1 год назад
Нету коментариев

Довольно странным образом, хотя и вполне последовательно, я дошел до того, что вступил в ряды великой армии странствую­щих актеров — я стал директором цирка.

Когда закончились большие цейлонские выставки, я остался с целым стадом слонов на руках, буквально не зная, что с ними делать. Каждый день животные требовали положенного им корма, и не в малом количестве. И было бы вполне справедливо, чтобы они сами на себя зарабатывали, тем более что в торговле зверями наступили тяжелые времена. Я должен был срочно придумать что-нибудь новое, чтобы как-то с пользой применить съедающий меня капитал. Наконец, мне пришла в голову идея устроить странствующий цирк наподобие американских и отправиться с ним в турне. Много хлопот, неприятностей и затруднений было связано с осуществлением этого предприятия. Теперь об этом даже не хочется вспоминать. В конце концов была собрана хо­рошая труппа артистов: профессионалы-укротители, великолеп­ные цирковые наездники и у ковра Том Беллинг, которого зри­тели цирка Ренца в Берлине окрестили «Август» и который был широко известен под этим именем публике. В представлениях участвовали мои слоны, различные группы дрессированных жи­вотных, а также караван сингалезов.

2 апреля 1887 года в Гамбурге на Хейлигенгайстгофе со­стоялось открытие «Гагенбекского международного цирка и вы­ставки сингалезов».

Часто случается, что предприятия, на создание которых за­трачено много труда, оканчиваются крахом. С моим цирком было наоборот. Он начал свое существование с краха, а пре­мьерой был страшный ураган, который в течение часа уничто­жил весь балаган и арену. Когда началась буря, я находился на манеже, под куполом цирка. Вдруг сильный порыв ветра ра­зорвал парусину, через всю крышу палатки протянулась широ­кая трещина, и одно из мачтовых бревен, поддерживающих крышу, сорвалось и полетело вниз, с силой ударившись о зем­лю. Меня чуть не убило этим бревном — оно пролетело всего в трех шагах от меня.

После урагана от моего цирка осталась лишь груда облом­ков. Все еще под впечатлением этой катастрофы, я копался в куче разорванной парусины и сломанного остова палатки. Во­круг меня стояли со слезами на глазах мои артисты, страшно растерянные, они созерцали предположительный конец Гагенбекского цирка. У меня самого было такое чувство, что внезап­но все рухнуло. Но я тут же взял себя в руки. Здесь могли по­мочь только быстрота и энергия. Громовым голосом я приказал всем взяться за дело и сам принялся работать с таким усердием, что спустя два часа соединенными усилиями все обломки были разобраны. Во время короткого отдыха за бутылкой пива я снова убеждал всех оказать мне посильную помощь, чтобы вос­становить все повреждения. Между тем животных и выставку на­родностей я перевел в мой зоопарк на Нёйен-Пфердмаркте. Не прошло и нескольких дней, как мы с помощью гамбургских плот­ников сделали мачты для палатки и все так хорошо починили и залатали, что были уже готовы ко второму открытию цирка.

На первом же представлении нам дружно хлопали, хотя мое оборудование по сравнению с тогдашним цирком Ренца или Барнум и Белли было более чем скромным. Но на моих артистов, а особенно на дрессированных животных и цейлонскую выстав­ку можно было смотреть с удовольствием. Пресса расхваливала молодую артистку Розиту де ла Плата, которая вместе со своей сестрой Долиндой вызывала пируэтами и сальто-мортале ис­креннее восхищение у публики. Негр-укротитель Томпсон с семью слонами, сингалезы, несколько лилипутов, ростом менее метра, четырнадцать рабочих слонов, танцоры-эквилибристы сно­ва возбуждали интерес к нашим представлениям у публики, которая отныне осаждала нас толпами, стоило только нашему специальному поезду с вагонами, украшенными головами зве­рей, и разноцветным группам животных и людей со всеми рек­визитами появиться на месте назначения. Конечно, особенно больших доходов не было, но мы получили возможность сво­дить концы с концами. Расходы по оплате балагана, вмещавше­го около трех тысяч зрителей, конюшен и сараев для животных и транспорта были весьма велики. Нам не хватало опыта, автомобильная тяга находилась еще в зародыше. Я вспоминаю о масляном и газовом освещении, постоянно связанную с ним угрозу пожара, вечное расстройство с локомобилями, зависи­мость от капризов погоды и огромную стоимость специального поезда из 32 вагонов, и можете мне поверить, что ежегодные поездки по 40 или 60 городам возбуждали во мне сильное жела­ние отказаться от этого рода деятельности, поскольку моя цель уже была достигнута.

В 1889 году я продал дело в рассрочку моему бывшему дирек­тору Дрекслеру, а дрессированных животных — Барнуму и Бел­ли в Северную Америку. Опыт и новые знания, которые я при­обрел как директор цирка, были у меня уже при торговле зве­рями. Хотя я имел в лице своего шурина Генриха Мермана — будущего известного укротителя — хорошего помощника, од­нако я всегда должен был являться для разрешения возникав­ших споров и недоразумений в качестве некого Deus ex machina (Латинское выражение, употребляемое в смысле «внезапно появляющий­ся помощник». Понятие взято из античного театра).

Среди странствующих артистов, несомненно, есть очень ми­лые и порядочные люди. Но жизнь на больших дорогах привле­кает и отбросы общества. С такими людьми очень трудно рабо­тать. Я припоминаю одного, так называемого «Августа», хоро­шего работника, но ужасного ворчуна и задиру. При ликвидации моего цирка он пришел ко мне и слезно умолял подарить ему пони, на котором вольтижировал его сын. Он легко мог бы по­лучить новый ангажемент, владея этим животным. Он так живо мне все обрисовал, что я уступил его мольбам и просьбам и отдал ему пони. Он быстро удалился… и поспешил продать пони зе­ленщику.

В период моего владения цирком я начал приводить в исполне­ние план, который наметил еще в детстве. Я не хочу умалять своего значения как делового человека, однако должен сознать­ся, что я прежде всего был страстным любителем животных. Невозможно заниматься таким делом, как мое, если не любишь животных. Я уже втайне давно лелеял мысль: нельзя ли заменить жестокую систему дрессировки более гуманной. Животные такие же создания, как и мы, и их интеллект отличен от нашего не по существу, а лишь по степени и силе. И они реагируют на зло злом, а на добро — добром. Я давно уже подметил, что любовью и настойчивостью, соединенной со строгостью, и от животного можно добиться большего, чем одной только-грубой силой. К тому же долгим общением с животными я убедился что и у них способности, характер и темперамент бывают различны. Нельзя их всех стричь под одну гребенку. Как и люди, они требуют инди­видуального подхода, и только таким образом можно добиться у них доверия и пробудить их способности.

Тому, кто пришел к такому убеждению, будет больно видеть, как его любимцев учат бичом, вилами или раскаленными желез­ными полосами, так как дрессировщики ограничивались тогда только такими, по существу вспомогательными средствами. Странствуя со своим цирком, я решил, что теперь наступило время для введения новой системы дрессировки. Нужно было произвести отбор наиболее способных экземпляров животных, которых сообразно их способностям должно обратить в друзей, а не во врагов.

В конце семидесятых годов я случайно познакомился в Ан­глии с укротителем зверей Дейерлингом из Ганновера. Сильно потрепанный львом, он только что вышел из больницы и был без места. Я пригласил его к себе на службу, но с условием, что он будет дрессировать животных только по моей системе. Дейерлинг согласился, и первая проба была произведена не более не менее, как над его величеством львом. В 1887—1889 годах я приобрел с этой целью двадцать одного льва. Из такого большого количества зверей только четыре оказались пригод­ными. (Это, несомненно, служит ярким доказательством инди­видуального различия животных одной и той же породы, а вместе с тем и доказательством того, как безумно дорого стоят подобные эксперименты.) Львы, которых хлестали бичом и ру­гали только тогда, когда они бывали непослушны, но хвалили и давали в награду куски мяса, когда они хорошо работали, научились отлично выполнять всевозможные номера: станови­лись в пирамиды, влезали на стулья и козлы и снова отправля­лись на свои места. В заключение укротитель садился в двух­колесный экипаж, наподобие античной римской колесницы, за­пряженной тремя львами, и галопом четыре раза объезжал центральную клетку, имевшую 40 футов в поперечнике,— по­истине самый сенсационный номер программы.

В течение трех месяцев имя Дейерлинга не сходило с уст жителей французской столицы, где он ежедневно выступал в по­мещении нового цирка со своей труппой дрессированных львов, всегда заканчивая представление этим коронным номером. Из Парижа он направился в турне по европейским столицам, и я сам начиная с 1889 года, т. е. года создания труппы, вплоть до 1892 года добился с ней таких замечательных успехов, какие еще ни разу не выпадали на мою долю во всех других предпри­ятиях. Я уже обдумывал создание новых подобных трупп дрес­сированных по моей системе животных, и на сей раз это имело определенную цель. В 1893 году в Чикаго должна была открыть­ся всемирная выставка. Когда я однажды показал американ­ским консулам в Гамбурге и Бремене труппу львов Дейерлинга, то эти господа немедленно поддержали мой план — поехать в Чикаго с целым цирком. Легко написать эти слова, но трудно представить себе ту огромную работу, которую нужно было на это затратить, и все те трудности, которые пришлось преодолеть.

Для осуществления моего плана важнее всего было подо­брать дельных и способных людей, которые должны были одно­временно любить животных и быть мужественными. Я остановил выбор на своем шурине Мермане, который уже был руководи­телем моего цирка. Мне казалось, что он обладает нужными для дрессировщика животных качествами. Когда я ему сделал это предложение, то он сильно смутился и сказал классиче­скую фразу: «Ты что, смеешься надо мной!» — «Я высказал откро­венно тебе свое мнение,— отвечал я.— Конечно, если у тебя к тому охота и мужество. Ты большой любитель животных, и я уверен, что у тебя дело пойдет прекрасно». Мерман недолго колебался. «Если ты веришь в это предприятие,— сказал он,— то мы можем попробовать».

Вскоре все было подготовлено к опыту. Я купил несколько молодых животных и временно устроил в своем саду большую клетку. Там впервые Мерман появился в роли укротителя. Пер­вые три недели я помогал ему некоторыми указаниями. Но уже через десять дней он решил, что сможет обойтись без меня, если ему будет представлен опытный сторож.

Группа, составленная мною, была не маленькая, и благо­даря разнообразию входящих в ее состав экземпляров предста­вляла сенсационное зрелище. Она состояла из двенадцати львов, двух тигров, нескольких леопардов, двух бурых медведей и од­ного белого. Раньше всего нужно было свести вместе все эти беспокойные элементы, нужно было приучить их переносить друг друга — тяжелая задача, которую, однако, нам удалось практически решить, так что уже спустя две недели животные мирно играли друг с другом и начали дружить. Интересную и забавную картину можно было наблюдать в час игры животных в большой клетке. Посреди суматохи стоял новый укротитель со своим сторожем, чтобы время от времени длинным тонким бичом призывать к порядку грубиянов, которые захотели бы обратить шутку всерьез. В других случаях бич никогда не упот­реблялся — все желаемое достигалось лаской и наградами: кус­ками мяса для «кошек», кусками сахара — для медведей!

Быстрее, чем можно было того ожидать, т. е. зимой 1890 го­да, группа животных была так хорошо выдрессирована, что я уже мог думать о том, чтобы взять ангажемент. Весной сле­дующего года мы начали давать наши представления в лон­донском Кристалл-Паласе, пользуясь вместо старинных фурго­нов громадной клеткой, шириной в сорок футов. Лондонцы были в восторге, а два присутствовавших на представлении амери­канца предложили мне тут же за мой цирк 50 тысяч долларов наличными. Я отказался, так как собирался ехать с цирком в Чикаго, не подозревая, что в эту минуту теряю 200 тысяч марок.

Когда мои животные прибыли в Гамбург, все они были за­ражены сапом. Немедленно вызванный мною ветеринарный врач, мой друг Коллих, напрасно пытался их спасти. Конечно, меня не могло утешить то, что, как мне удалось установить, при­чиной болезни моих животных было плохое мясо, которым снаб­жал нас в Лондоне бессовестный мясник. Мои бедные животные умирали в страшных мучениях. Я не мог переносить вида их страданий и ускорял смерть быстродействующим ядом.

Как мог я вновь собрать подобную блестящую группу зве­рей для показа на всемирной выставке? К счастью, у меня еще оставалась маленькая группа животных — два молодых коро­левских тигра, один медведь и с полдюжины львов. Но каким образом можно быстро выдрессировать этот ансамбль, чтобы он мог поспеть ко времени открытия выставки? Я немедленно послал телеграмму в Индию, чтобы мне выслали молодых тиг­ров, которые затем благополучно прибыли в Гамбург весной 1892 года. Но они не принесли мне счастья. У одного была темная вода, другого на пароходе матросы так задразнили, что с ним ничего нельзя было сделать. Остальные были безупречны, но слишком молоды. Смерть, казалось, выбрала мой зверинец своей штаб-квартирой. Не более двух месяцев были звери здо­ровы, как вдруг у них начиналась рвота и схватки, и через несколько дней они околевали от неизвестной болезни. Так я терял одну группу животных за другой. Как мы ни судили, ни рядили, но не могли найти объяснения этой таинственной болезни. Падеж продолжался. Погибли все молодые животные. Более взрослые животные также заболевали, но выздоравливали. Только много позднее раскрылась тайна этой небывалой смерт­ности. В Гамбурге в августе 1892 года вспыхнула эпидемия холеры, крупнейшая катастрофа, постигшая мой родной город со времен знаменитого пожара 1842 года.

Едва ли нужно что-либо добавить к этому. Зараза, косив­шая осенью тысячи и тысячи людей, несколькими месяцами рань­ше уничтожила моих молодых зверей. Это было тяжелое время. Большие потери угнетали меня. От этого падежа я потерял 70 тысяч марок, и мой оборотный капитал был на исходе. С помо­щью одного расположенного ко мне банкира удалось получить нужный для поездки в Чикаго кредит. На эти деньги я купил у моего брата Вильгельма три готовые группы дрессированных животных. К тому же и оставшаяся у меня небольшая группа зверей под руководством Мермана достигла необходимого со­вершенства. И вот 16 августа 1892 года я отправился на парохо­де «Августа-Виктория» в Америку. Первое, что я услышал по прибытии в Нью-Йорк, было сообщение о разразившейся в Гам­бурге эпидемии холеры. Американская пресса, со свойственной ей склонностью к преувеличениям, рисовала страшные картины массовой смерти гамбуржцев. Сначала я подумал о немедлен­ном возвращении домой, но после спокойного размышления при­шел к выводу, что все равно ничем помочь не смогу, а потому мне не нужно возвращаться в Гамбург. Я поехал в Чикаго и лишь 7 сентября по окончании контракта на всемирной выстав­ке вернулся в Бремен на пароходе Северо-Германского Ллойда «Лан». На гамбургском судне нельзя было ехать, так как все четыре парохода Гапаг находились в карантине. Когда мы пре­ходили мимо этих четырех судов и нас приветствовали с них, махая нам носовыми платками, находившиеся там пассажиры, мне стало не по себе. Я невольно подумал о милых моему сердцу, как они там.

Когда я 16 августа прибыл в Гамбург, то с большой радостью узнал от жены, что в семье у нас все бодры и здоровы. Но что за вид имел город! Улицы мертвы и пустынны. Многие окна завешаны и ставни закрыты, у многих дверей мрачные знаки траура. Таким я еще никогда не видел свой родной город. Впе­чатление было подавляющее, и я не стыжусь признаться, что на протяжении всего пути через город у меня текли слезы.

Надо всем, что было связано с экспедицией в Чикаго» не считая грандиозного успеха выставки, тяготел какой-то злой рок. Едва я успел пробыть три недели в Гамбурге, как получил телеграмму от моих американских компаньонов, извещавших меня, что я только в том случае смогу получить разрешение на ввоз животных в Чикаго, если как можно скорее перевезу их в Англию и оставлю там до весны. Американское правительство считало эту меру необходимой, чтобы предупредить возмож­ность переноса холеры через меня и моих зверей. Да, это был хорошенький сюрприз! Новое известие подействовало на меня, как удар грома среди ясного неба. Нужно было немедленно найти в Англии подходящее место, где звери могли бы благо­получно перезимовать. Я вспомнил об обществе «Тауэр» в Блэк­пуле, с которым был в дружеских отношениях. Не раздумывая, я поехал в Блэкпул и выхлопотал у общества разрешения выстро­ить на принадлежащем ему свободном участке временное поме­щение, в котором должен был продержать до весны моих бед­ных животных. В три недели постройка была готова. Через Гримсби мы привезли на зимние квартиры около ста животных и стали терпеливо ожидать весны. Однако каких ужасных расхо­дов стоил мне этот вынужденный карантин! Чтобы дать чита­телю хотя бы примерное представление о них, скажу лишь, что одна только перевозка зверей морем через Англию в Америку стоила сто тысяч марок. В конце концов я отправился в начале марта 1893 года через Нью-Йорк в Чикаго, куда и прибыл бла­гополучно 20 марта.

Среди всех крупных международных выставок Чикагская все­мирная выставка во многих отношениях занимает первое место. В громадной, кипящей, как в котле, столице американского За­пада царила настоящая выставочная лихорадка. Пожалуй, нигде не цвел таким пышным цветом американский спекулятивный дух, как здесь. Вокруг огромного Гайд-парка, где огненно-красные листья сумах (Сумах — красильное растение с ядовитым соком. В листьях содер­жатся красители и дубители, используемые в текстильном и кожевенном про­изводствах) мечтательно купались в солнечных лучах, вырос­ли многоликие здания выставки, в которых работали тысячи рук. Отели, воздвигнутые из решетчатых металлических ферм, поражали грандиозностью своих размеров. На самой выставке и за ее пределами свирепствовала неудержимая строительная горячка. Казалось, деньги не играют никакой роли. Все дела­лось в расчете на будущие барыши. Пожалуй, художникам и архитекторам никогда еще не представлялось возможности в столь широких масштабах осуществить свои творческие замыслы. Административное здание со своим золотым куполом походило на сон из «Тысячи и одной ночи». В длинном продолговатом здании промышленного отдела с «величайшей крышей в мире» проявилась любовь американцев ко всему большому и силь­ному. Это был настоящий триумф экспансионистских устремлений американских строителей. С голубых вод Мичиганского озера вся территория выставки казалась волшебной феерией. На огром­ной площади разместилось не менее пятисот выставочных зданий. На так называемой «Веселой улице» (Midway Plaisance) этой всемирной выставки уже маячили в воздухе железные части гигантского колеса. Немецкая деревня, ирландский замок, меж­дународная выставка красоты, турецкое кафе находились в раз­гаре стройки. Но самой сенсационной достопримечательностью этого квартала выставки — с начала и до конца — была «Зооло­гическая арена Гагенбека».

Когда я за месяц до открытия выставки прибыл в Чикаго, меня охватил ужас. Вопреки сообщению моего компаньона зда­ние, предназначенное под мою арену, было готово только наполо­вину. Причиной задержки были забастовки рабочих и плохая по­года. Со всей возможной твердостью я потребовал, чтобы наня­ли новых рабочих для ускорения стройки, дабы животные, кото­рые под надзором Мермана в середине апреля должны были прибыть в Чикаго, по крайней мере нашли бы себе пристанище. К сожалению, весна в тот год была очень холодная. Внутри незаконченного здания стоял настоящий мороз, который стоил жизни многим обезьянам и попугаям. Еще до открытия выставки я уже имел около двух тысяч долларов убытка от падежа живот­ных и должен был считать себя счастливым, что по крайней мере мои дрессированные звери остались здоровыми.

Я не предчувствовал, что открытие всемирной выставки го­товит мне еще одно испытание. За неделю до открытия выставки внезапно заболел тифом мой шурин Мерман, и его пришлось отправить в больницу. У меня упало сердце — через два дня должно было состояться пробное рекламное представление для администрации выставки и представителей прессы, съехавшихся со всех концов Соединенных Штатов. Делать было нечего, я должен был сам идти в клетку.

Одетый во все черное, с тростью в руках, вошел я в централь­ную клетку и обратился с речью к присутствующим, в которой изложил им положение вещей, подчеркнув, что главный укро­титель болен, а я более пяти месяцев не имел соприкосновения с животными. «Но я сделаю все от меня зависящее, чтобы все прошло хорошо, если же, несмотря на это, представление не оправдает ожиданий, то прошу вас простить меня ввиду столь печально сложившихся обстоятельств». Так закончил я свою речь и открыл дверь в клетку, куда ворча и шипя устремились мои звери. Львы, тигры и медведи заняли свои обычные места. Сторож принес необходимый реквизит, и представление началось. Само собой разумеется, что я весь отдался выполнению задачи, приложив для ее осуществления всю свою энергию и осторож­ность. К великой моей радости, номера программы проходили один за другим без всяких инцидентов, и представление, шед­шее под несмолкаемые аплодисменты, закончилось блестящим успехом. Когда последний тигр покинул клетку, зрительный зал разразился бурными овациями. Три раза ликующие зрители вызывали меня на манеж. Выставочная комиссия выразила свое одобрение и поздравила с успехом. Со всех сторон меня окру­жили репортеры и забросали вопросами, касающимися моего предприятия, чтобы на следующий день сделать своим читателям пространные, сенсационные сообщения с интересными иллюстра­циями.

Я мог быть доволен началом своего циркового предприятия. Отныне оно стало главным атракционом и целью тысяч посетителей «Веселой улицы» выставки. Мне пришлось недолго самому по­казывать большую группу зверей, вскоре меня заменил Рихард Саваде, которого я, как главного сторожа, обучал дрессировке, и, наконец, на пятой неделе после открытия уже сам Мерман, окончательно выздоровевший, смог вернуться к исполнению своих обязанностей.

Спустя несколько недель мы достигли еще большего успе­ха благодаря некоторым новым приемам дрессировки. Дейерлингу удалось выдрессировать четырех львов из своей рим­ской колесницы, и каждый вечер эта королевская упряжка объезжала манеж под нескончаемые аплодисменты восторжен­ных зрителей. Номер этот никогда не демонстрировался на арене цирка. Укротитель Филадельфиа показывал своего первого льва верхом на лошади, Вилли Джадж — дрессирован­ных слонов, а клоун Бекетов — уморительных свиней, которые вызывали буквально взрывы хохота у зрителей.

К сожалению, мои американские компаньоны оказались не такими, за каких я их принимал. Сэтими людьми, являющимися чистыми предпринимателями, трудно было «сварить кашу». Если бы они следовали советам, диктуемым моим большим опытом, то можно было заработать впятеро больше. Несмотря на это, дело закончилось для меня вполне удовлетворительно. То, что все заработанные мною деньги до последнего цента остались в Амери­ке, это вопрос особый.

После закрытия выставки я стал искать новых компаньонов. На этот раз я старался быть более осмотрительным и полагал, что обеспечу свои интересы в достаточной степени соответству­ющим договором. Не тут-то было! Зоологический цирк, путеше­ствовавший под моим именем по Соединенным Штатам, в то вре­мя как я находился в Европе, из-за плохого руководства наде­лал долгов — и произошел крах. Кто попал впросак, так это я. Дело велось под вывеской моей фирмы. Мне же пришлось и отве­чать. Одним словом, кончилось тем, что я еще и тут заплатил тридцать тысяч долларов. Это была почти та сумма, которую я заработал в Чикаго.

Так закончилось мое американское турне. Летом 1895 года весь зоологический цирк вернулся в Гамбург. Вскоре я отправил своего шурина с группой дрессированных зверей в новое, на этот раз европейское турне. Они посетили Базель, Страсбург, Копенгаген, Ниццу. В Ницце труппа осталась на зиму, чтобы в 1896 году снова отправиться на гастроли по германским го­родам; эти гастроли закончились блестящим успехом на ре­месленной выставке в Берлине.

На второй всемирной выставке в Сан-Луисе в США, которая открылась в 1904 году, я построил совместно с некоторыми моими американскими друзьями монументальное здание «The Zoolo­gical Paradis and Trained Animal Circus» (Зоологический рай и цирк дрессированных животных). На огромных двадца­тиметровых порталах красовалось имя «Гагенбек», представи­телем которого на этот раз был мой младший сын Лоренц. Ареной его деятельности был цирк, с которым мы объездили всю Се­верную и Южную Америки. И на Миссисипи, так же как и на Рио-де-Плата, мы неизменно пользовались огромным успехом.