец, поспешное бегство. Перец был совсем неизвестен кочевникам, и того из них, кто хоть раз попробовал острое, горячее блюдо удивительного евро­пейца, уже нельзя было заставить отведать его снова. Григер имел полную возможность наблюдать странные нравы и обычаи монголов. Своих мертвых они просто бросают в степи и оставляют на съедение собакам, воронам и хищным птицам. Земледе­лием монголы не занимаются вовсе. Основное занятие — ско­товодство. Каждый мужчина имеет коня и вооружен ружьями старинного образца — от самопала до кремневого ружья. Муж­чины и женщины носят шаровары и высокие сапоги. Шаровары шьют большей частью из синего холста, широкие же подошвы сапог — из холщовых стелек, сшитых вместе, толщиной до двух сантиметров. Самое большое удовольствие доставляет мон­голу табак, и обладание им составляет его заветное желание. Он придает очень большое значение внешней отделке трубки и по ней судит о состоянии ее владельца. Длинный деревянный чубук — от тридцати до сорока сантиметров — украшен мунд­штуком из агатового камня. Чем больше и красивее этот мунд­штук, тем богаче и знатнее его обладатель. Монголы очень госте­приимны, но мало разговорчивы.

Каждая монгольская юрта охраняется целой сворой очень злых собак, похожих на шакалов. Хозяин быстро отгоняет своих лающих сторожей, ласково и приветливо встречает гостя и берет у него лошадь, которую тотчас же стреножит и пускает пастись на воле. Гость входит в общую юрту, и будь то день или ночь, монголка сейчас же приготовляет чай и постель для пришельца.

В долине Кобдо Григер весной настрелял целую коллекцию разных птиц, среди которых был новый, совсем еще не извест­ный в Европе вид фазанов.

При всем этом Григер не забывал о главной цели экспеди­ции, и когда наступило время охоты, все приготовления к ней были уже закончены. С помощью вождя племени, с которым Гри­гер успел подружиться, были подобраны охотники, однако они никогда еще в жизни не ловили животных живьем и потому их надо было этому обучить.

Прежде всего стали на большом расстоянии наблюдать, когда животные приходят на водопой, чтобы установить коли­чество жеребят в табуне. Можно было ясно различить три раз­ные породы диких лошадей. Одна водилась на большом плоско­горье в восточной части горного хребта, ограниченного с се­вера и юга реками Кийкуюс и Уруигу, берущими начало на Алтае. Обе реки текут к западу и впадают в озеро. Вторая по­рода паслась в степи, километрах в 300 к югу от Кобдо, окру­женной со всех сторон горами, а третья обитала в местности, расположенной к юго-востоку на большом плато в области Зедзик-Нур. У всех трех пород густая, волнистая шерсть, даже на ногах, глаза черны, очень выпуклый лоб. Они отличаются только мастью. Нельзя сказать, чтобы дикие лошади были очень многочисленны в этой местности. Григер насчитал только несколько небольших табунов — от двенадцати до пятнадцати голов в каждом. После долгих приготовлений сама ловля уже не представляла никаких затруднений. Животные имели обык­новение проводить несколько часов около водопоя.

Под руководством гагенбекских агентов монголы подкрады­ваются со своими лошадьми с подветренной стороны и по по­данному сигналу бросаются с оглушительным шумом на мирно пасущееся стадо, которое в страшном испуге, поднимая облако пыли, мчится в степь, преследуемое гикающими всадниками. Постепенно из столба пыли вырисовываются перед глазами пре­следователей отдельные точки. Это бедные жеребята, которые не могут так быстро бегать, как взрослые животные, и вскоре останавливаются в полном изнеможении с раздувающимися от страха ноздрями и колышащимися боками. Их ловят петлей, прикрепленной к длинной жерди, и отводят в лагерь. Там уже ждет большое число монгольских кобыл с жеребятами, которые предназначены в кормилицы пойманным диким сосункам. Прохо­дит три-пять дней, и «мачехи» привыкают к своим новым «детям». Теперь кочевники научились от гагенбекских агентов ловить диких лошадей и делают это по своей собственной инициативе. Хотя первый заказ был всего на шесть лошадей, но вскоре в лагере их оказалось уже тридцать.

Григер не знает, что делать с этим богатством, и он вынужден телеграфировать в Европу. Чтобы дать телеграмму, ему прихо­дится проехать две тысячи километров по степи верхом, затем четыре дня плыть на пароходе и, достигнув, наконец, почтовой станции, ждать двое суток ответа из Гамбурга. Получив ответ, он возвращается в Кобдо, куда попадает только через двадцать суток. Несчетное число раз пришлось менять лошадей, сначала на попутных монгольских стоянках, а затем на русских почто­вых станциях. По возвращении он нашел на ловецкой станции уже 52 жеребят. Вскоре громадный караван, состоявший, кроме пойманных молодых лошадей и их кормилиц, из вьючных верб­людов и 30 погонщиков, тронулся в обратный путь, в Европу. Месяцами странствовал он в дождь и жару по горам и долам, прежде чем достиг первой железнодорожной станции — почти три тысячи километров нужно было ему пройти в утомительном марше. Днем температура поднималась до 20 градусов тепла, а ночью падала ниже нуля. Некоторым жеребятам, несмотря на хороший уход, трудно переносить тяготы тяжелого пути, и они падают по дороге. Однажды из-за недосмотра проводников убе­жало несколько верблюдов и только с большим трудом удалось снова поймать их. В другой раз взбунтовались проводники, требуя прибавки против условленной платы и грозя в противном случае бросить караван. Никакие увещания не помогли, приш­лось Григеру прибегнуть к помощи киргизской нагайки. Это подействовало, и караван тронулся дальше.

Одиннадцать месяцев находился транспорт в пути, и из 52 жеребят в Гамбург прибыли только двадцать восемь. Через три дня после прибытия их отняли от маток и стали кормить моло­тым овсом, теплыми отрубями и желтой репой. Так мною впервые были ввезены в Западную Европу дикие лошади.

Что значила моя экспедиция на Огненную Землю по сравне­нию с подобными экспедициями в Восточную Азию, которые я снаряжал и впоследствии! В одной из таких экспедиций мы должны были поймать нескольких аргали — крупных диких ба­ранов — и доставить их в Европу, чтобы скрестить с домаш­ними овцами. Предполагалось, что таким путем можно будет вывести крупную породу домашних овец, что должно было иметь значение для сельского хозяйства. За одной неудачной экспеди­цией последовала вторая, столь же неудачная. Хотя было пой­мано свыше шестидесяти животных, но все они погибли дорогой от какой-то эпидемической болезни. Обе экспедиции обошлись почти в сто тысяч марок.

Об истории дальневосточных экспедиций можно было бы написать целый том воспоминаний. Но я не желаю утомлять чи­тателя и расскажу для разнообразия кое-что об охоте на сло­нов в Индии. Поскольку об этом написано немало, я не буду здесь особенно распространяться. Общеизвестно, что диких сло­нов пригоняют в так называемый «крааль» — огороженная плот­ной изгородью площадка в чаще — и запирают ворота, как только стадо вступило в него. Чтобы связать пленников, поль­зуются услугами специально выдрессированных взрослых сло­нов — самцов и самок, называемых «кункис», на каждом из которых сидит всадник, или корнак. В течение двух или трех дней животных оставляют одних, пока они не успокоятся. Затем корнаки верхом на своих кункис въезжают в середину стада диких слонов. Каждому из дрессированных слонов обматывают шею и грудь сетью веревок, чтобы в случае опасности корнаку было бы за что уцепиться. Кроме того, каждому кункис придан второй домашний слон, своеобразный боксер, который награждает диких слонов пинками, если они нападают на кункис.

Теперь человек и животное работают заодно. Корнаки дают своим слонам веревки, которые те берут хоботом и накиды­вают на диких слонов. Некоторые корнаки под защитой своих слонов набрасывают веревочные петли на задние ноги диких слонов. С исключительной быстротой концы канатов привязы­вают к деревьям, так что пойманные едва могут двигаться. При отчаянных усилиях, с которыми дикие слоны пытаются осво­бодиться, веревки глубоко врезаются в кожу. У многих слонов остаются глубокие раны. Несколько индийских слонов, отправ­ленных в мой зоосад немедленно после поимки, пришлось лечить еще несколько недель, пока окончательно не зажили их раны.

Кроме подобной массовой ловли, практикуется и ловля сло­нов в одиночку, очень напоминающая охоту на молодых аф­риканских слонов. Из засады с дикими криками выскакивают охотники и бросаются на слонов. Испуганное неожиданными криками, стадо обращается в бегство, но ловким охотникам удает­ся оттеснить от него молодых животных. На заднюю ногу от­ставшего слоненка быстро накидывают петлю из воловьей кожи, затем веревкой привязывают к дереву и валят животное набок. Таким способом ловят слонов на Цейлоне. Позднее мы обычно покупали слонов на местных рынках, из которых наиболее круп­ным и важным была Сонпора. При ловле различных пород сло­нов на островах Сунда мои агенты пользовались ямами.

Переходя из индийских джунглей к Северному Ледовитому океану, я считаю своим долгом рассказать об охоте на моржей, которой усиленно занимался мой агент, капитан Оле Хансен из Гаммерфеста. Подобно своему соотечественнику, норвежцу Адриану Якобсену, он начиная с 1886 года ловил моржей в Ар­ктике и почти шестнадцать лет смело водил свой ледовый ко­рабль с удивительным названием «7 июня», данным ему в честь дня именин его капитана.

Охота на моржей производится гарпунами на специально построенных для этой цели лодках. Лодки имеют в длину два­дцать футов, в ширину семь футов; доски соединены в них вна­хлестку. Борта лодок обиты жестью. Спереди имеется платформа со столбом, закрепленным в киле лодки. На столбе укрепляют гарпуны с длинными веревками, которые расположены так, что всегда готовы к действию. Гарпунер стоит у столба, тогда как трое сидят на веслах. Гарпун бросают примерно на расстоянии двадцати двух метров. Хорошие гарпунеры метают гарпуны еще дальше — на тридцать четыре метра! Морж, в которого попал гарпун, сразу же погружается в воду, но через некоторое вре­мя всплывает для дыхания на поверхность. Хансен заметил, что загарпуненная самка обычно продолжает плыть и при туго натянутом канате, тогда как раненые самцы часто атакуют лодку своими мощными бивнями. Однажды при ловле доставленных в наш зоопарк молодых моржей экипаж маленького ло­вецкого судна, состоявший из четырех человек, едва не попла­тился жизнью. Крупный морж, услышав крики пойманных мо­лодых животных, яростно набросился на лодку и пробил в борту три огромные дыры.

Чтобы взять живьем детеныша, необходимо обычно уложить мать. Таким способом были доставлены находящиеся в Штел-лингене молодые моржи. Убитую самку подтягивали почти вплотную к лодке и спокойно ждали, пока не появится ее дете­ныш. Действительно, через небольшой промежуток времени он подплывал и влезал к матери на спину. Разумеется, теперь уже было нетрудно справиться с беспомощным молодым жи­вотным.

Как мне рассказывал Оле Хансен, наиболее крупные моржи встречаются у Земли Франца-Иосифа. Охотники за моржами получают за шкуры убитых животных по весу — 1,40 крон за килограмм. Кроме того, большую ценность имеет также ворвань. При ловле доставленного недавно в Штеллинген молодого мор­жа было убито шестьдесят восемь животных и среди них один огромный экземпляр, бивни которого были длиной 75 сантимет­ров и весили два с половиной килограмма. За килограмм этих бивней заплатили по шесть крон. Только в сентябре и октябре в период случки — самки и самцы встречаются вместе на суше. В 1886 году Хансен видел на северном побережье Северо-Восточной Земли (Речь идет о Шпицбергене) стадо моржей в 370 голов, которое было истреблено пятью моряками. Самый крупный морж, гарпунированный нашими ловцами в последнюю поездку, весил почти три тысячи килограммов. Одна только шкура имела вес пятьсот килограммов. Молодняк чаще всего ловят у мыса Флора. В на­стоящее время самой богатой для охоты на моржей областью может считаться северное побережье Сибири.

Пройдет немного времени, и последние экземпляры этих могучих представителей арктического животного мира будут полностью истреблены, если своевременно не принять мер в международном масштабе против хищнической охоты на них. Часто мне удавалось ловить моржей для европейских и северо­американских зоологических садов, и каждый раз капитан Хан­сен рассказывал мне новые арктические приключения.

Моржи питаются преимущественно планктоном — «живот­ной кашей», состоящей из мельчайших биоорганизмов. Однажды Хансен был свидетелем интересного случая — морж клыками разрывал мертвого тюленя и вылизывал его жир. Рев моржа настолько пронзителен, что по ветру он слышен за две мили, и капитан Хансен не раз в тумане направлял по нему курс суд­на. В 1897 году во время охоты сильный самец убил четырех людей с перевернувшейся лодки. Он несколько раз всплывал на поверхность и нападал на плывущих охотников, пробивая им спины ударами мощных клыков. Одному из охотников уда­лось влезть в лодку. Однако морж не успокоился до тех пор, пока снова не перевернул лодку и не убил этого человека.

Интересное зрелище представляла встреча пяти вновь при­бывших моржей со своими тремя товарищами в бассейне Штеллингенской «ледяной панорамы», о постройке которой я расска­жу подробнее в главе, посвященной описанию создания Штеллингенского зоопарка. Когда к бассейну подвезли ящики, в ко­торых находились моржи, среди старых обитателей бассейна началось сильное возбуждение. Из воды вылез самец в сопровож­дении своих обеих жен, и тут все вновь пойманные звери стали громко реветь и брызгать от волнения слюной, а глаза их нали­лись кровью. Но когда вновь прибывшие увидели, что их нежно и приветливо обнюхивают встречающие, они успокоились и с ап­петитом стали поедать предложенную им рыбу. А в скором време­ни и новички стали смирными и доверчивыми, и можно было подумать, что они живут в зверинце так же давно, как и старо­жилы бассейна.

Однажды несколько лет назад доктор Карл Петерс, путеше­ствуя по Родезии, после утомительного дневного перехода попал на ферму какого-то бура. Бур рассказал об опустошении, произ­веденном в его стадах чумой рогатого скота и мухой це-це. Док­тору Петерсу в его странствованиях бросилось в глаза, что многие фермеры не могут и думать более об обработке земли, так как не имеют необходимого рабочего скота. Бур, о котором здесь идет речь, однако, нашел выход из положения. В этих от­даленных краях от некогда неисчерпаемого богатства африкан­ского животного мира еще остались стада животных, которые в пятидесятых годах подходили даже к воротам Капштадта. По соседству с фермой водились куду, антилопы, нильгау, гну, а также страусы. Они мирно паслись вместе. Это навело умного фермера на мысль воспользоваться дарами природы, и Петерс был не слишком удивлен, когда бур повел его в загон, в котором разгуливало шесть великолепных рослых гну. «На этих живот­ных,— сказал бур,— я буду выезжать пахать и попробую, не пойдут ли они рысью в моей тележке». Петере засмеялся, вытащил из кармана английский иллюстрированный журнал и показал буру несколько фотоснимков гамбургского зоопарка Карла Гагенбека. «Эгот человек,— сказал он,— заплатит вам дороже за животных, чем они вам стоят. Предложите их ему!» Все буры отличные дельцы, и вот вдруг я получаю телеграмму из Роде­зии: «Имею шестнадцать гну, предлагаю Вам их за такое-то количество марок. Телеграфируйте решение. В случае согла­сия приемка на месте в течение шести месяцев».

Я очень обрадовался возможности пополнить мой зверинец подобным приобретением, телеграфировал о согласии и выслал в Африку опытного агента Юргена Иогансена. Спустя девять месяцев он привез мне в Гамбург не только гну, купленных у бура, но и еще много этих ценных животных, ловле которых он научился в Родезии от туземцев и буров.

На поиски животных отправляются примерно тридцать пер­воклассных наездников. После длительного и утомительного марша им, наконец, удается набрести на место, где водятся гну, это место они окружают широким кольцом. Следует заме­тить, что взрослый самец весит 2400 фунтов. У него хватило бы сил опрокинуть нескольких лошадей. Кто же осмелится та­кое животное поймать на воле и перевезти его?! И здесь за­дача заключается в том, чтобы отделить молодых животных от стада. Молодежь тоже пробует некоторое время принимать уча­стие в головокружительной скачке спасающегося бегством ста­да. Но неуклюжие ноги и молодые легкие вскоре отказываются им служить. Взмыленные от страха, дрожа всем телом и жалоб­но крича, они останавливаются. Это и есть подходящий момент, когда всадник, подскочив к животному, хватает его за хвост и валит наземь. Затем быстро спутывают задние ноги и моло­дого гну плотно завертывают в теплые одеяла. Неосведомлен­ному человеку такая мера покажется излишней. Между тем она необходима, так как волнение, вызванное преследованием и бегством, приводит молодое животное в состояние полного из­неможения. В таком положении необходимо защитить их прежде всего от резких колебаний температуры, вот потому-то и за­ворачивают их в одеяла. Но на этом дело не заканчивается. Происходят еще более изумительные вещи: природный охотник-бур становится и медиком. Завернутому в одеяло животному впрыскивают под кожу какое-то вещество, состав которого, к сожалению, мои агенты не смогли узнать. Я знаю только, что через несколько минут после впрыскивания животное те­ряет сознание и засыпает глубоким сном. Я полагаю, что это морфий или какой-нибудь другой алкалоид. Цель впрыскива­ния та же, что и завертывания в одеяло. Смертельный страх, охватывающий юное существо, так велик, что в большинстве случаев животное умирало от разрыва сердца. Этому препятст­вует впрыскивание. Спящее животное переносят в лагерь, где оно спит еще целые сутки. Между тем охотники пригоняют в лагерь заранее отобранных коров, и когда гну пробуждается от долгого сна, к нему подводят молочную корову со связан­ными задними ногами. По запаху корова узнает, что это не ее теленок, и она не допустила бы гну к вымени, если бы ей не связали ноги. Спустя несколько дней мачеха привыкает к своему питомцу, который теперь следует за коровой, как следовал раньше за своей матерью. Когда пойманные животные достаточ­но подрастают, чтобы перенести длительный марш до моря, караван отправляется в путь. Имеющиеся в моем распоряжении многочисленные фотографии показывают воспитанных в лагере гну. В длинной упряжке по шесть-восемь голов они вместе с быками, мулами и зебрами везут двухколесную повозку к пристани.

Транспортировка диких зверей, только что пойманных или родившихся в неволе, — это целая наука, которую можно изу­чить лишь на практике. И так как мне всю жизнь довелось заниматься этой практикой, то пришлось и дорого платить за науку. Искусство погрузки различных животных в железнодо­рожные вагоны и на пароход, техника их «упаковки», выбор подходящей пищи — все это достигается ценой многих жертв. Когда транспорты из всех частей земного шара, часто после длительного морского путешествия, прибывают в Европу, на­чинаются новые, другого рода трудности. Перевод с корабля в стойло, из стойла на станцию железной дороги, погрузка в вагоны и выгрузка из них, да и сама перевозка в тесных, тря­ских вагонах связаны со многими затруднениями, неожидан­ными случаями и приключениями. О многих из них я уже рас­сказывал в главе «История развития торговли зверями». Теперь мы уже приобрели некоторый опыт в перевозке животных, хотя и дорогой ценой, и, кроме того, усовершенствованы и пути сооб­щения, а ведь было время, когда погрузка на пароход слона и его отправка в Европу казались каким-то сказочным проис­шествием.