1 год назад
Нету коментариев

Для меня наступило тяжелое время, но вместе с тем я ис­пытывал глубокое внутреннее удовлетворение. Наклонность и призвание соединились воедино, и я, полный вдохновения, пошел навстречу новым задачам. Нужно было покупать и продавать животных. Разумный уход за ними и надлежащее обращение создавали постоянные заботы. К этому присоединялось еще ве­дение хозяйственной части предприятия, над которой немало приходилось ломать голову. В ведении бухгалтерских книг и в переписке с поставщиками и покупателями мне помогала моя сестра Каролина, тогда как другие две мои сестры, Луиза и Христина, взяли на себя уход за птицами. Мой брат Вильгельм был у нас за кучера, и в его обязанности входило перевозить живой товар. У меня самого работы было по горло, так как нашим принципом было и осталось: работа облагораживает че­ловека. В уходе за большими животными мне помогал только старый сторож.

Больше всего хлопот доставляли нам тогда тюлени, которые содержались в больших деревянных чанах. Каждое утро, спо­заранку, нужно было нацедить в чаны свежей воды, а для этого мне приходилось от двух до трех часов стоять у насоса. Когда вода была налита, я брал корзину с рыбой и собственноручно кормил каждого тюленя поодиночке.

Только что прибывшим животным, которые были еще дики и пугливы, пищу просто бросали, но уже через несколько дней они становились смелее и брали пищу прямо из рук. Лишь старые экземпляры составляли исключение и с трудом соглашались брать корм. Подобно моему отцу, я питал особую слабость к тюленям, ее я сохранил и поныне. Я как-то признался в этом одному французскому журналисту. Но, повидимому, этот госпо­дин обладал экзотической фантазией, ибо он поместил в одной из французских газет рассказ о том, как я выдрессировал одного тюленя, который при виде меня каждый раз громко кричал «па­па». Правда здесь только в том, что эти животные действительно меня хорошо знали. Когда утром я появлялся на дворе и при­ветствовал их возгласом «Поль, Поль» (всех тюленей звали Поль), все они вытягивали шеи из чанов и пристально смотрели на меня своими черными глазами.

Это были обыкновенные северные тюлени (Phoca vitulina), которых нам привозили наши рыбаки. Но один раз попался лы­сун — то животное, которое однажды чуть не убежало у нас на кладбище. Этот тюлень стал таким ручным, что ходил за мной по двору следом, как собака. Он скоро выучился садиться, перевертываться в бассейне по команде и проделывал много других уморительных штук, за которые получал в награду лиш­нюю рыбу.

Первую свою большую сделку я заключил, когда мне едва минуло шестнадцать лет. Интересно отметить, что случай, ко­торый в жизни всегда играет главную роль, пришел мне на помощь и здесь. Нужно только не закрывать глаза и стараться использовать любую ситуацию, to make the best of it, как говорят англичане. Как раз тогда в Гамбург приехал владелец зверинца Август Шольц с молодым слоном около пяти футов ростом, ко­торого он ночью поместил к нам, чтобы на следующий день от­править его вместе с другими купленными у нас животными. Мы с Шольцем повели слона по улицам Гамбурга к вок­залу.

На Ломбардском мосту толстокожее животное вдруг чего-то испугалось и пустилось бежать от нас. Разумеется, это вызва­ло страшный переполох среди прохожих. Мы сразу же бросились ловить слона. После получасовой охоты по закоулкам города нам, наконец, удалось его поймать. Ему спутали ноги и привя­зали к телеге, и теперь он уже оказался достаточно благоразум­ным, чтобы дать довести себя до вокзала. На вокзале Шольц по­просил меня на его счет сопровождать слона до Берлина. Я охотно согласился и приказал нашему кучеру поскорее привезти на вокзал мое одеяло и передать отцу, что я еду в Берлин в качестве ассистента Шольца. На следующий день мы прибыли в столицу, и, так же как и в Гамбурге, транспорт зверей специальным локомотивом был перевезен через весь город с одного вокзала на другой. Перед локомотивом шел железнодорожный служащий, который в левой руке нес большой колокол, а правой размахи­вал красным флагом.

Ничего не могло быть естественней, как использовать сво­бодное время после выгрузки зверей для осмотра местного зоо­логического сада.

Этот сад был мне уже известен. Когда я посетил знакомого инспектора и предложил ему купить нескольких зверей, он, к моему глубокому удовольствию, ответил, что я приехал как раз во-время, так как у них в павильоне для хищников имелись свободные места, которые нужно было заполнить. На другой день я уже заключил с профессором Петерсом соглашение о продаже зверей на 1700 талеров. Позднее мне не раз приходи­лось сидеть в кабинете музея у профессора и разговаривать с ним по интересующим нас обоих проблемам.

Значительные деловые поездки пришлось мне совершить осенью 1862 года, когда я с отцом посетил зоологические сады в Голландии и Бельгии. В Антверпенском зоологическом саду каждый год устраивался аукцион зверей, который посещали преимущественно содержатели немногочисленных тогда европей­ских зверинцев и любители животных. Главным покупателем в те времена был уже известный читателю лондонский торго­вец зверями Джемрач. Думать о том, чтобы побить этого могу­щественного для нас конкурента, нам, конечно, и в голову не приходило. Между тем это вскоре случилось и притом самым неожиданным образом.

По дороге в Антверпен мы посетили зоологический сад в Кельне, существовавший всего лишь несколько лет, директор которого доктор Бодинус был одним из наших друзей. Он купил у нас много зверей, заполнив ими пустующие павильоны и заго­ны молодого зоопарка. Когда спустя десять лет Бодинус был назначен директором Берлинского зоологического сада, он там воздвиг новые роскошные павильоны, которые к открытию были также с нашей помощью населены интереснейшими экземпля­рами животных.

В Антверпене мы в первый день купили какую-то мелочь. Отец мой, сильно уставший с дороги, рано лег спать, а я вечером отправился один бродить по зоологическому саду, где наш друг, директор Дрезденского зверинца, шепф представил меня несколь­ким господам, которых я ранее не знал. Один из них был Жоф­фруа Сент-Илер, директор парижского Jardin d’Acclimatation, другой — директор Амстердамского зоологического сада, а тре* тий, почти семидесятилетний старик, знаменитый директор Рот­тердамского зоологического сада Мартин — такой милый госпо­дин с пышными усами, бывший некогда сенсацией Парижа, прославившийся как укротитель зверей ее королевского высо­чества герцогини Беррийской. С рыкающим приданым своей жены — дочери владельца крупного голландского зверинца в Аахене — он сам стал хозяином зверинца, страшно разбогател на заграничных гастролях и в конце концов сделался основа­телем и директором крупнейшего голландского зоологического сада. Жоффруа Сент-Илер справился у одного нашего знакомого, любителя зверей, графа Корнелли, о нашем положении и состоя­нии. Повидимому, отзыв был самый благожелательный, потому что все три господина заключили со мной довольно большие сделки. Наиболее крупную из них совершил я с парижским ди­ректором. Когда на другой день прибыл из Лондона милейший Джемрач, он, к ужасу своему, узнал, что приехал слишком поздно и что я натянул ему нос.

По странному стечению обстоятельств, спустя несколько дней я снова, и довольно чувствительно, расстроил планы представи­теля английской фирмы. А случилось это так: по возвращении в Гамбург я нашел письмо от вдовы владельца одного зверинца Христиана Ренца, которая в то время находилась на ярмарке в Крефельде и хотела продать там свой зверинец. Отец мой сна­чала не хотел покупать лишних зверей, чтобы не обременять нас на зиму, и потому письмо осталось без ответа. Но когда вскоре пришло второе письмо от Ренц с припиской, что она сделала подобное предложение и Джемрачу, тут уж я не выдержал. Через полчаса должен был отойти пароход в Харбург. В те времена в Гамбурге еще не было центрального вокзала, поэтому сперва нужно было переправиться через Эльбу и сесть в Xар­бурге на поезд, идущий на запад. У меня не было времени даже взять плащ и другие необходимые в дороге вещи, и я в чем был отправился на пристань, вскочил на пароход, имея в кармане не более ста талеров для задатка, и на другой день часов в 11 перед обедом благополучно прибыл в Крефельд. Здесь в зверин­це я нашел четыре фургона, полные зверей, и среди них чудесный экземпляр берберийского льва с густой гривой и такой красоты, какой мне никогда больше не приходилось видеть. Я уплатил задаток пятьдесят талеров, а остальные обещал заплатить по прибытии транспорта со зверями в Гамбург. Однако до этого дело не дошло, так как мне удалось здесь же на ярмарке пере­продать всех зверей за 700 талеров владельцам мелких зверин­цев. Тут-то и произошло забавное происшествие. На станции Оберхаузен, где я должен был пересаживаться, передо мной неожиданно предстал милейший мистер Джемрач, с которым я несколько дней назад виделся в Антверпене. Конечно, воспоми­нание обо мне не могло доставить ему особого удовольствия; он был неприятно удивлен, увидев меня здесь, и с нескрывае­мым раздражением спросил: «Где это вы еще были?» — «В Кре­фельде,— ответил я сухо,— и купил там весь зверинец вдовы Ренц!»

За проявленную сообразительность я получил от отца в по­дарок сто талеров, а вся эта операция принесла нам две тысячи талеров чистого барыша. Дальнейшая судьба этих животных сложилась так: львов купил мой будущий шурин, английский тор­говец Чарльз Райс в Лондоне. Он затем перепродал их странст­вующему зверинцу Фейрграв, колесившему по Англии. Любо­пытно отметить, что Фейрграв скрестил красавца берберийского льва с капской львицей и получил прекрасный приплод. Впослед­ствии лучшие экземпляры его зверинца нашли приют в зооло­гических садах Бристоля и Дублина. Оттуда и посейчас полу­чаются лучшие львы, каких можно найти в Европе.

Даже без особых пояснений из приведенных примеров тако­го рода сделок можно вывести заключение, что наша торговля зверями неуклонно развивалась. В 1863 году мой отец купил на площади Шпильбуденплатц дом № 19, примыкающий к музею. В передней части дома имелись две лавки, из которых одна сда­валась сапожнику, а другая была занята нашими птицами. По­зади дома находился небольшой двор, а за ним большая построй­ка длиной в восемьдесят футов и шириной в тридцать футов, в правой части которой были установлены клетки хищников, а в левой части — стойла для травоядных животных. Над двором возвышалась маленькая пристройка, где располагалось неболь­шое фотографическое ателье. Свободная часть двора была застав­лена ящиками для перевозки зверей, а между ними помещались деревянные чаны, в которых жили наши тюлени. Этот своеобраз­ный «торговый двор» старого Гамбурга впервые в 1886 году нари­совал мой будущий друг, художник Генрих Лейтеманн для га­зеты «Daheim», которая поместила рисунок и статью о новомодном предприятии Гагенбека.

В последующие годы у меня завязались новые связи с Ан­глией, Францией, Голландией и Бельгией. Зимой 1864 года я совершил свое первое путешествие в Англию. Впоследствии я ежегодно ездил от двенадцати до четырнадцати раз в Лондон покупать товары у английских торговцев. Моя зависимость от английского рынка кончилась лишь с основанием Германской им­перии и развитием немецкого морского судоходства.

Совершенно необычайно происходила перевозка в Саутгем­птон аргентинского муравьеда, которого я купил в марте 1864 года в Лондоне. Я вообще никогда раньше не видел подобного зверя. Его владелец жил в имении, в четырех милях от Саут­гемптона, где муравьед бегал на свободе в заснеженном саду. Подобный факт, подкрепленный позднее другими аналогичными наблюдениями, все больше и больше развивал во мне желание поставить более широко опыты по акклиматизации животных. На ночь зверя запирали в курятник, где было набросано несколь­ко охапок сена. Потом, когда я купил животное, бывший владе­лец муравьеда сказал мне, что я совершенно спокойно могу взять его в карету, нужно только закрыть окна, чтобы он не вы­скочил. Так как я не имел никакого понятия об опасности, ко­торую представляет перевозка подобного животного, я поддался соблазну. Карета только тронулась в путь, как мой четверо­ногий спутник внезапно схватил меня своими обоими передними когтями. Затем он принялся за мои ноги, и мне стоило большого труда от него освободиться. Всю дорогу мы не переставая вози­лись. Мне приходилось непрерывно отражать все новые и новые атаки беспокойного соседа, а это было совсем не легко, так как зверь был ростом в 7,5 фута (от носа до хвоста) и обладал колос­сальной силой. Когда мы доехали до Саутгемптона, я совершен­но обессилел и едва мог позвать на помощь своего кучера. В Лондон зверь был затем отправлен в ящике. Муравьед ежеднев­но получал в пищу восемь сырых яиц и фунт рубленого мяса. К тому же его поили теплым молоком. На обратном пути из Лондона в Гамбург море было очень бурным, и я оказался при­кованным к постели морской болезнью. Хотя корм муравьеду я приготовлял сам, однако вынужден был просить знакомого коридорного на пароходе позаботиться о животном. Тут слу­чилось одно забавное происшествие. Не успел матрос выйти из моей каюты, как тотчас же вернулся с бледным от страха лицом и рассказал, что когда он хотел накормить муравьеда, то у того из глотки выползла тонкая змея. Не­смотря на слабость, я должен был спуститься вниз, чтобы посмотреть на чудо. Змея, конечно, оказалась не чем иным, как длинным языком муравьеда, которым он слизывал разбитые яйца, уроненные от страха коридорным.

По прибытии в Гамбург я продал редкого зверя тогдашнему тридцатипятилетнему директору зоологического сада впо­следствии всемирно известному автору книги «Жизнь животных», доктору Альфреду Брему. Мне часто приходилось в нашем ста­ром доме на Шпильбуденплатц разговаривать с молодым ученым, который еще до учебы в университете совершил путешествия в глубь Африки, а позднее, когда он изучал естественные науки в Иене и Вене, ездил в Испанию, Скандинавию и Абиссинию. Брем был увлекающейся натурой, вечно занятой всевозможными опытами и проблемами. Однажды ему пришла в голову мысль, вероятно под влиянием посещения нашего дома, также заняться торговлей зверями, разумеется за счет Гамбургского зоологи­ческого общества. Вскоре он, однако, заметил, что торговля зверями дело совсем не такое легкое, как ему сначала показа­лось. Он моментально оставил этот эксперимент и основал в 1867 году Берлинский аквариум. Муравьеда и он видел впервые в жизни. Так как сразу купить такого редкого и дорогого зверя опасались, то я продал его на особых условиях. Часть предназ­наченной в уплату за него суммы я получил наличными, осталь­ные причитающиеся мне деньги распределялись на каждый сле­дующий месяц, который проживет животное. Тем временем я приучил муравьеда к более полезному корму, состоявшему из кукурузной муки и молока, кроме того, в обед ему давали четыре сырых яйца и полфунта рубленого мяса.

Исключительно важные деловые связи мне удалось устано­вить в 1864 году. Однажды поздно вечером мы получили из Вены телеграмму, в которой сообщалось, что известный путешествен­ник по Африке Лоренцо Казанова прибыл с транспортом живот­ных, собранных им в Африке, и проследовал через Вену в Дрез­ден. Уже два года, как он привез из египетского Судана в Европу большой транспорт зверей, состоявший из шести жирафов, пер­вого африканского слона и многих других редких животных. Тогда мы еще не решались приобрести такой дорогой транспорт, теперь же положение изменилось. Я немедленно отправился в Дрезден и купил у Казановы нескольких львов и полосатых гиен, а также коллекцию красивых обезьян и птиц. Наиболее существенным в этой торговой операции было, однако, не по­купка группы животных, а заключение постоянного контракта, на основе которого Казанова обязывался доставлять нам в буду­щем слонов, жирафов, носорогов и других животных. Так как путешественник не хотел признать действительной одну только мою подпись, то мы вместе с ним поехали в Гамбург, где контракт подписал и мой отец.

Казанова был первым из славной когорты путешественников, которые в лесах и степях ловили для нас диких и редких зверей и пронесли имя Гагенбека от полюса к полюсу, от южных морей до Сибири. Уже в следующем году Казанова доставил в Вену свой первый транспорт из Нубии. Из него он передал мне прежде всего трех больших африканских слонов, молодых львов, нескольких гиен и леопардов, молодых антилоп, газелей и страусов.

Зверей погрузили в железнодорожные вагоны и благополуч­но довезли до Берлина, где нужно было оставить слона для местного зоологического сада. С большим трудом удалось вы­вести животное из вагона и сахаром и хлебом заманить его на несколько сот метров в сторону. Вдруг два оставшихся сло­на стали что-то трубить вслед своему уходящему товарищу — может быть, это было прощание. Услышав родные звуки, наш слон немедленно вернулся и побежал обратно к своим товари­щам, волоча нас за собой, словно мячики. Нам ничего не оста­валось, как вывести из вагона двух других слонов и дать им возможность проводить своего товарища до его нового место­жительства. Вернувшись со слонами на вокзал, мы затем без всяких приключений доехали до Гамбурга.

С успехами росло и мужество. Казанова поехал назад в Африку с большими заказами, а в последующие годы к нам на службу поступил еще целый ряд путешественников. Многие об­стоятельства способствовали уже тогда широкой популяризации имени Гагенбека. Торговля зверями была в те времена еще со­вершенно новым видом коммерции. Начинали процветать зооло­гические сады, и интерес к иноземным животным сильно возрос. Часто было нелегко удовлетворить все предъявляемые мне тре­бования. Охотники и путешественники, состоявшие у меня на службе, подвизались не только в Африке, но и во всех частях света. Там, куда я сам не мог поехать и организовать охотни­чьи станции, у меня были посредники. Торговля индийскими зверями была в те годы еще преимущественно в английских ру­ках. Импорт животных из Австралии точно так же проходил централизованным порядком через Лондон. Несмотря на то что я непрестанно находился в поездках с целью достать новых зве­рей, я все же тогда зачастую был вынужден восполнять нехват­ку за счет дубликатов из зоологических садов. Не только ев­ропейцы, но и американцы стали обращаться к нам за товаром. Странствующие цирки в Америке уже тогда приняли такие размеры, которых никогда не достигали зверинцы и цирки в Европе.

Самым крупным предпринимателем в этой области был Финеас Тейлор Барнум, который после длительной борьбы со своим конкурентом Бейли в конце концов объединился с ним в «Цирк Барнума и Бейли величайшее зрелище мира». Он начал свою карьеру как типичный американский балаганщик, выставив для обозрения кормилицу Вашингтона — стошестидесятилетнюю не­гритянку Джойс Хет. В этом деле были только две небольшие не­точности: во-первых, негритянке было всего семьдесят лет, а во-вторых, она никогда не была кормилицей первого американ­ского президента. Позднее ловкач раздобыл сирену и другие «зо­ологические драгоценности», которые наряду с подлинными интересными раритетами заполняли помещения его американского музея на нью-йоркском Бродвее. Три раза он прогорал и, как ванька-встанька, снова поднимался, и каждый раз этот новояв­ленный Одиссей своей необыкновенной изобретательностью и по­разительным хитроумием привлекал к себе и своему предпри­ятию внимание всего мира.

Не было на свете такой редкости или злободневного про­исшествия, на котором этот гроссмейстер шарлатанов не сде­лал бы долларов. С лилипутом Томом Самб он посетил Англию и был принят королевой Викторией. В гигантских аквариумах он первым показывал публике китов и акул. На инсценированную им свадьбу карликов прислали роскошные подарки президент Линкольн, миллиардеры Астор, Вандербильт, Дельмонт и дру­гие представители долларовой аристократии. В начале пятиде­сятых годов он сопровождал по Новому Свету певицу Линд, «скандинавского соловья», и, наконец, основал свое зрелищное предприятие — американскую смесь цирка со зверинцем и паноп­тикумом. Когда его три специальных поезда прибывали в какой-нибудь город, то в свете ярких карбидных фонарей тянулась по ночным улицам вереница экипажей с факелами, а стены сот­рясались от паровозных гудков, звона колоколов, грохотания оркестра и рева диких зверей, привезенных в роскошно убран­ных клетках.

Этот непревзойденный «мастер выставок» одним ноябрьским утром 1873 года соскочил с дрожек в Сан-Паули и подал мне, стоявшему как раз у дверей нашего торгового дома, свою визит­ную карточку и просил передать ее Карлу Гагенбеку. Это было легко сделать — ведь я уже держал ее в руках. Когда Барнум узнал, с кем имеет дело, он поразился моей молодости. «Если вы хотите иметь дело с более пожилым господином, — ответил на это я, — то я вас представлю основателю предприятия — моему отцу». Барнум сам в то время был уже почти стариком; это был шестидесятилетний господин с интеллигентным лицом и слегка тронутой сединой густой копной волос. Вскоре завязалась ожив­ленная беседа. «Я был в цирке Ренца в Вене, Карре в Кельне и Мейера в Дрездене,— рассказывал он.— Тем не менее хочу до моего отъезда на родину познакомиться с вами, так как я знаю, что большинство зверей, привозимых в Америку, проходит через ваши руки. Покупать у вас сегодня я ничего не буду, так как цель моей европейской поездки состоит в поисках новых идей. Будущей весной я собираюсь в Мадисон-Сквер-Гардене в Нью-Йорке открыть римский ипподром, а для этого мне нужны новые идеи».

В новых идеях у меня недостатка не было. Я тут же поразил гостя, высказав экспромтом несколько оригинальных мыслей, ко­торые он немедленно занес в свою записную книжку. «Я уже вижу,— сказал он улыбаясь,— что мне придется задержаться здесь на несколько дней и с вами побеседовать, и, кроме того, я хотел бы посмотреть ваших зверей. Если я найду для себя что-нибудь подходящее, то заплачу вам приличную цену, потому что не люблю долго торговаться!»

Когда мы закончили наш обход, Барнум купил у нас зверей на 4000 долларов. На следующее утро я заехал за знаменитым гостем в гостиницу «Европа», чтобы по пути ознакомить его немного с Гамбургом. Не прошло и часа, как он уже забеспокоился и попросил меня вернуться с ним в гостиницу, потому что жаждал услышать новые предложения для своего нью-йоркского ипподрома. Когда я спросил Барнума, слышал ли он когда-либо о скачках слонов в Индии и видел ли он когда-нибудь страуса в качестве верхового животного, он честно признался, что ничего подобного не видел, и ни о чем подобном никогда не слышал. Тут же он предложил продать ему десять сильных страусов и шесть слонов, которые могли бы быть использованы для указанной цели. «Гагенбек,— сказал он внушительно и взял мою руку,— вы именно тот человек, который мне нужен, пере­езжайте в Америку и будьте моим компаньоном. Одна треть чистой прибыли пойдет вам». Когда я возразил, что не распола­гаю для этого капиталом, он сказал с легким упреком: «Мне от вас не нужно денег, я ценю ваш талант больше, чем деньги».

Вот почему я вскоре прибыл в Америку. Впоследствии мне пришлось еще и с собственным цирком поездить по Соединен­ным Штатам, однако это было делом далекого будущего. Пока же я горячо поблагодарил Барнума за его любезное предложе­ние, и когда спустя две недели он отбыл на родину, то увез с собой две толстые, полностью исписанные записные книжки. За оставленным им на 15 тысяч долларов контрактом последовало установление прочных деловых связей. Впредь «Барнум и Бей­ли» закупали всех необходимых им зверей только у меня, и это продолжалось до 1907 года, пока его предприятие не перешло в другие руки.

В 1889 году я посетил почти восьмидесятилетнего Барнума во время гастролей его цирка в лондонском «Олимпия-Холл». Его принципом было заставить как можно больше говорить о себе. Я с удовольствием вспоминаю, как он перед началом каж­дого представления четыре раза объезжал арену на четверке лошадей, приветствуя публику. Он останавливался через каж­дые сто шагов и махал цилиндром. Разумеется, он заранее поза­ботился о том, чтобы довольно большое число голосов кричало со всех сторон «ура» и «браво». Когда я вошел в его ложу, он ухмыляясь сказал мне с большим удовлетворением: «Вы видели, милый Гагенбек, как восторженно меня приветствовали? Я ду­маю, что сегодня вечером, возвращаясь домой из Холла, публика единодушно будет считать меня самой интересной достопримеча­тельностью».

История того времени являлась одновременно и историей развития торговли зверями в Европе, так как в этой области нужно было всему учиться лишь путем эксперимента. Самый большой транспорт зверей, из всех когда-либо полученных мною из Африки, падает на 1870 год, после открытия Суэцкого кана­ла (Суэцкий канал был открыт для движения судов в 1869 году), который, помимо того, что укоротил путь в Индию, дал также нам возможность выгружать африканские транспорты в портах побережья Красного моря.

В Троицын день этого года от уже известного читателю пу­тешественника Казановы и от другого итальянского путешест­венника по имени Миголетти одновременно были получены из­вестия, что они едут из Центральной Африки с большими транс­портами зверей. Казанова настаивал на моем немедленном при­езде в Суэц, где он лежал тяжело больной и боялся, что ему не придется больше увидеться со своими родственниками в Вене. Миголетти сообщал, что встретился с Казановой и, вероятно, приедет в Суэц с тем же пароходом, на котором следуют и звери, погруженные Казановой. При таком положении нельзя было медлить ни минуты. Снабженный аккредитивом на Египет, я на следующий же день выехал в сопровождении моего младшего брата, Дидериха, через Триест в Суэц, куда мы благополучно прибыли после девятидневного плавания. Уже при въезде на суэцкий вокзал мы заметили в другом поезде жирафов и слонов, которые как бы в знак приветствия протягивали нам навстречу свои головы. Бедного Казанову мы нашли тяжело больным в отеле Суэца. Сюда он был доставлен своими верными носиль­щиками на «гибоко» — род местных носилок. Казанова был со­вершенно безнадежен. Он попросил поточнее рассчитаться с ним за его животных и перевести следуемую сумму денег его жене в Вену. В присутствии итальянского консула было составлено пись­менное условие, на котором Казанова дрожащей рукой поставил свою подпись. Это был последний большой транспорт Казановы. Предчувствие скорой кончины не обмануло беднягу, ему больше никогда уже не удалось увидеть родину.

Все внимание мы должны были теперь обратить на караван зверей, который сильно пострадал без зоркого хозяйского гла­за. Никогда не забуду оригинального зрелища, представивше­гося нам, когда мы вышли во двор из гостиницы. Если бы художник увидел подобную картину, он увековечил бы ее на полотне под названием «Пустыня в плену». Слоны и жирафы, антилопы и буйволы были привязаны к пальмовым деревьям. В глубине двора на свободе бегали шестнадцать больших страусов, а в шестидесяти ящиках, разбросанных в художественном беспоряд­ке среди всевозможного снаряжения, тары и парусов, прыгали и ревели тридцать пятнистых гиен, львы, леопарды, гепарды, рыси и циветты. Обезьяны дрались с попугаями. Тут же выша­гивали важные марабу, кричали хищные птицы, хрюкали мо­лодые носороги.

После составления длинной описи всего каравана животных нас ожидала не только поистине геркулесова работа в части дальнейшей его транспортировки, но также и настоящая борьба с различными трудностями.

Большинство людей Казановы были больны и не могли обслуживать животных. Я должен был взять в помощь не­скольких арабов, чтобы доставить бедным зверям все то, на что они имели право.

Едва мы привели в порядок лагерь и намеревались при­ступить к кормлению животных, как неожиданно во двор вор­валась группа личностей, мало внушающих доверие, и с ди­кими криками стала требовать с меня деньги. Их предводитель отрекомендовался спутником Казановы и утверждал, что тот задолжал ему деньги. В случае если ему не заплатят, он грозил поджечь, как он выражался, «всю историю». На Востоке суще­ствует прекрасное средство для успокоения разбушевавшихся страстей — это «бакшиш». Я пообещал уплатить то, что ему при­читалось от Казановы, и тут же дал на чай 50 франков, после чего буян сразу превратился в смирного ягненка и охотно со­гласился помочь нам при кормлении зверей. Дал я столько же на чай и другим людям Казановы.

Нелегко было достать на станции нужные нам для отправки животных вагоны. Соответствующий железнодорожный чиновник, призывая аллаха и его пророка, утверждал, что составле­ние поезда из столь большого числа вагонов потребует не менее шести или восьми дней. Более быстрое формирование состава, по его словам, равносильно чуду, а он, к сожалению, не волшебник. Удивительно, однако, что, после того как я обещал ему также 50 франков, он сразу превратился в восточного мага и уже уверял меня, что нужное количество вагонов будет по­дано на следующий день к вечеру.

Перевозка большого каравана животных во многих отношениях на­поминала экспедицию, направлявшуюся в не ис­следованные еще земли.

Система Нансена и Пири, которые в своих полярных экспедициях обращали непригодных для дальнейшей работы ездовых собак в корм для остальных живот­ных, мало разнится от той, которую я приме­нял как в этом, так и во многих других слу­чаях, хотя здесь речь шла и не о собаках. Са­мые большие хлопоты при перевозке животных всегда доставляет их пи­тание. На этот раз, кро­ме большого количества прессованного сена, хле­ба и различных овощей для питания слонов и прочих животных, мы взяли с собой еще сот­ню молочных коз, чтобы иметь возможность обеспечить молоком наших юных жирафов и других детенышей. Коз, не дававших молока, мы время от времени в пути резали и кормили ими молодых хищников.

Железнодорожный «волшебник» сдержал свое слово, поэтому и я сдержал свое — и к назначенному сроку вагоны были по­даны. Слишком далеко завело бы нас подробное описание пог­рузки всего этого африканского Ноева ковчега. Я вздохнул уже свободнее, когда слоны, жирафы и хищные звери заняли свои места в вагонах, однако никогда не следует считать день сча­стливым, пока он не кончился. Имелось еще шестнадцать страусов, которых каким-то способом следовало переправить на вокзал. Для этого было решено, что двое арабов будут держать каждую птицу за крылья и заставлять ее идти . К первому страусу были прикреплены мой брат и я. Остальных птиц должны были вести люди Казановы. Этому порядку следовали люди, но отнюдь не страусы. Едва мы отошли на несколько шагов, как остальные пятнадцать страусов словно вихрь бросились со двора, разме­тали по двору нескольких проводников и, подняв облако пыли, побежали по направлению к пустыне. Увидев это, я сделал то, чего не следовало делать, но… всегда в жизни надо распла­чиваться за науку! Я думал, что смогу один удержать нашего страуса, поэтому крикнул своему брату, чтобы он бросил крыло и поспешил людям на помощь. Но как только страус почувство­вал, что одно крыло у него свободно, он повернулся и с такой силой толкнул меня в грудь своей длинной ногой, что я упал наземь. Быстрее хорошей скаковой лошади пустился беглец за сво­ими освободившимися товарищами, в то время как я еще лежал на земле, стараясь отдышаться, и растерянно глядел ему вслед.

Странно, до смешного простым способом происходила ловля страусов. Один из людей Казановы, по имени Сеппель, инстинк­тивно напал на верное средство, спекулируя на особенности, одинаково свойственной людям и животным, — привычке. Но все же это было нечто удивительное. Когда я поднялся, то увидел, что Сеппель гонит со двора все стадо коз. На мой возглас «Сеп­пель, что вы делаете?» он лаконично отвечал: «Хочу вернуть обратно страусов». По его распоряжению двое арабов сели на дромадеров и в сопровождении коз бросились вслед за страусами. Когда погоня приблизилась к беглецам, те вытянули свои шеи и, радуясь этой встрече, забили крыльями и запрыгали вокруг коз и дромадеров. Совершенно необычайное зрелище! И когда все пришло в норму, караван отправился к вокзалу. Страусы так спокойно шли среди коз, словно их удерживала какая-то невидимая сила. Без малейшего сопротивления они дали схватить себя и посадить в вагон. Загадка решалась очень просто: в те­чение всего сорокадвухдневного марша из Кассалы (Кассала — город в Судане, важный торговый центр) до Суакина (Суакин — порт в Судане на Красном море) страусы транспортировались совместно с козами и дро­мадерами; так что не только люди оказываются во власти отдель­ных привычек…

Всю жизнь я буду помнить путешествие из Суэца в Але­ксандрию. Редко когда мои нервы были столь напряжены. День был жаркий, пожалуй один из самых жарких, какие мне когда-либо доводилось переносить. Путешествие началось с того, что после нескольких часов езды загорелся передний товарный ва­гон. К счастью, пожар удалось потушить очень скоро. Значи­тельно труднее было утолить мучившую нас жажду, так как при подаче паровоза состав получил такой сильный толчок, что все наши «гулас» — глиняные сосуды для воды, которые мы повесили в вагоне, разбились вдребезги. В пути нас попытались оставить на одной станции. После того как машинист заявил, что его паровоз не в состоянии далее тянуть такой длинный состав, нас отцепили, и поезд без нас ушел в Александрию. С тяжелым чувством ходил я вокруг вагонов с моим драгоценным грузом. Как легко такое положение могло привести к катастро­фе и нанести мне едва ли поправимый удар. Животные так тесно заполняли вагоны, что мы ни разу не смогли их накормить. Од­нако нужно было что-то предпринимать. Я вспомнил, что Ка­занова передал мне удостоверение венского императорского дво­ра, выданное ему инспектором королевского зверинца в Шёнбрунне в связи с некоторыми заказами. В удостоверении пред­писывалось в случае необходимости отправлять животных уско­ренным путем. На удостоверении имелась большая золоченая пе­чать, и на нее-то я возлагал свои надежды. Когда я показал начальнику станции, арабу, говорившему на ломаном француз­ском языке, эту бумагу, она возымела желаемое действие. Он послал в Каир телеграмму. Не прошло и часа, как было получено разрешение прицепить к нашим вагонам специальный паровоз, и наш поезд превратился теперь в экстренный.

Однако для ликования было еще мало оснований, так как несчастье продолжало нас преследовать. Оно явилось в образе пьяного машиниста, который вел поезд с такой бешеной ско­ростью, что всех животных бросало друг на друга. Хуже всего было то, что каждую минуту наш поезд мог загореться. Топка паровоза была так раскалена, что труба его походила на кратер огнедышащего вулкана, из которого непрерывно вылетали искры и куски угля, дождем сыпавшиеся на солому, постланную жира­фам. Мы все время только тем и были заняты, что тушили огонь и успокаивали животных. В конце концов нам больше ничего не оставалось, как выбросить из вагонов всю тлеющую солому.

По прибытии в Александрию снова началась выгрузка жи­вотных, которых нужно было отвести во двор к кораблестроителю Миголетти, брату моего африканского путешественника, где они нашли себе временный приют. Сюда же прибыл и второй караван с животными. Вечером я снова увидел моего бедного друга Казанову, в котором едва теплилась жизнь. Больной очень обрадовался, увидев меня. Тихим голосом он расспрашивал о благополучно завершившемся переезде каравана животных, но когда уходя я стал прощаться, то почувствовал, что это проща­ние навеки.

Его преемником позднее явился венгр Эслер, который шесть лет был рабом при дворе абиссинского негуса Теодора и был освобожден из рабства англичанами. Он присоединился к одно­му из транспортов Казановы, а впоследствии сам объезжал вве­ренный ему участок в Абиссинии.

Быть может, читателю интересно дослушать до конца рас­сказ о злоключениях этого транспорта зверей, которые во мно­гих отношениях являются типичными. Наиболее трудная и опас­ная работа заключалась, само собой разумеется, в выгрузке и размещении животных. Жирафы, слоны, буйволы, антилопы, ящики с хищниками должны были быть погружены паровым кра­ном на борт парохода «Уран», направлявшегося в Триест. Мо­жете мне полностью поверить, если я скажу, что при виде бол­тающихся между небом и землей животных мною овладел страх. Снимать с животных путы было гораздо труднее, чем надевать их. Жирафов, например, нужно было класть набок. Иначе они не давали снимать с себя веревки, и как бы быстро это ни делалось, все же длинноногие животные успевали угостить окру­жающих изрядным количеством пинков. Брат мой Дидерих по­лучил однажды такой удар в грудь, что упал без чувств. К сча­стью, он вскоре пришел в себя. В Триесте наш пароход встре­чали отец и мой шурин. Они уже заранее заказали необходимое число вагонов для нашего транспорта зверей. Прибытие живот­ных в Триест вызвало необычайную сенсацию среди местного населения. Соединенные караваны Казановы и Миголетти сос­тавляли самый большой транспорт; кроме других животных, в нем были один носорог, пять слонов, четырнадцать жирафов, двенадцать антилоп и газелей, четыре нубийских буйвола, шестьдесят хищ­ников и шестнадцать взрослых страусов, из которых одна самка была такой огромной величины, какой мне более никогда не приходилось встречать. Она легко доставала кочан капусты, положенный мною на высоте 11 футов. Транспорт дополняли двадцать больших ящиков с бородавочниками, медоедами, обе­зьянами и разнообразными птицами, а также семьдесят две нубийские молочные козы — странствующая молочная ферма,— которые снабжали молоком наш молодняк. При выгрузке зверей у пристани стояла тысячная толпа, с любопытством смотревшая на редкое зрелище. Каждый раз когда слон или жираф повисали в воздухе на стропах подъемного крана, набережная оглашалась неописуемым гулом голосов, Однако это скопление публики было ничто в сравнении с тем, что творилось на улицах города, когда наш африканский караван направился из порта к вокзалу, рас­тянувшись длинной лентой.

По пути следования животных скапливались такие толпы народа, что требовалась помощь специального отряда полицей­ских для расчистки дороги. Для меня и сейчас остается загад­кой, как при этом не произошло ни одного несчастного случая.

По мере движения каравана через Вену, Дрезден, Берлин в Гамбург он распадался на части. В королевском зверинце Шёнбрунн в Вене остались два жирафа, один слон и много мел­ких зверей. В Дрездене обрели свое новое местожительство также два жирафа и несколько других животных. Но большую часть животных взял Берлинский зоологический сад, в котором толь­ко что были отстроены новые павильоны. В Берлине остался носорог, первый из африканских носорогов, привезенный в Ев­ропу со времен римского владычества. Когда я покидал столицу, мой транспорт зверей уже значительно уменьшился. 8 июля мы благополучно прибыли в Гамбург. Невиданные никогда ранее суданские жирафы и молодые африканские слоны, а также дру­гие заморские животные из Нубийской пустыни произвели здесь, на побережье Северного моря, сильный фурор. Художник Лейтеманн поспешил сюда, чтобы сделать зарисовки для «Gartenlaube». Зоологический сад в Гамбурге приобрел четырех жирафов, за ними последовали буйволы, медоеды и некоторые другие звери; остатки каравана впоследствии попали в Лондон и Антверпен. Если это описание перипетий, происходящих с этим большим транспортом животных, заинтересовало читателя, то я хотел бы отметить, что это только половина всего рассказа, причем поло­вина наименее интересная, так как история транспортировки зверей по Европе далеко уступает по своей увлекательности и занимательности истории их перевозок по диким областям Афри­ки, о чем будет рассказано в последующих главах.

С тех пор как я в начале 1866 года взял в свои руки все дело торговли зверями, я уже не знал покоя. Я был то на берегах Рейна, то у Красного моря, и когда возвращался домой, теле­граммы, полученные в мое отсутствие, снова призывали меня куда-нибудь вдаль. Поездки не стали реже и тогда, когда я 11 марта 1871 года, уже под новым, черно-красно-белым флагом, обзавелся собственным домашним очагом. Все же мое свободное время принадлежало теперь семье. Из десяти человек детей, которых подарила мне моя жена, только пять остались в жи­вых — три девочки и два мальчика. Оба — Генрих и Лоренц — стали сегодня моими компаньонами, они тоже давно уже сча­стливые супруги, а дочери самые старательные хозяйки. Живое доказательство этого благополучия — тринадцать окружающих меня внучат.

Средства передвижения так усовершенствованы за послед­ние годы, что трудно себе представить затруднения, какие приходилось преодолевать когда-то при перевозке людей и живот­ных. Так, однажды я купил у владельца зверинца Августа Шольца партию зверей и перепродал ее за крупную сумму — 70 ты­сяч франков — хозяину одного из французских зверинцев Пияне. Чтобы доставить животных к месту назначения — в Италию, нужно было перевалить через Сен-Готард, так как туннель в этих горах был пробит лишь спустя десять лет. Понадобилось по крайней мере сто двадцать мулов, чтобы переправить тран­спорт животных через горы. Это был самый большой в наше время караван животных, и должен признаться, что, проведя его, я еще больше восхищался Ганнибалом, который за две тысячи лет до меня прошел примерно по этому пути со своими слонами.

При оформлении этой сделки я впервые столкнулся с дрес­сировкой животных, которая сыграла столь большую роль в нашем предприятии впоследствии и которой я дал совершенно новое направление. В караване находилось несколько групп дрессировщиков, которые возглавлялись специально приглашен­ным Робертом Даггезеллом.

Львы отгрызли ему один за другим три пальца, обрубки которых он украшал толстыми золотыми кольцами с большими драгоценными камнями. Это было, может быть, и не слишком красиво, но зато служило хорошей деловой рекламой. После двухлетнего турне по Италии, во время которого в Риме он был персонально отмечен итальянским королем Виктором-Эммануи­лом, Даггезелл пришел к нам, и я собрал ему целый зверинец. Он был очень смелый человек и в то же время умел забавлять зрителей всевозможными трюками. Однако в душе этой старой перелетной птицы дремал идеал мелкого буржуа современного большого города. Спустя восемь лет Даггезелл достиг своей цели, он стал богатым домовладельцем в Берлине и каждый вечер мог попивать винцо, а его осоловевшие собутыльники слушали с разинутыми ртами рассказы о приключениях укротителя львов. При этом обрубки пальцев и четыре глубоких шрама на голове, оставленные зубами тигра, производили именно тот эффект, ко­торый и подобало.

Вскоре после начала австро-прусской войны 1866 года я поехал во Франкфурт-на-Майне. Город был полон солдат, шума и возбуждения. Меня вызвали туда письмом из Зоологического общества, желавшего ликвидировать свой зоосад. И снова мой милый конкурент Джемрач из Лондона остался с носом, так как ему удалось добраться только до Кельна, потому что прямое сообщение между Кельном и Франкфуртом было прервано. Хотя и я тоже застрял в Кельне, однако сначала по желез­ной дороге через Кобленц, затем пароходом и в экипаже, я все же достиг взбудораженного Франкфурта как раз в тот день, когда разыгралось знаменитое сражение у Ашаф­фенбурга. Тысячи ганноверских и баварских солдат проходили через город со своими пушками и обозами. В течение получаса я закончил во Франкфурте свои дела и вскоре находился уже на борту парохода, направляющегося в Кельн. То ли из-за кон­траста между картиной возбуждения во Франкфурте и тишиной, царившей на Рейне, а может быть и вследствие внутреннего удовлетворения от удачно завершенного дела, но первая поезд­ка по Рейну оставила во мне впечатление лучшее, чем все другие поездки, которые я когда-либо совершал в своей жизни.

Спустя несколько дней я в сопровождении моего отца уже опять ехал в Вену, куда снова прибыл из Африки транспорт зверей, среди которых было семь слонов. Из-за военных действий пришлось сделать крюк через Франкфурт и Линц, так что мы попали в дунайскую столицу лишь через сорок часов. О мелких, хотя и интересных приключениях, без которых не обошлась и на этот раз перевозка зверей, но которые для меня являлись лишь побочными несущественными явлениями, я здесь расска­зывать не стану. На обратном пути я заметил, что мои слоны страдают от колик. Я приказал в Нюрнберге отцепить вагон от поезда, так как одно из животных от слабости уже не могло стоять на ногах. Существует очень простое средство избавить слонов от этой болезни: поскольку колики большей частью вы­зываются недостатком движения, то лечить эту болезнь следует моционом. Я вывел семь своих африканцев на прогулку во двор вокзала и через два часа с удовлетворением заметил, что прогул­ка возымела свое благотворное действие. Когда мы снова погру­зились в вагон, вдруг появился, весь багровый от ярости, началь­ник станции и поднял ужасный шум. И, должен сознаться, не без основания, так как слоны после себя оставили такие следы, которые должны были быть уничтожены при помощи метлы и мусорной лопатки. Я дал начальнику станции чаевых для его людей, и инцидент был исчерпан. Но на этом неприятности еще не кончились, худшее было впереди.

Незадолго до отхода поезда я отправился в город и купил там несколько бутылок рому и сахару. Из этого я сварил сло­нам крепкий грог — хорошее лекарство против колик. Оно, действительно, произвело на слонов прекрасное действие, они пришли в веселое настроение. Один из слонов, по-видимому, получил этого лекарства боль­ше, чем нужно, так как на­чал делать разные глупости, боксировать со своими това­рищами и сильно лягать их ногами. Этому буяну при­шлось дать еще дополнитель­ную порцию грогу, после чего он опьянел окончательно и повалился на солому. Он крепко проспал более шести часов. Вместе со сном про­шло и опьянение.

Четыре дня и четыре ночи мы добирались до нашей ко­нечной станции — Харбурга. Отсюда животных на пароходе перевезли в Гамбург, где нас на набережной встречал мой приятель Райс. При выгрузке слонов он получил от одного африканца такой удар хоботом, что буквально проделал сальто-мортале в воздухе и, упав на землю, пролежал несколько минут без чувств. К счастью, он отделался толь­ко синяками, а слон остался очень доволен результатами своего удара. Некоторые из этих слонов отправились за океан, в Америку, и были проданы там по 8500 долла­ров. Эта была самая высо­кая цена, которую до тех пор когда-либо платили за моло­дых слонов.

В 1867 году я снова полу­чил два больших транспорта с африканскими зверями из Судана, служившего в тече­ние многих лет самым круп­ным поставщиком животных для Европы. В составе пер­вого транспорта было пять жирафов и один слон, кото­рых привез из Египта не­мецкий купец Бернард Кон, баварец по происхождению. В своих поездках по торго­вым делам он кое-что слышал о Казанове и Гагенбеке, и это навело его на мысль самому собрать и привезти живот­ных в Европу.

О них он дал мне теле­грамму из Триеста. Жирафы были как раз те животные, которые были мне тогда нуж­ны. Большие затруднения вы­звала доставка этих живот­ных с парохода на вокзал. Каждого жирафа должны бы­ли вести два человека. Слона повел я сам. Едва отперли двери конюшни, где находи­лись животные, как все жи­рафы вместе со своими провод­никами сорвались с места и помчались галопом по улице. Я передал Кону слона, по­звал своих людей на помощь, и нам удалось ценой боль­ших усилий в конце концов загнать длинноногих в ва­гоны.

Умудренный опытом, я по прибытии на Берлинский вок­зал в Гамбурге приставил к каждому жирафу по три про­водника, которые и достави­ли животных к их стойлам.

Второй караван того же года отличался массой не­счастных случаев, ибо беда никогда не приходит одна. Когда на рейде в Триесте показался пароход с нашими зверями, я и сопровождавший меня отец с ужасом увидели, что на пароходе поднят ка­рантинный флаг. В Египте свирепствовала холера. Ни­кто не имел права подняться на борт парохода. В довер­шение несчастья отец заболел дизентерией. Уже спустя четыре дня после начала бо­лезни он страшно ослаб. Я пришел в полное отчаяние, когда отец позвал меня и начал со мною в некотором роде прощаться. С записной книжкой в руках он отдавал мне распоряжения относительно дел в Гамбурге, давал полезные советы на будущее и, наконец, сказал, что он уже не верит, что ему снова придется увидеть родину. С тяжелым сердцем вышел я в этот день на работу, но делать было нечего, требовалось срочно отправить на вокзал и погрузить в вагоны весь транспорт зверей, который состоял из тринадцати слонов, двух жирафов, тринадцати анти­лоп и газелей, пяти леопардов, тринадцати страусов и большого числа ящиков и клеток с пантерами, гиенами, обезьянами и пти­цами. По совету врача отец уехал в Вену. Не без обычных при­ключений тронулся, наконец, наш специальный поезд в путь. Дорогой одна антилопа выскочила из вагона и осталась лежать на полотне с переломанным позвоночником. Один страус сломал ногу, и его пришлось прикончить. Маленький слоненок сильно пострадал от ушиба, причиненного ему большим собратом.

Но все это было ничто по сравнению с той радостью, которую я испытал по приезде в Вену, найдя моего отца снова здоровым. Почти до начала семидесятых годов дело ограничивалось исключительно торговлей зверями, к которой впоследствии при­соединялись все новые и новые предприятия. Заключительным аккордом этого периода был переезд нашей семьи в новый дом. Уже давно помещения на Шпильбуденплатц стали слишком тес­ны для нас. После долгих поисков весной 1878 года мне, нако­нец, посчастливилось найти в Гамбурге на Нёйен-Пфердмаркте подходящий участок земли с жилым домом и прилегающим к нему садом площадью 70 тысяч квадратных футов. Я купил его, а все нужные нам постройки, как то: слоновник, павиль­оны для хищников, помещения для дрессировки и склады для фуража, были воздвигнуты настолько быстро, что уже в сере­дине апреля мы могли переселиться на новое место.