1 год назад
Нету коментариев

В погожий осенний день 1886 года в Парадном зале Jardin d’Acclimatation в Париже собралось блестящее общество. Здесь были представители науки, искусства и прессы. Праздновали закрытие выставки. Под флагом Гагенбека была устроена выставка сингалезов, которая после пребывания в течение двух с половиной месяцев в Париже должна была закрыться. Эта выставка вызвала во французской столице сенсацию. Она не только принесла большие доходы саду, но и послужила волную­щим и поучительным зрелищем для публики. По воскресеньям выставку посещало свыше полумиллиона людей. Банкет был достойным окончанием предприятия. Произносилось много речей. Самой важной была речь главного редактора «Фигаро», который закончил ее тостом за здоровье директора сада, господина Жоф­фруа Сент-Илера. Ученый, скромность и порядочность которого не уступала его знаниям, отвечая на тост, заметил, что похвала принадлежит не ему одному, а также торговцу зверями Карлу Гагенбеку, который впервые собрал эту антрополого-зоологиче­скую выставку и показал ее общественности.

Действительно, мне первому выпала на долю честь ознако­мить цивилизованный мир с выставками подобного рода, кото­рые начиная с 1876 года и по сей день сохраняют свою притяга­тельную силу у публики. Охотно сознаюсь, что идея подобной выставки родилась у меня не сразу, не так, как Афина из головы Зевса. Первый толчок этому дало письмо, в котором в 1874 году я сообщил моему другу художнику Генриху Лейтеманну, что за­думал привести в Европу стадо оленей. Художник ответил мне на это, что для публики представило бы большой интерес, если бы я выставил оленей вместе с семьей лапландцев, которые, разумеется, должны были захватить с собой и свое оружие, и палатки, и сани, и вообще всю домашнюю утварь. Ему, несомнен­но, рисовалась живописная картина северной жизни, которую он мыслил себе только в полной совокупности людей и животных на фоне зимнего пейзажа. В этом предложении уже лежала счастливая идея о выставках народностей, которые в дальнейшие годы последовали одна за другой, словно звенья единой пестрой цепи. Лапландцы и нубийцы, эскимосы и сомалийцы, калмыки и индейцы, сингалезы и готтентоты, обитатели самых отдален­ных частей нашей планеты до антиподов включительно протя­гивали друг другу руки в странствиях по столицам Европы.

Первыми были лапландцы. Один из моих агентов пригласил семью лапландцев приехать в Гамбург. В середине сентября 1874 года в Гамбурге высадилась небольшая экспедиция, состояв­шая из группы лапландцев и тридцати оленей, возглавляемая норвежцем, говорившим по-немецки. Я отправился вместе с моим другом Лейтеманном встречать пароход. Мы взобрались на борт парохода, когда тот входил в гавань, и спустились на среднюю палубу к северным гостям. Уже с первого взгляда я убедился, что предприятие будет удачным. По палубе прогуливались три мужских представителя группы, маленькие, желтощекие, одетые в меха люди.

Там же мы видели мать, нежно прижимавшую к груди своего младенца и четырехлетнюю хорошенькую девочку. Выгрузка и дальнейший переезд прошли благополучно, если не считать не­скольких небольших приключений. На этот раз они, однако, со­служили нам службу, так как невольно явились прекрасной рекламой нашему предприятию. Олени на улице чего-то испу­гались и не давали себя вести. Неподалеку от Дамтор вырва­лись два молодых животных и, легко перескакивая через стены и решетки, помчались галопом по кладбищу; наконец, они очу­тились в зоологическом саду, где их задержали и охраняли, пока мы не пришли за ними. Этот инцидент, а также необычайный вид лапландской семьи привлекли к нам тысячи зрителей.

Я не ошибся в своем предположении. Первая выставка на­родностей пользовалась огромным успехом, может быть именно по­тому, что все предприятие носило характер непосредственности и наивной жизненной правды, без тени какой-либо фальши. Здесь не было никакого представления. Караван был доставлен на наш свободный участок земли позади дома, на Нёйен-Пфердмаркте, таким образом, он действительно находился на воле. Лапландцы, или, как они сами себя называют, «саами», живут, как известно, в северной части России, Финляндии и Швеции, в так называе­мой Лапландии с главным городом Рованиеми.

Как у себя на родине, они разбирали и снова собирали свои палатки из жердей и дубленых шкур на глазах у изум­ленных гамбуржцев. Мужчины изготовляли из оленьей кожи и рыбьих сухожилий сапоги, вырезали из дерева части своих саней. Большое удовольствие доставляло зрителям наблюдать, как мужчины в длинных меховых шубах и остроконечных меховых шапках набрасывали лассо на быстроногих оленей. Немалый интерес возбуждало у публики и доение оленей. Общее внимание привлекала также маленькая лапландка, которая, совершенно не стесняясь присутствием публики, с естественной простотой кормила грудью ребенка. Наши гости были настоящие дети при­роды, еще незнакомые с утонченной европейской цивилизован­ностью, и они, конечно, очень удивлялись, что могло интере­совать публику в их простой безыскусной обстановке. Несмотря на холод, Лейтеманн приходил каждый день с мольбертом и рисовал лапландцев для известного тогда журнала «Munchener Bilderbogen».

С первого дня публика была в восторге, и уже с раннего утра наплыв принимал угрожающие размеры. Поток посетителей пропускался нарядом полиции через главные ворота. Спустя несколько недель, когда уже весь Гамбург насмотрелся вдоволь на наших лапландцев, я поехал с ними в Берлин, где показывал их в саду одного пивоваренного завода. Из Берлина мы направи­лись в Лейпциг; после закрытия выставки я подарил палатки, сани и утварь лапландцев Лейпцигскому этнографическому му­зею, а выручку, полученную в последние дни выставки, передал городу на благотворительные цели.

Этот первый опыт устройства антрополого-зоологической вы­ставки многому меня научил. Начало было сделано, и я пришел к твердому убеждению, что подобные выставки, имеющие большое познавательное значение, найдут у публики широкий отклик. Я делал мысленный обзор подходящих народностей для следующей выставки, и мои деловые связи привели меня с Полярного круга прямо на солнечный юг. Я поручил моему тогдашнему представи­телю в Нубии, по фамилии Кон, привезти в Европу некоторое количество туземцев с их дромадерами, домашней утварью и охотничьими принадлежностями. На этот раз я хотел показать картины быта жителей египетского Судана.

В июне в Гамбург проездом через Триест прибыли нубийцы и с ними исключительно богатая этнографическая коллекция и много домашних животных. Эти необыкновенно высокого роста охотники из Хамрана привезли с собой огромных черных дрома­деров и замечательное оружие. Один из них, молодой великан ростом свыше шести футов, пользовался большим успехом у ев­ропейских дам и ранил не одно сердце. В группе была женщина по имени Хадидже, первая нубиянка, попавшая в Европу. Куда бы наши гости ни приезжали, везде они привлекали к себе не­обычайное внимание. В Бреславле мне, например, пришла в голову идея прокатить моих нубийцев, в их перьях и украшениях, с оружием в руках по городу в самых лучших экипажах. В пер­вой коляске сидел доктор Шлегель, директор зоологического сада, я сам и красавица Хадидже. Рядом с кучером в каждом экипаже сидел в мрачном величии суданский воин с длинным копьем в руках. Десять колясок следовали одна за другой. По дороге сделали остановку в лучшем городском кафе, которое не­медленно наполнилось до отказа массой любопытных посетителей. Результатом этой прогулки было тридцать тысяч зрителей в пер­вый же день открытия выставки.

В Гамбурге я вместе со своими одетыми в белое сынами тропического солнца посетил цирк Ренца (Знаменитая цирковая династия Ренц многократно упоминается в ме­муарах Гагенбека. В свое время она имела международную славу и являлась ведущей среди немецких артистов цирка. Был создан также фильм — «Цирк Ренц»). С безграничным вос­хищением смотрели мои нубийцы на пышное цирковое пред­ставление. В свою очередь экзотические гости представляли ред­кое зрелище для белых зрителей. Впоследствии при организа­ции четвертой или пятой африканской выставки директор цирка Эрнст Ренц пригласил моих нубийцев для участия в пышной пантомиме «Праздник царицы Савской», для которой мною были доставлены жирафы. Впряженные в роскошные колесницы, жи­рафы показали высокий класс дрессировки, непревзойденный и по сей день.

Вся нубийская выставка была в 1877 году приглашена в Па­риж, в Jardin d’Acclimatation, и имела там необычайный успех, затмивший все предыдущие. Из Парижа я отправился со своей большой труппой в Лондон, в Александр-Палас, который тогда только что открылся. И здесь я также имел сногсшибательный успех. Сам лорд-мэр почтил нас своим присутствием.

Лед был сломан, существовавшее вначале недоверие рассеяно. Теперь и зоологические сады стали открывать все шире свои двери прибывающим из разных концов земного шара выставкам народностей. Миллионы европейцев впервые без труда знако­мились с бытом многих народов, а ученые получали ценные антро­пологические и этнографические сведения. Громадный успех, выпавший на долю африканской выставки, заставил меня заду­маться над тем, чтобы из экватора перенестись в высокие широты и доставить оттуда в Европу совершенно там неизвестных грен­ландских эскимосов, о которых я и сам узнал только после недавних полярных экспедиций.

Для осуществления этого необычайного плана судьбе было угодно избрать молодого норвежца с небольшого лофотенского острова Ризо, расположенного в 250 километрах севернее По­лярного круга; норвежец, только закончивший путешествие вок­руг Южной Америки, в одно прекрасное утро 1877 года, в 10 часов, появился у моей конторы и сказал, словно это был сущий пустяк: «Господин Гагенбек, я доставлю вам эскимосов!» От не­ожиданности я громко рассмеялся. Однако в голубых глазах этого двадцатичетырехлетнего бородатого моряка светилось неч­то такое, что заставляло отнестись с доверием к его словам. Я воскликнул: «Вы именно тот человек, который мне нужен!» Спустя полчаса я уже сопровождал Адриана Якобсена на Альтонский вокзал, и вскоре так неожиданно появившийся на моем горизонте полярный путешественник уже кивал мне приветливо из вагона поезда, уходящего в Копенгаген.

Когда я пытаюсь представить себе тысячемильный путь, про­деланный этим жаждущим деятельности молодым штурманом, то убеждаюсь, что могу отчетливо видеть лишь его последние не­сколько сот шагов от Сан-Паули до Нёйен-Пфердмаркта. Воз­вращаясь из Вальпараисо, Якобсен встретил на вокзале канат­ной дороги своего брата, который за стаканом грога рассказал ему, что их старый соученик из навигационной школы в Тромсе, по имени Серен Иогансен, поймал для меня несколько белых медведей, но не рискнул отправиться так глубоко в Арктику, чтобы привезти оттуда и эскимосов. «Тогда их привезу я»,— во­скликнул Адриан, и спустя шесть месяцев он сдержал свое слово.

Трудности начались уже в Копенгагене, так как дорога в Гренландию шла через пороги многих приемных датского ми­нистерства внутренних дел, где отрицательно кивали головой и говорили, что они не хотят иметь ничего общего с «торговлей людьми». Лишь после того как видные люди, и в том числе бер­линский профессор Рудольф Вирхов, гарантировали, что эски­мосам не будет причинено никакого вреда, Якобсен смог отпра­виться на бриге «Валфискен» в Гренландию. Вблизи Якобсхавна ему удалось взять на борт группу эскимосов — мужчин, женщин и детей и очень интересную этнографическую коллек­цию: ездовых собак, домашнюю утварь, палатки, два каяка — столь часто описываемые в литературе охотничьи лодки — и боль­шую женскую лодку, называемую «умиак». Он захватил также большое количество различной одежды, ножи для снега, ловушки для ловли тюленей и примитивное оружие. Когда бриг поднял якорь, вся эскимосская колония окружила в свете полыхающего в небе северного сияния отъезжающих и провожала в своих быстроходных каяках выходивший из бухты Диско «Валфискен». Много было пролито и слез при прощании.

Если корабельные каюты показались эскимосам настоящими волшебными дворцами, то по прибытии в Копенгаген многочис­ленные впечатления уже просто не укладывались в их голове. «Разве эти огромные собаки тоже кусаются? И почему вы на ваших санях строите такие большие дома?»,— спрашивали эски­мосы, показывая на самую обыкновенную извозчичью пролетку. Газовое освещение в гостинице казалось им настоящей чертов­щиной. Только подумать: свет без фитиля и рыбьего жира!.. Железная дорога привела их в неописуемое удивление — как это могли «собаки» тянуть за собой такое. Когда нам по дороге пришлось проехать через туннель, они все закричали: «Мы про­пали, мы едем на скалу!»

Мне всегда доставляло большое удовольствие наблюдать на­ивных детей природы всех частей земного шара при первом знакомстве их с европейской цивилизацией. Можно было бы рас­сказать много интересных и забавных эпизодов, если бы я не боялся выйти за рамки настоящих воспоминаний. Последни­ми сведениями об этих гренландских эскимосах мы обязаны перу смелого норвежского путешественника Руала Амундсена, кото­рый прожил среди них три года. Хотя они и приняли христиан­ство, однако их нравы и обычаи напоминают языческие обряды. Основой их жизни является охота. Наш Укубак считался луч­шим ловцом тюленей. В своем каяке — узком кожаном челно­ке — он чувствовал себя на воде как дома. Нередко случается, что подобные лодки застигает в море непогода и их бросает с волны на волну, а часто они и совсем опрокидываются. Поэтому лодки устроены так, что корпус сидящего в них охотника надежно закреплен, а когда лодка переворачивается, то, применяя силу и ловкость и помогая себе двойным веслом, охотник снова воз­вращается в исходное положение. Для Укубака этот маневр не представлял никаких затруднений. Он, как ванька-встанька, мог бесконечно опрокидываться вместе со своим каяком и тут же переворачиваться обратно.

Укубак был человек среднего роста. Ему было примерно тридцать лет. Его жена, одетая в хорошенькое меховое платье, даже с точки зрения «каблуны», т. е. белого, могла считаться красивой. Читатель может открыть один из энциклопедических словарей и в статье «эскимосы» найти рисунок, изображающий ее вместе с грудным младенцем. На родине ее звали Эскимо. Волосы она носила собранными в чуб посередине головы. При ней находились два восхитительных малыша. Как и все эски­моски, она носила меховые панталоны, которые надевались на голое тело, а на ногах — аккуратно сшитые башмачки, так называемые каммики. Семью дополняли двое юношей, которые немедленно выстроили себе на нашем дворе из дерна «квартиру» наполовину под землей. Совсем на эскимосский манер! Окружен­ные заботой фрау Якобсен, которая сопровождала группу, они чувствовали себя прекрасно в нором окружении, и я не знаю, кто больше получал удовольствия от этой выставки, наши гам­бургские зрители или мои гости с Северного полюса.

Вскоре приехал мой высокоуважаемый друг Жоффруа Сент-Илер, чтобы пригласить эскимосов в Париж. Там они произвели еще больший фурор. Ученые предприняли измерение тела эски­мосов, филологи попросили Укубака выступить перед недавно изобретенным Эдисоном фонографом. Его фотографировали, с него рисовали портреты. Но когда однажды попробовали снять гипсовую маску с его лица, он швырнул под ноги скульптору деньги за позирование с чисто северным эскимосским прокляти­ем. Однако фрау Укубак, после того как ее женское сердце прель­стилось одурманивающим блеском и лоском парижских бульва­ров, решилась дать снять маску с приплюснутого носа. Правда, фрау Якобсен стоило затем немалого труда уговорить ее снять жакет, в котором она позировала.

Теперь, наконец, немецкие зоологичесике сады начали от­крывать свои двери моим выставкам. Не мог более устоять и директор Берлинского зоологического сада доктор Бодинус. В марте 1878 года экспедиция отправилась из Парижа в Берлин, где успех превзошел все ожидания.

Из Берлина мы поехали в Дрезден, затем снова в Берлин и, наконец, в Гамбург, где эскимосы, правда всего на несколько дней, устроились в зоологическом саду. Это было как раз на пасху. При дешевизне входной платы — всего четыре шиллин­га — наплыв посетителей был громадный. Было зарегистриро­вано более 44 тысяч гамбуржцев, которые пожелали еще раз взглянуть на эскимосов перед их отъездом на родину. Они при­ехали нищими, а возвращались домой в буквальном смысле богачами. Кроме целого состояния (по их положению конечно) — 8000 крон, они увозили с собой две полные подарков повозки. Как я позднее узнал от моего агента в северных морях, радость гренландских эскимосов при возвращении из Европы их земля­ков была неописуема. Укубак пригласил почти всех жителей бухты Диско на праздник возвращения. Около 3000 гостей еди­нодушно помогали ему промотать его состояние до последнего эре. И как только был съеден последний кусок на этом пиршестве и был выпит последний глоток кофе в снежной хижине, первый охотник за тюленями вынужден был снова отправиться на поиски пищи.

Большие успехи породили новые планы. Теперь я уже сна­рядил капитану Адриану Якобсену собственное экспедиционное судно для ловли зверей в Арктике и на бриге «Айсбар» послал в новую экспедицию. Его имя приобретало все большую из­вестность по мере того, как он привозил в Европу из разных частей света невиданные ранее европейцами народности. В 1879 году он привез с южной оконечности Америки жителей Огненной Земли, а в 1880 году лабрадорских эскимосов. В 1885 году благодаря его стараниям в Европе появились первые ин­дейцы белла-кула, а позднее и сиу, которые, не считая гастро­лировавших с труппой Буфало-Билла по Германии, предстали перед европейцами первыми. Из своих многочисленных путе­шествий, преимущественно в северных морях (но также и в юж­ных), он привез тысячи предметов быта и домашней утвари, имев­ших большую этнографическую ценность, часть которых после окончания выставок перешла во владение моего шурина Генриха Умлауфа, содержателя одноименного музея торговли. Один толь­ко Берлинский этнографический музей приобрел 14 230 различ­ных предметов, причем Якобсен по окончании своих экспеди­ций был назначен профессорами Вирховым и Бастианом храни­телем этих коллекций. Чего только не пришлось пережить в своих путешествиях отважному капитану: кораблекрушения, го­лод, жажду, битвы не на жизнь, а на смерть. Свои приключения в экспедициях, которые он предпринимал частью на свой счет, частью на счет музеев, он красочно описал в известной книге «Белые границы». Когда в 1883 году я попал на Аляску к индей­цам с реки Юкон, мой путешественник находился среди них. Благодаря тому что это был опытный моряк и большой знаток северных народностей и их языков он добился в своем деле блестящих успехов, которые завоевали ему почет и признание как в высших правительственных кругах, так и в среде ученых и исследователей. С ним дружили такие, например, выдающиеся путешественники как Амундсен и Нансен.

То, что сначала казалось веселой забавой или просто прият­ной сменой впечатлений, впоследствии стало большим счастьем. Торговля зверями, которая была далеко не прибыльной, при­несла в тот год большие убытки, и выставки народностей с лих­вой их покрыли. Особенно неудачным был для меня 1879 год, когда я, несмотря на все усилия, потерял почти все, что было приобретено неустанным трудом в течение многих лет. Однако уже в следующем году фортуна снова повернулась ко мне лицом. Между моими американскими покупателями возник спор из-за приобретения индийских слонов. Местные цирковые короли хотели превзойти друг друга в количестве показываемых публике слонов. Ко мне со всех сторон посыпались заказы на поставку слонов.

В Судане появились Махди и его последователь Абдуллах, и доступ в новое государство Махдия был закрыт для всех не­верных. Там, где ранее мои охотники могли свободно гулять по лесам и долам, где европейские путешественники могли бес­препятственно ездить по стране под защитой египетского пра­вительства, царили теперь фанатические последователи нового пророка. Чтобы удовлетворить «слоновый голод» моих амери­канских друзей, я был вынужден искать другие места, где можно было бы достать слонов. С этой целью я послал своего агента Джозефа Менгеса, который служил у меня с 1876 года и до сих пор работал в Судане» на осторов Цейлон. Менгес еще в начале семидесятых годов сопровождал экспедицию Гордон-паши к Бе­лому Нилу и собрал там много ценных и интересных сведений, которые ему очень пригодились впоследствии. Он принадлежал к числу тех гениальных натур, которые прекрасно сочетают в себе интересы дела с наукой. Благодаря этим качествам он стал одним из лучших моих сотрудников. Менгес детально озна­комился с Цейлоном, завязал там деловые связи. По его следам в жоре были отправлены мною два других агента, которые заня­лись покупкой и отправкой слонов. Между тем Менгес снова отправился в Сомали, чтобы приобщить к сфере нашего влияния новые области. Летом 1881 года он вернулся в Европу с транс­портом зверей, в составе которого были страусы, газели и дюжи­на красивых антилоп. К сожалению, пароход, на который погру­зили транспорт зверей, при выходе из Аденской бухты был зах­вачен ураганом, причем большая часть ящиков была смыта огром­ными валами в море. Только шесть страусов и три антилопы остались в живых и благополучно достигли Гамбурга. Однако подобные неудачи в нашем деле не должны пугать.

Менгес немедленно же вернулся в Сомали, но на этот раз взял с собой большое количество разборных клеток и запасы досок для ящиков. Второй транспорт оказался удачнее, и я мог благополучно доставить через Марсель в Алжир заказанные одной фермой 40 страусов. Остальные животные, которые были в сос­таве транспорта, без всяких приключений добрались до Гамбурга. В этой коллекции находился новый вид дикого осла из Сомали. Зоологи, к моему удивлению, почему-то не очень заинтересова­лись этим ослом (Впоследствии зоолог Ноак описал сомалийского осла как новый, осо­бый вид. В настоящее время его считают лишь географической расой обыкно­венного осла).

Вскоре, однако, ко мне явился тонкий ценитель моего импорта. Он был не из числа людей нашей профессии, а занимал высокое положение в обществе. Однажды, осенью 1882 года, перед обе­дом, когда я только что вернулся в свой зоопарк, жена мне сообщила, что минут двадцать назад в сад прошел князь Бисмарк в сопровождении двух дам и одного господина. Я сейчас же отправился туда и нашел князя перед диким ослом из Сомали. Князь спрашивал сторожа, что это за курьезное животное, од­нако тот не мог дать правильного ответа. Я тут же подошел к Бисмарку и рассказал, как я приобрел это животное и что это еще совершенно неизвестная и никем не описанная порода. Я добавил, что затрудняюсь найти на него покупателя, так как ни один директор зоологического сада не верит, что перед ним новая порода животного. «Я не зоолог — ответил мне на это Бисмарк,— но сразу с первого взгляда увидел, что это совер­шенно новое животное, потому что ноги у него полосатые, как у зебры, а тело имеет более красивую окраску, которая не встре­чается у обыкновенных ослов». Завязался оживленный раз­говор, и князь с большим интересом продолжал обход нашего зоопарка.

Сомалийского осла я в конце концов продал Лондонскому зоологическому саду, причем обязался также в течение года доставить бесплатно Британскому музею пару шкур животных этой породы. Данное обещание я с честью выполнил. Эти шку­ры можно еще сегодня увидеть в залах Британского музея.

Между тем в Гамбург благополучно прибыл транспорт сло­нов, закупленных Менгесом на Цейлоне. В 1883 году с этого острова было получено мною 67 слонов. Само собой разумеет­ся, что параллельно с этим успешно развивалось и другое пред­приятие — организация выставок народностей. Мой брат Джон Гагенбек, бывший в то время на Цейлоне, составил различные интересные караваны животных. Ему очень пригодилось для этого дела знание им в совершенстве страны и местных условий.

В 1883 году я снова соединил две противоположности — индейцев и калмыков. Вывоз слонов в Европу навел меня на мысль выписать с Цейлона также нескольких «корнаков», по­гонщиков слонов, чтобы показать публике, как работают слоны в Индии. Рабочие слоны кротки и послушны, как лошади, они выполняют труднейшие работы. Один слон может заменить че­тырех и более лошадей.

Выставка вызвала в Париже и Берлине исключительный ин­терес, так что я немедленно стал готовиться к устройству в будущем году большой Цейлонской выставки, на которой я за­думал показать, кроме рабочих слонов, туземцев в широком масштабе со всеми этнографическими подробностями. Я послал своих доверенных агентов, Менгеса и Карстенса, на Цейлон, а сам отправился с волжскими калмыками в турне по европей­ским столицам. Калмыки называют себя монголо-ойратами; на­звание же «калмыки» происходит от татарского слова «калемак». Большая часть этого обширного племени состоит еще под протекторатом Китая, и мой агент Бенке посетил их главное кочевье в области Кукунор, где они содержат большие стада (Здесь Гагенбек ошибается: калмыки — это монголы, еще в XVIII веке выселившиеся из Джунгарии в приволжские и приуральские степи. На бе­регах озера Кукунор живут преимущественно тангуты, хотя встречаются и монголы. Поэтому этот район считать главным кочевьем монголов и тем более калмыков никак нельзя).

Исключительно интересное зрелище представляли калмыки со своими легкими палатками, называемыми кибитками, стада­ми верблюдов и черных курдючных овец, у которых курдюки столь тяжелы, что их приходится возить на двухколесных тачках. Наряду с этими странными овцами большим успехом пользова­лись у зрителей киргизские кобылицы, которых каждый день доили. Из кобыльего молока приготовляли калмыки свой излюб­ленный напиток, кумыс, который теперь пользуется широкой известностью, как хорошее, лечебное средство против чахотки и других грудных болезней. Кумыс на вкус кисловат и пенится при переливании. Чтобы сделать выставку интереснее, я пригла­сил двух буддийских священников, которые в своем пышном облачении производили должное впечатление.

На выставке калмыки собрали свои, напоминающие пчелиные ульи кибитки, в которых вверху имеется отверстие, заменяющее одновременно трубу от очага и окно. Жизнь и быт кочевого народа занимали ученых не в меньшей мере, чем зрителей. Уче­ные интересовались главным образом этнографическими предме­тами, зрители же приходили в восхищение, когда калмыки бо­ролись, пели, танцевали или скакали верхом. Неизгладимое впечатление оставляла скачка калмыкских девушек, которые по-мужски сидели на своих маленьких резвых лошадках.

Короче говоря, выставка калмыков имела потрясающий успех, и ее пришлось повторить в 1884 году. Уже в Париже наплыв посетителей был огромен, но то, что происходило в Берлине, было беспримерным. Я и сейчас с удовольствием вспоминаю первую полученную мною из Берлина телеграмму: «До сих пор прошло уже около 80 тысяч посетителей. Наплыв колоссальный. Порядок поддерживается конными и пешими полицейскими». Эта депеша была послана в четыре часа пополудни. К вечеру число посетителей Берлинского зоологического сада достигло 93 тысяч.

Между тем мои агенты на Цейлоне закончили тщательную подготовку к отправке в Европу индийской выставки, которая благополучно прибыла в Гамбург в апреле 1884 года. Транспорт состоял из 67 сингалезов, 25 слонов — от самых маленьких до самых крупных рабочих — и целого стада буйволов. На паро­ходе прибыло также большое количество оружия и различных предметов быта, так что этнографическая выставка насчитывала сотни превосходных экспонатов. Был также богато представлен и растительный мир.

От моих сингалезов веяло каким-то духом старой страны чудес — таинственной Индии. Мы уловили не только ее живопис­ный внешний облик, но и отблеск ее мистики. Пестрая, привле­кательная картина лагеря, величественные слоны, покрытые вы­шитыми золотом чепраками или в рабочей сбруе, тянущие огром­ный груз, индийские маги и скоморохи, танцоры, исполняющие дьявольский танец в своих страшных масках, красивые, строй­ные баядерки с их возбуждающими танцами и, наконец, большой религиозный кортеж «Перра-Харра» — все это производило по­трясающее впечатление на всех без исключения зрителей. Что это впечатление создавалось не только самим представлением, доказывает следующий небольшой эпизод, о котором я хочу попутно рассказать. Я называю его «Крупп и сингалезы».

Во время нашего турне по Германии мы побывали также в Кельне. Отсюда несколько сингалезов в своем живописном убран­стве отправилось (конечно в сопровождении европейца) в Эссен. Там они наняли экипажи, поехали кататься и оказались у кор­пусов завода всемирно известного пушечного короля Круппа. Так как большие заводские ворота случайно были открыты, то экипажи недолго думая без разрешения въехали на заводской двор. Завод охватило большое возбуждение. Во двор устремились ра­бочие, мастера, техники и инженеры, а может быть и сами дирек­тора. Они, наверно, подумали, что к ним прибыли экзотические властелины, чтобы закупить пушки и ружья.

Из вежливости наших индийских гостей расспрашивать не стали, а повели с величайшей любезностью по шумным цехам и мастерским, а затем проводили до экипажей; они поблагодарили сотрудников Круппа от имени Гагенбека и преспокойно уехали. Им вслед смотрели вытянутые лица.

Выставка открылась в Гамбурге, в Мурвейденгалле, который давно уже снесен. В течение нескольких недель громадное здание с утра до вечера было переполнено посетителями. За Гамбургом последовали Дюссельдорф, Франкфурт-на-Майне, Вена. В Вене происходило форменное паломничество огромных толп народа к пышно украшенной мною Ротонде Пратера (Ротонда — центральная постройка венского увеселительного парка Пратера. Она была сооружена в 1873 году для всемирной выставки). В первое же воск­ресенье пришлось два раза запирать кассы из-за чрезмерного наплыва публики. Мне никогда еще не приходилось так напря­женно работать, как в эти четыре недели, пока выставка остава­лась в Вене. Почти каждый час приходили важные лица и са­новники, которых я лично должен был водить по выставке и давать объяснения. На восьмой день нашего пребывания в Вене выставку посетил сам австрийский император Франц-Иосиф. Я сопровождал августейшего посетителя по всем отделам выстав­ки. Визит продолжался три четверти часа. При прощании импе­ратор поблагодарил меня за данные ему объяснения и пожелал моему предприятию дальнейших успехов. В память посещения императором выставки двор на следующий день прислал каж­дому сингалезу по новенькому австрийскому дукату.

Этого визита только и нехватало для полного, потрясающего успеха выставки. Вся пресса не только подробно расписывала в длинных статьях все то, что сказал и сделал император, но и уделяла много внимания самой выставке. Следствием был еще больший наплыв посетителей. Такого массового наплыва публи­ки не наблюдалось в Пратере со времени венской всемирной выставки 1873 года. Я ввел пониженную плату для простого народа и большую часть дохода от выставки передал благотво­рительным учреждениям. Для меня наградой было совсем дру­гое: никогда не забуду того отрадного чувства, которое я испы­тал, когда в одно прекрасное утро 7000 венских школьников со своими оркестрами шествовали через Пратер к Ротонде.

Из Вены поехали в Берлин. Тут мы разместились не в зоо­логическом саду — выставка была слишком велика для этого,— а в выставочных павильонах Лертерского вокзала. Мы пробыли здесь четыре недели и сделали еще больший сбор, чем в Вене. Высокопоставленные лица, ученые с мировым именем, художни­ки, представители прессы — все спешили посмотреть выставку. Даже проезжавшие над парком поезда надземной городской железной дороги всегда замедляли свой ход, чтобы пассажиры могли бегло взглянуть на чужестранный волшебный мир с его красочным бытом и причудливыми постройками.

Прибыль, полученная мною от этой большой и полезной в науч­ном отношении выставки, оказалась весьма умеренной, так как уж очень велики были расходы по ее содержанию. По окончании вы­ставки в Берлине я устроил моим сингалезам в Гамбурге про­щальный праздник и, наградив их подарками, отправил на ро­дину. В следующем году я объехал с новой индийской выстав­кой Южную Германию и Швейцарию, снова посетил Вену и в конце концов отправился в Англию. Из-за плохой погоды, круп­ных расходов и других неудач я на этот раз потерпел большой убыток. Английская экспедиция обошлась мне в 40 тысяч марок, которые, к счастью, удалось покрыть за счет доходов с париж­ской выставки. За два с половиной месяца, в течение которых выставка находилась в Париже, через Jardin d’Acclimatation прошло несколько миллионов французов, пожелавших взглянуть на волшебную страну Индию.

К апрелю 1895 года, когда я снова появился в Лондоне с подготовленной моим агентом Менгесом в Бербере (Бербера — порт Британского Сомали) выставкой сомалийцев, проходившие с блестящим успехом выставки народ­ностей в Европе сделали имя Гагенбека хорошо знакомым и в Англии. Ведущие газеты и иллюстрированные журналы британ­ской столицы наперебой посылали своих корреспондентов, худож­ников и фотографов в Тильбюрийские доки, где пароход «Клан Росс» разгружал необыкно­венный груз — 66 сомалий­цев — под предводительством своего молодого вождя Герси Эгга, 20 тонн багажа и домаш­ней утвари и 252 животных из Судана. Одни только высказы­вания лондонской прессы об этой замечательной выставке составили в моей гамбург­ской конторе толстые фоли­анты.

Перед декорацией из гипса и проволочной сетки, устроен­ной по типу театральных ку­лис, на площадке шириной в две тысячи футов был сделан макет настоящей сомалийской деревни. На улицах были вы­сажены растения и пальмы, в хижинах расставлены бытовые предметы. Как и на других моих выставках, здесь не было никакого представления, и зри­тели имели возможность наблюдать ежедневную жизнь чужестранного племени во всех ее проявлениях. На глазах у посетителей сомалийцы по туземному обычаю готовили пищу, кормили животных, собирались на семейные советы. Так перед европейцами с большей или меньшей полнотой раскрывались различные стороны африканской семейной жизни. Чтобы этот восхититель­ный, особенно для художника, фон оживить каким-либо «дей­ствием», мы попросили сомалийского вождя воспроизвести неко­торые события, которые тогда еще имели место в Судане.

Так, мы показывали, как неожиданно на деревню нападали работорговцы. Арабы на высоких дромадерах врывались с кри­ками и звоном оружия в мирную деревню, и жители разбегались в панике. В ужасе поднимало пыль стадо перепуганных коз, кудахтали разлетавшиеся куры, а спустя несколько мгновений приводили несчастных пленных, очень реалистично закованных в цепи и деревянные колодки. Затем появлялись европейцы — охотники за животными. Они в вооруженной схватке прогоняли разбойников и освобождали жителей деревни. В заключение устраивался большой праздник мира, сомалийцы танцевали в сопровождении своих музыкальных инструментов, причем соб­людались все обычаи настоящего суданского родового праздника. Затем следовали состязания в беге страусов и дромадеров. По­сетителям показывали также охоту на африканских диких зве­рей, и в заключение собранный охотниками караван проходил несколько раз церемониальным маршем вокруг всей территории выставки. Тут были роскошно украшенные африканские слоны, воины в своем военном наряде вели вьючных животных с ящика­ми, в которых находились львы, леопарды, шакалы и обезьяны. К тому же туземцы гнали стада страусов, зебр, коз, короче, повторялось все то, что мои агенты в африканских лесах наблю­дали в действительности.

Кто сможет описать мое удивление, когда в один прекрасный день я увидел, как шейх Герси Эгга с двумя молодыми воинами изо всех сил нажимал на педали, объезжая на только что появив­шихся велосипедах свой смущенный гарем. Оказалось, что мой друг Вильям Джадж дал сомалийцам велосипеды, и ежедневные гонки сомалийцев на новых стальных конях были невиданной сенсацией для зрителей Кристалл-Паласа, а также и для самих сомалийцев, которые не могли вдоволь надивиться дьявольскому наваждению, явившемуся в виде резиновых шин, фонаря и звон­ка. Аллах иль Аллах, Аллах велик и Магомет пророк его и неиз­мерима мудрость франков!

Рассказать обо всех выставках народностей — это значило бы совсем замучить читателя. Они составляют в моих воспомина­ниях совершенно законченный раздел, полный различных инте­ресных персонажей и анекдотов. Как часто в моем воображении возникает чья-нибудь темная смеющаяся голова или чье-нибудь смущенное черное или бронзовое лицо, взирающие широко рас­крытыми глазами на непостижимые чудеса нашего культурного мира. Где вы все теперь: африканцы, индейцы, вы, красные сы­ны прерий, и вы, эскимосы и лапландцы, и вы, патагонцы, прибывшие к нам с глетчеров Огненной Земли (На Огненной Земле жили отнюдь не патагонцы, населяющие Южную Аргентину, а особое племя огнеземельцев, весьма отличное от патагонцев как по своей культуре и быту, тан и в антропологическом отношении. В настоя­щее время огнеземельцы почти вымерли и утратили свои национальные осо­бенности), доверившиеся моему руководству в стране белых, миллионы которых прихо­дили глазеть на вас, словно вы были дикими зверями? Вы все давно возвратились к себе на родину, и посещение земли белых людей, откуда вы вернулись, нагруженные богатствами, осталось в вашей жизни ярким и незабываемым приключением. Где ты, мой славный Эль-Амин, чья представительная фигура некогда воспламеняла сердца белых женщин? А ты, мой милый Такрури, все так же ли гордо разгуливаешь по своим лесам с саблей, которую ты когда-то выпросил у меня и обладание которой де­лало тебя в твоих глазах важнее всех владык мира, вместе взя­тых? А что стало с тобой, мой старый Укубак? О тебе, мой гордый шейх Герси-Эгга, я слышал от твоего сына Али, которого ты решил отдать в учение своему старому другу Гагенбеку. Ты еще не раз будешь рассказывать у камелька своим внукам о путе­шествии в страну неверных, которые так часто становились твоими друзьями…

Длинной вереницей проходят передо мной все эти лица, дру­жеские и равнодушные, приятные и неприятные, но у каждого из них свое место в моих воспоминаниях.

Что благодарное воспоминание сохранилось у них, а наши выставки имели, кроме научного значения, еще и другие послед­ствия, совершенно романтического характера, доказывается сле­дующей, вполне достоверной небольшой историей.

Одному молодому офицеру немецкого военного корабля, бро­сившего якорь в Пунта-Аренас в Магеллановом проливе, однаж­ды пришла фантазия отправиться в пампасы. Он и не думал о встрече с людьми. Верхом на нанятой в Пунта-Аренас лошади, в веселом настроении офицер направился в путь. После несколь­ких часов езды в степи он заметил, что потерял компас. Вскоре он совершенно заблудился и решил устроиться на ночлег под каким-нибудь кустом, несмотря на всю неприглядность по­добной перспективы, так как в этих широтах ночью очень холодно, а пумы, которые здесь водятся, делают такой ночлег весьма не­уютным. Вдруг вдали послышался конский топот. Через несколь­ко мгновений из мрака вынырнула большая группа индейцев, имевших чрезвычайно дикий вид, и бросилась со страшными криками на заблудившегося офицера. Лошадь, ружье, бывшее у него на перевязи, и блестящие пуговицы его форменной ту­журки — всего этого было достаточно, чтобы пробудить алч­ность не боящихся смерти индейцев. Немец схватил ружье и при­готовился как можно дороже продать свою жизнь, как вдруг произошло нечто неожиданное и невероятное.

По возгласу подъехавшего предводителя вся группа остано­вилась, он подскакал к чужеземцу, пристально посмотрел на него и приветливо, веселым голосом воскликнул: «Ты капитан корабля Гагенбек». Эти слова прозвучали для немца как осво­бождение. Будучи сам из Гамбурга, он моментально подумал, что индеец, наверно, принимал участие в одной из выставок, которые он часто видел в моем зоопарке. Офицер быстро овладел собой и весело воскликнул: «Да, Гагенбек из Гамбурга, капитан».

Обоюдное удивление. Предводитель, сильно жестикулируя, сделал своим людям целый доклад. Общее ликование. Все спе­шиваются, зажигается большой ко­стер и чужестранца вежливо пригла­шают присоединиться к красноко­жим. Они как раз возвращались с охоты и вели с собой несколько страусов и гуанаков (Гагенбек здесь имеет в виду трехпалых страусов-нанду. Гуанако — один из видов южноамериканских лам). Один из стра­усов был тут же ощипан и зажарен, причем офицеру был предложен луч­ший кусок. Позднее офицер сообщил предводителю, что ему нужно вернуться в Пунта-Аренас на свой корабль. Предводитель и шесть его спутников немедленно оседлали коней и спустя несколько часов благополучно доста­вили чужестранца галопом на побережье. Здесь офицер попро­щался с ними, крепко пожав им всем руки, и поблагодарил их за ужин и сопровождение. Этим приключение закончилось.

Ты хорошо поступил, мой старый Питиотче, и я принимаю оказанный тобой вежливый прием моему заблудившемуся сооте­чественнику с той же искренней благодарностью, как будто он был оказан лично мне. Ты не забыл тот небольшой период време­ни, который провел под моей крышей, и в сердце твоем осталось чувство благодарности. Хотя ты и краснокожий индеец, одетый в звериные шкуры, все же мне приятно сознавать, что там, где-то далеко, в диких пампасах, у меня есть друг. Секрет этого маленького эпизода, конечно, понятен читателю. Предводитель патагонцев когда-то, действительно, участвовал в одной из моих выставок. Капитан Шварц привез его вместе с женой и 12-лет­ним сыном на своем пароходе «Космос» в Гамбург. Эта малень­кая семья недолго гостила в моем зоопарке, показывая публике игры индейцев в лассо и бола (Бола — кожаный ремень длиной 1—1,5 метра, на обоих концах ко­торого прикреплены шары. На охоте всадник вращает эти шары вокруг своей головы и на полном скаку бросает бола под задние ноги преследуемого зверя. Ремень разворачивается, и животное падает). В Дрездене, куда я на несколь­ко недель отправил индейцев, Питиотче охватила такая тоска по родине, что он стал умолять меня вернуть его в родные пам­пасы. Я внял его мольбам и со следующим рейсом «Космоса» отправил обратно в Пунта-Аренас. На пароходе офицеры очень много внимания уделяли умному и добродушному индейскому вождю, он в свою очередь также относился к ним с полным доверием. Форма офицеров на «Космосе» была очень похожа на форму офицеров военного флота. Когда индеец увидел моло­дого человека в пампасах, он принял его за капитана с «Космо­са», которого он в своем воображении видел только в связи со мной.

Подобные приключения случались не только в африканских степях или на гренландских ледниках, но и в сибирской тундре, и в индийских джунглях. Куда бы ни проникали мои развед­чики, путешественники и транспортные агенты, они повсюду могли встретить туземцев, участвовавших в моих выставках и ездивших со мной по Европе. Они невольно приобщались к зна­нию и привозили культуру с собой в глушь. От сомалийца до готтентота, от калмыка до австралийца — все они, кого только можно было заманить в Европу, в разное время принимали участие в моих выставках народностей. Мировой масштаб этих мирных выставок наглядно показывает следующая маленькая встреча между антиподами, а именно между жителями Арктики и Антарктики, происшедшая в моем зоопарке.

Когда эскимосы собирались в обратный путь к себе на роди­ну, с южной оконечности Америки прибыли жители Огненной Земли. Среди эскимосов, как и среди жителей Огненной Земли, было по одной женщине с грудным младенцем. Материнская гордость побудила обеих женщин сравнить своих детей. Капи­тан Якобсен был переводчиком этого изумительного спора о вечной для обоих полушарий проблеме: «Как я кормлю моих детей».