1 год назад
Нету коментариев

Подобно тому как путь развития нашего торгового дома берет свое начало от деревянного чана для тю­леней в Сан-Паули и проходит через гамбургский Шпильбуденплатц, зве­ринец и цирк к Штеллингенскому зоопарку, так и мой собственный жизненный путь вел меня через об­щество странствующих артистов и агентов, далее через научные круги и, поднимаясь все выше, не раз дово­дил до кругов правительственных. При разнообразной, раскинувшей­ся во многих странах мира деятель­ности мне приходилось встречать много различных людей, немало дру­жеских рук протягивалось ко мне с доверием, и мне выпало на долю большое счастье приобрести друзей и помощников среди людей разных положений и рас.

Когда я теперь мысленно перебираю лица, которые запе­чатлелись в моей памяти, я сам поражаюсь их количеству. Коронованные особы, сильные мира сего, предводители диких пле­мен, ученые и укротители, знаменитые путешественники и ар­тисты, философы и шуты — все они как-то вошли в мою жизнь, и моя старая гостевая книга сохраняет для потомства много имен тех, кто оказывал немалое влияние на судьбы нашего ми­ра. Рядом с переплетенным в слоновую кожу томиком моих воспоминаний лежат в одном из отделений несгораемого шкафа голубые фарфоровые часы моего дорогого отца, на которые он однажды строго посмотрел, сурово наказывая меня за первую неаккуратность. Там же хранится и моя первая вывеска «Карл Гагенбек», написанная красивыми буквами на маленькой таб­личке, когда я, только что женившись, 11 марта 1871 года, основал свое собственное предприятие. Сегодня я уже сам «ста­рый Гагенбек» и у меня седая борода. В предыдущих главах этой книги я кое-где упоминал вскользь о различных приклю­чениях и эпизодах, связанных со Штеллингенским зоопарком, здесь же я хочу остановиться на них подробнее.

Как дерево разбрасывает свои ветви в разные стороны, так и из ствола торговли зверями выросли молодые побеги: выстав­ки народностей, школа дрессировки, многочисленные опыты разведения животных и различные проекты, которые давали цветы и плоды. Чтобы дать возможность расцвести одной из отраслей моего предприятия пышным цветом, возникла настой­чивая необходимость в приобретении большого участка земли. Уже начался ввоз диких животных из дальних стран, импорт и экспорт домашних и промысловых животных. Рука об руку шли акклиматизация, разведение и скрещивание местных пород с чужими расами. Крупные поставки зверей для вновь орга­низуемых тогда зоологических садов в Северной и Южной Аме­рике также требовали больших площадей для размещения жи­вотных.

О степени развития нашей торговли зверями, охватываю­щей несколько зоологических садов и зверинцев в разных частях света, можно судить хотя бы по тому факту, что в самом конце прошлого века меня почтили своим посещением: герман­ский император, австрийский император, русский царь, султаны Турции и Марокко, а также японский микадо. Поэтому я дол­жен был приискать себе такой участок земли, который не ограни­чивал бы моих широких планов на будущее.

Но где же в Гамбурге мог я найти площадь, которая по ве­личине и местоположению удовлетворила бы намеченной мною цели! Был у меня большой кусок земли в предместье Гамбур­га — Хорн, но все прилегающие к нему земельные участки принадлежали городу, что практически исключало возможность расширения моих владений. Кроме того, еще раньше на мой запрос, не может ли быть продана мне эта земля, был получен категорический отрицательный ответ. Напрасно я пытался в течение ряда лет приобрести близ Гамбурга подходящий по размеру земельный участок, и мне было горестно сознавать, что в моем родном городе нет для меня места.

«В Штеллинген»,— крикнул я кучеру, когда в одно прекрас­ное солнечное воскресное утро сел в дрожки, чтобы навестить моего старого друга Вагнера, который жил в прусских владениях вдали от городских ворот, в деревенской глуши. Дважды мой кучер в течение этого долгого пути вынужден был спрашивать у прохожих дорогу, прежде чем удалось, наконец, добраться к дому моего друга и поделиться с ним заботами. Со мной тогда происходило то же, что с человеком, ищущим очки, находящиеся у него на носу. Посреди разговора Вагнер вдруг взял меня за руку и сказал: «Пойдем, я покажу тебе прекрасный кусок земли с небольшой виллой, который можно дешево приобрести тотчас же». Мы вышли из двери, Вагнер повел меня к изгороди, за кото­рой в густо заросшем саду видна была небольшая вилла. Владе­ние имело площадь в двести тысяч квадратных футов и про­давалось за тридцать пять тысяч марок. Спустя два дня этот участок земли стал моей собственностью. В следующую среду — 9 сентября 1897 года — я узнал от своего друга, что еще два прилегающих участка земли продаются по сходной цене, а через сутки и эти куски земли перешли в мое владение.

То, что я так долго искал, было приобретено мною благодаря случаю в течение нескольких дней. Ну вот, теперь, наконец, я имел в своем распоряжении роскошный высоколежащий учас­ток, который вполне годился для устройства на нем зоопарка. У меня в голове сразу же оформился весь план распределения территории, который нашел свое первое практическое выраже­ние в чертеже, так что уже через пять месяцев в парке были построены двенадцать больших загонов и пять красивых па­вильонов.

Дело понемногу росло. Загоны и здания прекрасно под­ходили для намеченных мною целей; единственным недостатком была удаленность зоопарка от моего основного предприятия, учитывая к тому же, что между Гамбургом и Штеллингеном было плохое сообщение. Поэтому мне пришла в голову мысль, нельзя ли приобрести по дешевой цене земли, расположенные между моим владением и границей Гамбурга, а затем перепро­дать их какому-либо консорциуму, чтобы открыть доступ в эту местность и наладить прямое сообщение между прусским Штел­лингеном и гамбургским Эймсбюттелем. Но совсем не так легко можно было провернуть это дело, как мне представлялось. Да­леко не все смотрели на вещи моими глазами.

Пять месяцев прошли в бесполезных поисках, когда, нако­нец, на помощь пришел мой старый друг — случай. Однажды меня посетил один весьма расположенный ко мне гамбуржец, жив­ший в Англии. Он приехал в мой зверинец на Нёйен-Пфердмаркте в сопровождении своего брата, чтобы купить нескольких венгерских оленей. Не могло быть ничего естественнее, как пригласить гостей осмотреть мой новый зоопарк. В Штеллингене, показывая им только что прибывших оленей и коз, я стал раз­вивать перед ними мысль относительно приобретения новых земельных участков, с тем чтобы осуществить мой заветный проект и организовать большой зоопарк по своей собственной системе.

Когда я закончил свой краткий «доклад», один из гостей задумчиво посмотрел на меня и просто сказал: «Мне кажется, что это хорошее дело. Я со своей стороны дам сто тысяч марок». Другой брат также согласился участвовать в подобном пред­приятии, предложив пай в таком же размере, прибавив при этом, что нетрудно будет составить небольшое общество для осуществления подобного проекта. Через два месяца все дело уладилось. Я сам обязался перевести все мои предприятия в Штеллинген, внести в общее дело по крайней мере сто пятьде­сят тысяч марок и заложить в Штеллингене зоопарк нового типа.

Чтобы не быть многословным, скажу лишь, что основной идеей моей системы было предоставление животным максималь­ной свободы и показ их в загонах без решеток на воле, с тем чтобы одновременно продемонстрировать, что может сделать ак­климатизация. Сооружение большого, практичного и долговре­менного зоопарка должно было служить примером, на котором я хотел показать любителям животных, что нет необходимости строить роскошные и дорогостоящие помещения с большими печами и что содержание животных на свежем воздухе и при­учение к климату дают гораздо лучшие результаты. Я соби­рался построить «рай для животных» на том месте, где рос бурь­ян. С определенного пункта зоопарка можно будет видеть зверей разных поясов, причем для каждой разновидности будет соз­дана возможность жить в привычных для них природных усло­виях. Серны, дикие овцы и каменные козлы на искусственных горах, степные животные на широких открытых лужайках, хищ­ники в неогороженных лощинах, отделенных от посетителей толь­ко глубоким рвом. В центре зоопарка должно было возвышаться главное здание с большой ареной для дрессировки и рядом большие помещения для транзитных надобностей, связанных с торговлей животными. Нам предстояло проделать огромную работу.

В октябре 1902 года планы были настолько отработаны, что можно было приступить к разбивке местности. Вскоре наш бу­дущий зоопарк стал похож на сцену из сказки «Волшебная лампа Аладина». К сожалению, у меня не было возможности потереть сказочную лампу, чтобы тут же претворить в жизнь все желания. Над осуществлением моих планов долго и упорно трудился небольшой штаб художников, архитекторов, инжене­ров, садовников и рабочих, и мое создание лишь постепенно приобретало желаемую форму.

Блестели лопаты, сверкали кирки в руках землекопов, гро­мыхали телеги и плавно катились по рельсам узкоколейки вагонетки, которые тянули рабочие слоны. Сорок тысяч кубо­метров земли пришлось убрать строителям для того, чтобы главный садовник Гинш с помощниками смог превратить эти пустыри в живописный парк. Высоко на вздымающихся ввысь остовах будущих горных сооружений гениальный швейцарский скульптор Урс Эггеншвилер с бригадой каменщиков и плотни­ков при помощи резца и штукатурной лопатки изобразил аль­пийские утесы. Полые изнутри, они скрывают в недрах насос­ные станции и стойла для будущих обитателей зоопарка — диких животных из горных районов Гималаев. Одновременно вырас­тали стены современных отелей, павильонов и главного здания парка.

Работа непрерывно подвигалась, но в отличие от Берлин­ской ремесленной выставки или промышленной выставки в Сан-Луисе строили не бутафорию из гипса и материи, а стреми­лись впервые в мире создать животным всех широт возможность акклиматизации в северных условиях.

Когда 7 мая 1907 года гостеприимные ворота моего зоопарка открылись, деревня Штеллинген проснулась, словно спящая красавица от своего векового сна. Тысячи людей устремились по открытой к этому дню городской железной дороге в Штеллин­ген и направились через монументальный главный вход в зоо­парк, украшенный скульптором Иозефом Палленбергом огром­ными вазами, поддерживаемыми бронзовыми головами слонов. Львы и белые медведи олицетворяли животный мир тропическо­го и арктического поясов, тогда как бронзовые статуи сомалий­ских воинов и индейцев сиу, отлитые Франке-Берлином, симво­лизировали выставки народностей двух континентов.

Я стоял у входа с цилиндром в руках и приветствовал по­четных гостей, которые, следуя моему приглашению, проезжали в экипажах и автомобилях. Среди них были обер-бургомистры Гамбурга и Альтоны, сенаторы, послы и консулы иностранных держав, представители властей и знаменитости, владельцы паро­ходных компаний и торговых домов и особенно заметные го­сти — директора европейских зоологических садов, зоологи и любители животных. Упомянуть хотя бы одно имя из этой мас­сы народа, значило обидеть многих милых друзей, которые по­могали мне советом и делом и благодаря чьей помощи я имел возможность торжественно передать сегодня общественности мое создание — «рай животных». Кульминационным пунктом ос­мотра зоопарка был показ Фритцем Шиллингом в новом манежном зале замечательных достижений дрессировки по новой системе большой смешанной группы хищников — царей пустыни и вечных льдов, под командой их хозяина — человека. Позднее на торже­ственном банкете, посвященном открытию Штеллингенского зоо­парка, директор Копенгагенского зоосада поднял полный юмора тост за процветание «рая животных», шутливо проведя парал­лель между этим «раем» и Эдемом, а меня и мою жену сравни­вая с Адамом и Евой.

Голоса прессы и критиков, а таких тоже было достаточно, образовали впоследствии несколько пухлых томов. Штеллинген вступил в число зрелищных предприятий, и ежедневно толпы новых посетителей устремлялись в зоопарк, посещение которого наряду с непременной поездкой вокруг гавани и осмотра океан­ских пароходов стало обязательным для каждого приезжаю­щего в Гамбург хотя бы на один день. Штеллинген был включен во все гамбургские путеводители как главная достопримечатель­ность города. В Троицын день в первый год открытия в зоопарке побывало сорок три тысячи посетителей, а во второй год сущест­вования штеллингенекого «рая животных» это число уже удвои­лось. К этому времени с целью лучшей экспозиции выставок народностей и расширения новых помещений я соединил вторую часть земельного участка висячим мостом через Кайзер-Фрид­рих-штрассе с нынешним большим парком площадью около двухсот пятидесяти тысяч квадратных метров.

Там, где несколько лет назад можно было видеть лишь карто­фельное поле да заброшенные, поросшие бурьяном пустыри, те­перь красуется цветущий ландшафт, характер которого хотя и не соответствует ландшафту Северо-Германской равнины, но за­то отвечает той цели, для которой его создали. Горные формации и скалы подымаются ввысь, у их подножий расстилаются об­ширные зеленые луговины, блестят зеркальные воды прудов, через которые на японский островок между покрытыми крас­ным лаком храмовыми воротами перекинуты причудливые мос­тики. Горы, лощины и воды наполнены своеобразной жизнью, находящейся в непрерывном движении и открывающей перед взором зрителя все новые и новые восхитительные виды. Если направиться к большому зданию, где находится главный ресто­ран зоопарка, и затем, повернувшись к нему спиной, взглянуть прямо перед собой, то взору откроется редкая и грандиозная панорама: «рай животных».

На переднем плане замкнутое в широком кольце невысоких скал блещет зеркало большого птичьего пруда, по обоим бере­гам которого прогуливаются фламинго, журавли, пеликаны и ибисы, а поверхность воды усеяна бесчисленным множеством лебедей, уток и гусей разных пород. Вдали простирается афри­канская степь. Дромадер раскачивающейся походкой догоняет бегущее стадо зебр. Длинноногие страусы гордо выступают сре­ди нежных газелей и антилоп. Но то, что представляется взору по ту сторону продолженной в глубине парка дорожки для по­сетителей, ближе к виднеющемуся загону, кажется совсем не­вероятным и сказочным. Лишь в нескольких шагах от описан­ных выше травоядных в открытом ущелье расхаживает группа львов, а еще дальше вырастает широкий гребень высоко вздымающихся гор, отроги которых до самой вершины кишат разны­ми породами горных животных.

Неподвижно стоит на откосе маркорский козел, волнистая шерсть которого красиво выделяется на фоне голубого неба, но вдруг животное откидывается назад и в следующее мгновение, словно парящая птица, перескакивает через расщелину. Густо­рунные овцы из Северной Африки и знаменитые сибирские ди­кие бараны, гималайские дикие козы и множество других животных карабкаются по утесам со всех сторон. Свобода, которой радуются все эти создания, и призрачна и в то же время дейст­вительна. Львы могут в гроте свободно развивать свои силы, их отделяет от окружающего мира не решетка, а лишь широкий ров, который сделан невидимым благодаря густо посажен­ным деревьям. Иллюзия полная, так что большинство посети­телей убеждается в действительном существовании рва, только пройдя предварительно по ведущему к нему вдоль края утеса узкому ходу.

Мои первые попытки держать животных в условиях такой свободы я предпринял еще в 1896 году на выставке в Берлине,

где мне Королевским па­тентным бюро был выдан патент за № 91492 на «па­нораму». Раньше чем стро­ить подобные открытые по­мещения для зверей, я де­тально изучил способность к прыжку у разных пород животных. Хищники коша­чьей породы были подвер­гнуты испытанию еще в моей большой наружной клетке на Нёйен-Пфердмаркте. Чтобы установить, как высоко могут прыгать эти животные, мы укрепили на высоте трех метров от земли на пальмовой ветке чучело голубя. Впущенные в клетку львы, тигры, пан­теры и леопарды заметили голубя и старались напе­ребой стащить добычу с дерева. Львы и тигры пры­гали не выше двух метров. Черная пантера и леопард делали прыжки в три метра высоты, так что могли схва­тить ветку, однако достать голубя, который был укреплен еще выше, они, несмотря на самые энергичные старания, не смогли. Самый большой прыжок из живот­ных кошачьей породы, кото­рых мы специально дрессиро­вали, удался на арене леопар­ду: он прыгал без разбега на три метра. Я убежден, что с разбегом он мог бы прыгнуть на четыре и даже на четыре с половиной метра.

Результаты этих испытаний были приняты во внимание при устройстве зоопарка в Штеллингене. Если бы звери при разбеге в десять метров попробовали перескочить через ров, то уже на половине прыжка они упали бы в него. Для еще большей безопасности я приказал сделать узкую канавку на внешнем крае загона. Она проходит несколько глубже, так что у живот­ного, готового к прыжку, передние лапы будут расположены ниже, чем задние; такое неудобное положение препятствует длин­ному прыжку. Если же зверь пойдет вдоль этой канавки, то он будет находиться под прямым углом к направлению прыжка, положение, которое исключает для него возможность перепрыг­нуть через ров.

Панорама арктического моря, также созданная строителем искусственных гор Урсом Эггеншвилером как свободный уголок для моржей, морских львов, белых медведей, северных оленей и водоплавающих птиц, состоит из многих гротов, ущелий и прудов. Искусственные ледяные торосы создают иллюзию поляр­ного ландшафта, который населен всеми представителями аркти­ческого животного мира, однако так, чтобы белые медведи не могли выудить себе вкусного жаркого из бассейнов, кишащих тюленями и морскими котиками.

Всем животным, как и людям, свойственна любовь к играм. Стремление к играм пронизывает весь зоопарк, и с этим уже насколько возможно считаются, а для удовлетворения этой по­требности в будущем предпола­гается устройство специальных приспособлений. Для калифор­нийского морского льва, который обладает прирожденным талан­том к эквилибристике, достаточно бросить в воду полено, как он сейчас же начинает им жонглиро­вать. Носорог, напротив, по сво­ей природе атлет, и ему нужно давать снаряды, на которых он может пробовать свою силу. Я велел повесить в стойле носо­рога туго набитый сеном мешок, получился своеобразный «пан-чинг-бол», которым пользуются в настоящее время американ­ские боксеры для своих упражнений. Видимо, мой носорог пра­вильно понял назначение этого приспособления: он немедленно начал ожесточенно боксировать с мешком и оказался неутомимым в этой игре. Бизоны, которые также отличаются громадной фи­зической силой, получили для игры бочонок. Они его неус­танно катали и подбрасывали рогами в воздух. Требование «Panem et circenses» (Panem et circenses (лат.) — «хлеба и зрелищ») оказалось применимым и к животному миру для поддержания населения зоопарка в хорошем на­строении.

Наряду с кормом и игрой большую роль в жизни животных играет и третий могущественный фактор — любовь и дружба. Если бы среди животных могли существовать сплетни, широко распространенные среди людей, зоопарк был бы полон ими. Глав­ным образом они касались бы, конечно, мезальянсов, которые здесь происходят. Что может быть несообразнее склонности кенгуру к слонихе! И все же у нас наблюдался подобный случай, причем дружба была очень тесной. Ежедневно животные играли вместе. Слониха ласкала кенгуру своим хоботом, и они не могли жить друг без друга. Другой слон, на этот раз самец, подружил­ся с изящной самкой пони, о чем я уже упоминал. Необыкновен­но часто подобные случаи наблюдаются и у птиц разных пород. Неразлучны были журавль и южноамериканский страус, а так­же селезень и гага; хотя я не знаю, была ли это просто дружба или любовь. Там где много солнца, там много и тени — и сце­нам ревности нет конца.

К наиболее интересным животным моего зоопарка принадле­жат моржи, о ловле которых я со слов моего агента Оле Хансена уже рассказывал раньше, в другой главе. Морж принадлежит науке, так как пока над его жизнью в неволе еще мало сделано наблюдений. Он очень чувствителен и требует хорошего ухода — он очень легко простуживается. Однако такого моржа мы выле­чили паровыми ваннами. Моржей кормят ежедневно, как детей; сторож держит корм перед мордой, и они постепенно заглаты­вают его. Однако аппетит у них совсем не детский. Три молодых моржа, пойманных в октябре 1907 года вблизи острова Вай-гач, съели за месяц 5035 фунтов трески и семги на сумму 710 марок. Довольно дорогие нахлебники!

Может быть, читателю будет интересно познакомиться здесь с населением города животных и их жизненными потребно­стями. Так, в августе 1908 года в зоопарке вместе с группами дрессированных животных находилось: 91 хищник кошачьей породы, из них 49 львов, 26 тигров и 3 гибрида льва и тигра, 18 белых медведей и 12 медведей других видов, 40 гиен, волков и собак пятнадцати пород; 15 антропоидов, 109 обезьян двад­цати двух различных видов, 13 слонов, 3 бегемота, 2 африкан­ских носорога, 4 тапира, 3 жирафа, 21 верблюдов, дромадеров и лам, 57 оленей и косуль, 43 быка, бизона и буйвола, 84 диких баранов, каменных козлов и коз восемнадцати различных пород, 43 антилоп и водных козлов, 73 однокопытных, среди них 21 зебра. Далее — 3 моржа, 8 тюленей, морских котиков, морских львов и т. п. Грызунов было 96 экземпляров восьми видов; име­лись 8 броненосцев, 12 кенгуру, 36 черепах, 12 игуанов и т. д., 11 крокодилов и аллигаторов, а также 68 змей. Царство птиц было представлено 1072 экземплярами, из них 48 африканских страусов, 18 южноамериканских страусов, 11 австралийских страусов и 13 казуаров; кроме того, 295 водоплавающих птиц, 273 голенастых, из них 90 фламинго и 82 журавля; кроме того, 187 куриных птиц, 69 попугаев, 21 тукан, 16 хищных птиц и т. д. Всего в зоопарке находилось свыше двух тысяч животных, об­щая стоимость которых превышала 1 125 000 марок.

Чего требует кухня этого города, читатель сможет себе пред­ставить, когда узнает, что взрослые львы и тигры ежедневно съедают 10—15 фунтов мяса, что каждый взрослый слон, даже не работая, поглощает 10 фунтов овса, 5 фунтов отрубей, 40 фунтов репы и 60 фунтов сена, к тому же он выпивает 6—8 ведер воды. Эта порция еще увеличивается, если животное работает. К деликатесам неиспорченные желудки животных не приучены, тем не менее их меню состоит из разнообразной пищи, что на­глядно видно из перечня продуктов, израсходованных на содер­жание обитателей Штеллингенского зоопарка в течение года:

К этому нужно еще добавить 50 000 килограммов ржаной и овсяной соломы, 30 000 килограммов торфяной подстилки и около 240 000 килограммов кокса и угля. Общая стоимость пе­речисленных в этом списке товаров составляла 150 000 марок. В эту сумму входят и затраты на мясные супы, молочные и фрук­товые супы, ягодное вино, муку, вишни, виноград и другие южные фрукты для человекоподобных обезьян, представленных в зоопарке шимпанзе Морицем и четой орангутангов Якобом и Розой.

Обоих орангутангов я купил у фермера, который привез их совсем маленькими с острова Борнео и выкормил с рожка. Они прожили у него семь лет и с детского возраста привыкали к об­ществу людей. Во время обеда они сидели за общим столом и ели то же, что ели фермер и члены его семьи. Короче, на них смотрели, как на детей, и они держали себя за столом прилично и благонравно. Эту привычку они сохранили и в Штеллингене. Чтобы возместить им недостаток общества, я приставил к ним отдельного сторожа, которому поручил уход за животными и за­боты об их развлечении, Я надеялся этим заставить животных забыть о потерянной свободе и не дать им скучать. Мои предпо­ложения оказались правильными. Я был бесконечно рад, когда убедился, что обезьяны не только хорошо себя чувствовали, но и очень развивались в умственном отношении. Когда сторож отсутствовал, Мориц скучал и пытался развлечь себя разными проделками, преимущественно со своими соседями — орангутангами. В забавных схватках Мориц почти всегда оставался хо­зяином положения, ловко увертываясь от объятий Якоба. Хотя Якоб стремительно бросался вслед, но ему редко удавалось схватить Морица, так как орангутанги никогда не прыгают и вообще гораздо медлительнее в своих движениях, чем шим­панзе.

Исключительную находчивость показал шимпанзе в своем стремлении выйти на свободу. Поскольку павильон для жира­фов, в котором живут обезьяны, очень высок, то деревянную перегородку не довели до крыши, так как полагали, что обезьяны не смогут перелезть через нее и таким образом выбраться наружу. Мориц был, однако, другого мнения. Он не только сам решил выбраться на свободу этим путем, но склонил к побегу свою подругу Розу, что свидетельствует о действительно высоком вза­имопонимании среди обезьян. В обезьяньей клетке находился большой полый металлический шар. Мориц убедил Розу под­нять вместе с ним этот шар на стоявший в другом углу спальный ящик. Как только Роза стала на шар и прислонилась во весь рост к стене, Мориц вскарабкался к ней на плечи и одним прыжком перескочил через перегородку к жирафам. Те не обратили никакого внимания на шимпанзе. Если же они близко подходили к нему, то Мориц меткими ударами своих кулачков избавлял себя от их на­зойливости.

Когда сторож вернулся, он ни­как не мог понять, как Мориц убе­жал. Лишь когда Морица поймали при вторичной попытке к бегству, высоту перегородки пришлось уве­личить. Но шимпанзе не растерял­ся, он придумал нечто другое. Не напрасно в клетке висела прикреп­ленная к потолку толстая верев­ка. Мориц знал, что если на ней сильно раскачаться, то можно лов­ким прыжком очутиться на свободе. Но в конце концов и этот путь был отрезан, потому что доски перего­родки довели до самого потолка. Однако Мориц не унывал и однаж­ды удивил своего сторожа тем, что, отобрав у него ключи, стал про­бовать по очереди, какой из клю­чей подходит к замку. Наконец, он нашел нужный ключ. Я как раз случайно проходил мимо, и когда мне рассказали, как было дело, я невольно спросил: «Мориц! Как ты это сообразил?» И как будто в от­вет на мои слова по лицу обезья­ны пробежала лукавая усмешка, и, показывая мне на ключ, он словно хотел сказать: «Отпер вот этим ключом».

О высоком интеллектуальном раз­витии обезьян свидетельствует еще и такой факт, что Якоб, для того что­бы вывернуть висячий замок из же­лезного засова, стал пользоваться как рычагом выломанным им желез­ным прутом. Каждому любителю животных, несомненно, доставило бы большое удовольствие наблю­дать, как обедают человекоподобные обезьяны. Три обезьяны полу­чали на завтрак, кроме сладких плодов, молоко и хлеб, а к обе­ду те же блюда, которые подаются к столу в любой семье. Они любители покушать и привыкли к хорошей домашней кухне, которая им очень нравится. Иногда им дают к обеду красное вино пополам с водой. Причем Якоб оказался более тонким це­нителем вина, чем Роза, она, как и положено даме, меньше лю­била алкоголь. Сторож обучил всех трех обезьян так хорошо сидеть за столом, что смотреть на них доставляет большое удо­вольствие. Мориц разыгрывает при этом роль старшего официан­та. Он разносит блюда, относясь к этому делу с большой серьез­ностью. После обеда он должен убрать со стола. Суп обезьяны ловко черпают ложками, однако если сторож перестает за ними наблюдать, они забываются и начинают хлебать суп без ложки. Но одно слово сторожа — и ложки снова в действии к огромно­му удовольствию всегда толпящихся у клетки зрителей.

Когда однажды мой внук Фриц Вегнер и молодой английский укротитель Ройбен Кастанг проезжали мимо обезьяньей клетки на велосипедах, четверорукие как сумасшедшие начали копиро­вать их движения. Что могло быть проще, как не направить этот открыто выражаемый интерес на правильные рельсы! И спустя несколько дней Мориц уже усердно нажимал на педали, разъезжая на своем детском велосипеде по дорожкам Штеллингенского зоопарка. Природным сангвиникам катание на велоси­педе доставляет много удовольствия. Часто он так быстро едет, звоня и громко крича, что сопровождающий его сторож едва за ним поспевает.

Я не могу перечислить всего, чему удалось обучить это ум­ное животное. Одним словом, он ведет себя совсем как человек и выполняет такие трюки, которые можно увидеть только у арти­стов. Мориц даже одет как человек. Он носит чулки, ботинки, белье, жилетку, пиджак и шапочку. Он ест те же блюда, что и его верный учитель и спутник Р. Кастанг. Он спит в его кровати, курит его сигареты, пьет его вино, а когда путешествует, то едет во втором классе!

Весной Мориц выезжал на короткое время в Штеллинген. Когда он меня увидел, то буквально бросился мне на шею, и очень трогательно было наблюдать, что он радовался нашей встрече. Теперь он снова путешествует, так как ангажирован в разных городах Европы.

По моему мнению, гибель человекоподобных обезьян, особен­но горилл, в неволе объясняется не столько плохим внешним уходом за ними, сколько неумением действовать на их духов­ные стороны. Слишком мало значения придавали до сих пор чувствительности этих высокоорганизованных обезьян, и я убеж­ден, что большинство горилл погибло в неволе от тоски по родине. Интересное зрелище представляла встреча моих трех обезьян с гориллой, которую вместе с двумя ее спутниками, маленькими неграми, привез к нам в зоопарк из Камеруна гос­подин Генике. Шимпанзе выражал свое восхищение сначала громкими возгласами, а затем попытался просунуть свои руки через решетку и притянуть к себе гориллу. Когда ему это не удалось, он рассердился и закидал ее песком и камнями. Оранг­утанги тоже проявили большой интерес к пришельцу и со своей стороны пробовали через решетку ухватить его. Орангутанг Якоб, подражая шимпанзе, стал также кидать в него песок и камни, тогда как Роза от волнения начала играть, что выгля­дело очень забавно. В общем это было редкое зрелище — встре­ча трех представителей человекоподобных обезьян со своим даль­ним родственником. Игра обезьян на музыкальных инструмен­тах всегда вызывает у публики взрывы хохота. Только дай им в руки барабан, бубен, цимбалы… и пошло! Они работают всеми четырьмя руками, фортиссимо во всех тонах, и когда оторвешься от гримасничающих, объятых музыкальным пылом исполнителей и посмотришь на умирающую от смеха публику, то не знаешь, кому эта музыка доставляет больше радости — сидящим перед решеткой обезьяньей клетки или находящимся внутри нее.

Само собой разумеется, что невозможно при наличии тысяч различных животных уберечься от болезней. Не всегда болезни бывают так опасны, как холера, которая, как я уже упоминал об этом раньше, в течение короткого времени почти уничтожила всех моих животных. Я не причисляю к особым проявлениям болезненности и те, которые обнаруживаются у многих животных после утомительного перехода из глубин далекого континента и переезда через несколько морей и океанов. Читатель припо­минает из главы «Ловля диких зверей», какое сильное возбуж­дение и изнеможение вызывает это у многих животных. Когда новый транспорт животных поступает в зоопарк, то первейшей задачей тех, кому поручен уход за животными, является успо­коение их нервов и восстановление их нормального здоровья при помощи размеренного питания и постепенного приучения к климату. Когда животные придут в нормальное состояние и несколько акклиматизируются, им начинают давать пищу в со­ответствии с твердыми, установленными мною правилами. Взрос­лый лев получает предписанный ему рацион. Три раза в неделю ему дают конину и раз в неделю — говядину, включая голову и сердце. Один раз в неделю для хищников устраивается постный день. Это делается не ради экономии, а потому, что и на воле хищники не каждый день «обедают» мясом и такое кормление ближе подходит к естественным условиям. Я даю также много костей, так как справедлива пословица, что «кости помогают образованию костей», и, кроме того, они укрепляют челюсти. У меня был удивительно красивый берберийский лев, который страдал от фистулы на передних клыках, и, кроме того, у него была поражена верхняя челюсть. Сначала ему давали молоко, яйца, рубленую говядину — такую пищу, которая не раздра­жала воспаленного места. Вспухшие губы скоро приняли свой нормальный вид, животное снова окрепло, и тогда я стал давать ему кости, причем испорченные зубы сломались и выпали сами собой.

Очень интересный случай, подробности которого больше мо­гут интересовать специалистов, чем читателя, произошел у меня во время болезни индийской буйволихи, которая заболела у себя на родине еще до отправки. У нее по невыясненной причине началось сильное воспаление носа. Животное сильно лихоради­ло, и оно худело на глазах. Исследование показало, что воспа­ление произошло от нарыва, наполненного червями. Бедную буйволиху сначала стали лечить научными методами, однако улучшение не наступило. Но вот однажды пришел старый ин­дус, который заинтересовался больным животным. Когда ему сказали, что было испытано много разных средств и все оказа­лось напрасным, он улыбнулся в ответ и сказал, что вылечит буйволиху за один день. Мы все равно считали животное поте­рянным и охотно дали согласие на опыт. Он исчез и вернулся через несколько дней с пучком цветущих веток неизвестного нам кустарника. Все, что я могу сказать об этом растении, это то, что его цветы распространяли довольно резкий, одуряющий запах. Этот пучок индус крепко привязал к хвосту животного. Буйволиха, обеспокоенная этим, начала обмахиваться хвостом и бить им себя по голове, пытаясь сорвать ветки с хвоста. Тем самым она приводила их в соприкосновение со своим носом и пастью. Через некоторое время черви, словно одурманенные, посыпались сами из носа. Нарыв вскоре зажил, и животное выздоровело окончательно.

Так же просты, как этот домашний способ,— конечно когда их знают,— и все другие лечебные средства, которые я сам нашел, создав со временем стройную систему подобных мето­дов лечения. Я всегда при лечении различных болезней, кроме заразных, старался пользоваться старинными домашними сред­ствами. Да было бы совершенно невозможно звать каждый раз врача, когда кто-либо из моих тысяч питомцев заболевал насмор­ком или повреждал себе ногу. В качестве примера, когда в подоб­ных случаях благодаря наблюдательности и сообразительности я добивался успешного результата, могу привести случай с бе­лым медведем. У него вследствие недостатка движения — а у прежнего хозяина медведь содержался в тесной клетке — когти на задних лапах не только вросли в мясо, но прямо-таки прошли насквозь и вышли наружу. Подобные неприятности случаются с белыми медведями довольно часто, так как они имеют привыч­ку при каждом повороте садиться на задние лапы всем туло­вищем. Я приказал сколотить большой пересадочный ящик и заставил медведя перейти в него из большой клетки. Спереди ящик был снабжен решеткой, на которую медведь становился, когда я с несколькими сторожами кантовал ящик. Это было сделано для того, чтобы обрезать животному когти, не связывая его и не подвергая наркозу. Когда медведь встал на ноги, ящик при помощи веревок подняли на козлы. Затем я подлез под решетку и стальными щипцами для резки проволоки обрезал ему когти, предварительно крепко привязав сначала одну, потом другую ногу. Отрезанные когти можно было сравнительно лег­ко отделить от воспаленного гниющего мяса. После того как операция была закончена, медведь перекочевал в другую клет­ку, пол которой был выложен цинковыми листами. Я приказал наполнить клетку наполовину водой; таким образом, медведь был вынужден лежать задними лапами в воде, которую постоян­но меняли и охлаждали. Через две недели медведь совсем выздо­ровел и был продан по высокой цене в один из зверинцев.

В животном мире широко распространена также любовь к алкоголю и сахару. Я не скажу ничего нового, отметив, что ска­ковым лошадям дают перед скачками шампанское и этим же ви­ном протирают им ноздри. Давно всем известно, что обезьяны охотно пьют вино и водку, а читатель вспоминает подвыпившего слона, который при перевозке причинил мне много неприят­ностей и, наконец, во хмелю уснул, растянувшись на соломе. О спаивании водкой медведей — к тому же с очень жестокой целью, вызывающей возмущение каждого любителя животных,— я узнал случайно при продаже нескольких европейских медве­дей владельцу одного зверинца Мальфертейнеру. Когда я пере­давал ему медведей, то заметил, что его клетки были ненадежны для таких необыкновенно крупных и сильных экземпляров. В это время подоспел как раз цыганский табор, проявлявший большой интерес к медведям. Мальфертейнер узнал, что у них водятся деньги и перепродал приобретенных медведей этой ком­пании предсказателей будущего и бродячих лудильщиков. На вопрос, как они думают везти купленных медведей, которые еще не были дрессированы, без клеток и каких-либо вспомогатель­ных средств, цыгане только луково улыбнулись и ответили, что это уже их дело. Первое, что сделали цыгане, когда звери пере­шли в их собственность — это заставили их два дня голодать. Затем они притащили бочку сельдей. Несмотря на отвращение к подобной пище, косолапым пришлось покориться. Голод силь­нее отвращения. На третий день медведи съели все селедки и почувствовали страшную жажду. Однако, их новые жестокие хозяева воды не дали, а подсунули чан с подслащенным спиртом. Медведи жадно набросились на вкусную жидкость, перепились и уснули крепким сном. Тогда цыгане бесстрашно вошли к ним в клетку и клещами выломали у совершенно безопасных зверей клыки и вырвали когти. Они не думали о том, что медведи мо­гут проснуться во время операции. Вырывая животным когти прямо с мясом, эти люди не испытывали никакого сострадания. Одновременно обоим медведям продели сквозь ноздри железные кольца и на шею надели цепь, проходящую через носовое коль­цо. Закованных и теперь уже беззащитных животных цыгане погрузили на телегу и уехали с ними. Через несколько часов, уже в пути, медведи проснулись, упали с повозки и должны были на цепи следовать за своими хозяевами. В довершение всего цыгане надели им намордники, которые были, впрочем, совер­шенно излишни, так как наполовину еще пьяные и слабые от боли животные и не думали о нападении на своих мучителей.

В 1908 году я задумал основать в Штеллингене первую не­мецкую страусовую ферму. Спустя год мой проект уже был претворен в жизнь. На большой поляне разгуливали сотни страусов всех африканских видов, обитающих на пространст­вах от мыса Доброй Надежды до Голубого Нила. Среди них уже было много молодых птиц, выросших в Штеллингене. Наи­большее удивление вызывал, однако, инкубатор с такими же инкубационными аппаратами, как на калифорнийских страусо­вых фермах. Мы наблюдали, как страусы вылуплялись из яиц, подсушивались на песке, обогреваемом змеевиками с паром, и первые дни питались крошечными кусочками яичной скор­лупы. Хорошо обогреваемое помещение было окружено толсты­ми стеклянными стенами. Внутри инкубатора был устроен небольшой засеянный люцерной луг, на котором молодые страу­сы паслись первые дни. Позднее они по своему желанию могли через стеклянные двери выходить наружу и получать на воле ту же пищу, что и взрослые птицы. Спустя полгода у подросших молодых страусов обрезали перья — мучительная процедура, повторяемая каждые девять месяцев.

Любителям животных я открою секрет, что страусы, если они здоровы, всегда находятся на открытом воздухе, благодаря чему у них и вырастают такие пышные перья. Ежегодные снеж­ные ванны этих забавных тропических птиц, несомненно, отно­сятся к наиболее интересным зрелищам моего зоопарка.

Если моя профессия и грандиозность моего предприятия за­ставляют меня часто делать скачки из области ветеринарии в область дамских мод, то еще чаще мне приходится выходить за пределы научной зоологии, затрагивая смежные отрасли науки. Panta rhei — все течет,— говорил Гераклит (Гераклит — древнегреческий философ, живший в V веке до нашей эры), признавая тем самым, что фауна, населяющая в настоящее время земной шар, не была создана в один день, а непрерывно развивалась из неизвестных начал в течение различных геологических эпох. На протяжении существования Земли возникали в соответствии с климатическими и биологическими условиями различные живот­ные миры, которые, как это доказывает нам палеонтология, исчезали с лица Земли, когда изменялись условия жизни. Наход­ки скелетов исчезнувших животных и окаменелостей дают нам представление о тех доисторических гигантах, которые некогда населяли нашу планету. В 1861 году у Золингофена был найден окаменелый отпечаток летающего ящера. Дальнейшие находки привели к реконструкции доисторической птицы археоптерикса. В Америке находка хорошо сохранившегося целого скелета дип­лодока произвела подлинную сенсацию, а меня навела на мысль поставить это чудовище, вытесанное из камня на новой террито­рии моего зоопарка.

Для осуществления этого замысла я нашел подходящего скульптора в лице Иозефа Палленберга, который еще раньше вылепил замечательные, привлекшие всеобщее внимание барель­ефы крокодилов и ящериц для павильона рептилий в моем пред­приятии на Нёйен-Пфердмаркте. Я отправил молодого дюссельдорфца, который был в восторге от моего предложения, в Арген­тину, в музей Ла-Плата для изучения на месте найденных остан­ков доисторического гиганта. Палленберг внимательно изучал на­ходки доисторических животных в музеях Берлина, Парижа, Лон­дона и Нью-Йорка и так удачно восстановил их облик, что его модели заслужили признание и удостоились похвалы знаменитых европейских и американских палеонтологов.

В 1908—1909 годах Палленберг совместно с целым штабом сотрудников создал скульптуры допотопных чудовищ в натураль­ную величину. Вот доисторический носорог схватился не на жизнь, а на смерть со стегозавром. А вот аллозавр пожирает труп бронтозавра и над вершинами деревьев поднимается страш­ная голова игуанодона, который своим длиннохвостым тулови­щем немного напоминает гигантского кенгуру. Из мутной воды высовываются пасти покрытых твердой чешуей предков совре­менных крокодилов. Летающие драконы, зацепившись своими крыльями за выступы утесов, взирают на сказочное создание — трехрогого быкозавра и других доисторических животных, среди которых двадцатичетырехметровый диплодок привлекает к себе особое внимание зрителей. Этот ископаемый ящер, весивший свыше 20 000 килограммов, должен рассматриваться как самое крупное млекопитающее, когда-либо жившее на суше. И только гигантский, или голубой, кит, который в семь раз тяжелее дип­лодока, но немыслимый вне просторов Атлантики, является, несомненно, самым грандиозным млекопитающим, которое ког­да-либо создавала природа. Огромные размеры этого морского колосса посетитель зоопарка может лишь тогда полностью осо­знать, когда он проходит через выставленную рядом с арктиче­ской панорамой челюсть гренландского кита, подобную порталу собора.

Разве океанские просторы, неисследованный еще подводный мир или очаги лихорадки — болота глубинной Африки, где еще не ступала нога человека, не хранят следы исчезнувших эпох, к которым перебрасывает мостики хранительница древностей нашего животного мира — Австралия.

Не раз привозили мне мои экспедиции из глубин больших континентов полученные от туземцев сведения о неизвестных нам видах животных. Не так часто, как многие, может быть, думают, эти рассказы являются обманом или преувеличением, гораздо чаще тщательная их проверка приводила к новым важным от­крытиям. Большой известностью пользуется в современном животноведении находка останков гигантского тихохода в Южной Америке. У всех еще свежо в памяти возбуждение в научных кругах, вызванное открытием окапи. Очень часто примитивные образцы произведений искусства туземцев дают указания на существование неизвестных видов животных. Так, например, несколько лет назад я получил из разных источников сведения о рисунках на скалах и в пещерах Родезии. Одно сообщение ис­ходило от моего агента, а другое — от одного высокопоставлен­ного англичанина, который ездил туда охотиться на крупную дичь. Первый прибыл в центр континента с юго-запада, второй — с северо-востока. Примечательно, что показания обоих совпа­дали с рассказами туземцев о появлении чудовища, наполовину слона, наполовину дракона, которое обитало в непроходимых болотах. Еще несколько десятков лет назад мой замечательный агент Менгес сообщал о подобном сказочном чудовище. В Цен­тральной Африке на стенах пещер были также обнаружены сделанные туземцами примитивные рисунки, изображающие это чудовище. Из всего того, что я узнал, следует, что речь идет о каком-то виде бронтозавра. Сведения, полученные мною из столь разных источников и тем не менее хорошо согласующиеся между собой, убеждают меня в том, что это животное сущест­вует и поныне, тем более что, по уверениям местных жителей, ни крокодилы, ни бегемоты в этой местности не водятся. Я при­вожу все эти сообщения с оговоркой, так как мои агенты утвер­ждают, что подобное животное не встречается в этих районах. Затратив большие средства, я тотчас же снарядил экспедицию в этот район Африки, однако ей пришлось вернуться ни с чем, во-первых, потому, что в этих непроходимых, тянущихся в несколько сотен километров болотах мои люди заболели тяжелой формой лихорадки, а во-вторых, продвижению экспедиции силь­но мешали частые нападения воинственных туземцев. В другой раз я принял участие в многообещавшей экспедиции Тендагуру, которая, хотя и не нашла неизвестное болотное чудовище, но зато привезла останки доисторического животного огромных раз­меров.

Несмотря на это, я не теряю надежды, что мне удастся до­ставить нашим зоологам доказательства существования такого животного и тем самым дать толчок новым открытиям. Ибо ког­да люди убедятся в том, что и теперь еще существует животное, которого уже несколько тысячелетий считают вымершим, то они с новой энергией примутся за поиски неизвестных еще видов животных суши и моря.