4 years назад
Нету коментариев

«Кто считал, сколько предрас­судков мы впитываем порами кожи от окружающих?» — восклицает Редьярд Киплинг. Очень точное слово: предрассудок. Оно стоит перед рассудком, впереди и пото­му не поддается осознанию. Ведь мы впитали его «порами кожи».

Трагедия Арала — во многом трагедия предрассудков. В публи­кациях, хлынувших через шлюзы гласности, нагромождено так мно­го неточностей, тенденциозностей, тонкого и толстого вранья или увертливого умолчания, что поне­воле задумаешься. Какая сила за­ставляет людей так искренне и так добросовестно подтасовывать фак­ты? Неужели лишь грубый меркан­тильный интерес или инстинкт са­мосохранения?

Мне кажется, нет. Произошла глубинная катастрофа в культуре и идеологии, сбилась точка отсче­та в шкале моральных ценностей и ложь — поскольку она, конечно, служит благой цели! — оказалась превыше правды. Главный пред­рассудок, о который мы споты­каемся на пути к Аралу, формули­руется так: «Правда хороша лишь до тех пор, пока она служит на­шему делу». Что значит «нашему», увидим позже.

В октябре 1983 года Институ­том географии АН СССР, СОПСом Госплана СССР и Союзгипроводхозом была составлена докладная записка «О деградации экосистем Аральского моря, дельт Амударьи и Сырдарьи и антропоген­ном опустынивании Приаралья, вызванном безвозвратным изъ­ятием стока среднеазиатских рек…» В записке более чем сдер­жанно — если мерить сегодняш­ними мерками — ставился вопрос о нежелательности дальнейше­го расширения орошаемых пло­щадей и сообщалось о тяжелом положении Арала, Минводхоз СССР реагировал быстро и очень агрессивно. Бывший министр Н. Ф. Васильев обвинил авторов записки в том, что она «содержит ряд не­обоснованных и предвзятых суж­дений,., которые неправильно от­ражают существо важной народ­нохозяйственной проблемы и не дают каких-либо конструктивных предложений…». Одновременно появилась рецензия, подписанная семью академиками и членами-корреспондентами ВАСХНИЛ, ко­торые в большинстве своем никог­да не занимались Аралом, но по­святили свои усилия проблемам орошения и мелиорации. Други­ми словами, все семеро было свя­заны с Минводхозом.

О чем пишут уважаемые ре­цензенты? Для начала они обви­няют авторов в «…тенденциозно­сти, прослеживающейся от назва­ния записки до последней ее стро­ки», а затем переходят к поли­тическим обвинениям. Сопостав­ление судьбы Арала с судьбой оро­шения Средней Азии они имену­ют «наивным и антигосударствен­ным делом», после чего упомина­ют о тенденциозности и «дезори­ентации общественного мнения».

Трудно понять, как служебная записка, пущенная по закрытым каналам административной сис­темы в 1983 году, была способна дезориентировать общественное мнение. До общественности она так и не дошла, а теперь и не дой­дет — ее содержание куда скром­нее того, что ныне публикуется в открытой печати. Слова рецен­зентов — всего лишь заградитель­ный огонь. Их стоит проанализиро­вать как хороший пример реакции ведомственной науки на угрозу родному учреждению.

«Раньше сток Амударьи по рус­лу Узбой поступал не в Араль­ское, а в Каспийское море, пло­щадь и объем Арала были зна­чительно меньше. Несмотря на это, в Приаралье процветали древ­нейшие цивилизации, такие, как Согдиана и другие», — пишут в рецензии академики ВАСХНИЛ Б. Б. Шумаков (Москва), Л. Г. Балаев (Москва), К. Ф. Артамонов (Фрунзе), Ц. Е. Мирцхулава (Тби­лиси), А. И. Мурашко (Минск) и члены-корреспонденты той же Академии С. М. Мухамеджанов (Алма-Ата) и А. М. Мухамедов (Ташкент).

Но Согдиана, столицей кото­рой, как считают, был город Мараканда (ныне Самарканд), вообще не имела отношения к Приаралью. Она занимала территорию пред­горий южного Узбекистана и Тад­жикистана. В Приаралье же в ту по­ру жили кочевники массагеты, ко­торые легко мигрировали в зави­симости от смены природных усло­вий и почему-то не захотели оста­вить после себя памятников «древ­нейшей цивилизации», чтобы под­держать тезис ученых-мелиора­торов.

Цивилизация, всерьез тяготею­щая к Аралу, — древний Хорезм, который существовал через тыся­чу лет после Согдианы. Но он-то как раз во времена оживления Узбоя и стока Амударьи в Каспий переживал период глубокого упадка и деградации. Кроме того, мо­ре для Хорезма имело совсем не то значение, которое сегодня име­ет для Каракалпакии или Кзыл-ординской области Казахстана. Хорезм кормился от реки, а не от Арала. Недопустимая подмена понятий.

Наконец, по рукаву Узбой в Кас­пий поступал не весь сток Аму­дарьи, а не более 20—25 процен­тов, что установлено по пропуск­ной способности и размерам рус­ла…

Слова, пустые слова, которые авторы рецензии безразлично про­износят, чтобы подкрепить зара­нее ясный для них вывод.

Что касается современных не­гативных процессов вокруг моря, то они, по мнению академиков, вызваны «серией острозасушли­вых лет», а также такими явле­ниями, как перевыпас скота, бес­контрольный самоизлив воды из артезианских колодцев, появление неупорядоченной сети грунтовых дорог на Устюрте… Чем угодно, но не деятельностью Минводхоза.

Даже если бы все известные на сегодня и прогнозируемые на завтра запасы подземных вод в Приаралье (около 1,5—2 миллио­нов кубометров в сутки, по дан­ным Комиссии Ю. А. Израэля. Метеорология и гидрогеология.— 1988 — № 9) вдруг «бесконтроль­но самоизлились», а излившаяся вода вся испарилась, за год поте­ри составили бы около половины кубокилометра. Реки же за 30 лет недодали региону около 700 кубокилометров воды. Море недобирает 35—40 кубокилометров в год, затрачиваемых на орошение, но рецензенты этого не видят, указы­вая перстом на фонтанирующие артезианские колодцы.

Грунтовые дороги, равно как и перевыпас, ландшафта, конечно, не улучшают. Но винить их в опус­тынивании Приаралья все равно что кивать на комара, когда чело­век гибнет от потери крови. Не ме­нее хорошо известно, что «серия острозасушливых лет» украла у моря лишь 20 процентов недоста­ющей воды, в то время как мелио­раторы — остальные 80 процен­тов. Рецензенты не могут всего это­го не знать. И все-таки пишут, имея в виду перечисленные комариные укусы: «…в результате недоуче­та этих факторов складывается и широко проповедуется мнение о том, что интенсификация орошае­мого земледелия в Средней Азии является антагонистом и разруши­телем природных комплексов в бассейне Аральского моря».

Слово-то какое: «проповеду­ется!» Хоть краешком, а задеть. Но, рассудить по чести, разве эта проповедь ложна?

Не откуда-нибудь, а из этой основополагающей рецензии пе­рекочевала в отчет правитель­ственной комиссии Ю. А. Израэля, а затем разошлась по большому числу газетных и журнальных ста­тей фраза: «Продукция сельского хозяйства в регионе возросла с 1950 года — периода ненарушен­ного гидрологического цикла Аральского моря в 4 раза — с 3,8 миллиарда рублей до 15,8 мил­лиарда рублей. При этом нацио­нальный доход на душу населе­ния по республикам Средней Азии, несмотря на постоянный рост на­селения на 3,2 процента в год, вы­рос в 1,8 раза».

Почему с 1950 года? Ведь не­нарушенным гидрологический цикл был и в 1960-м. Более того, в 1960 году Арал поднялся на 0,8 метра по сравнению с 1950-м! Вот и сравнивали бы прибытки с благополучным годом, когда и мо­ре было на месте, и каналостроение только начиналось. Нет, берут 1950-й. Иначе прирост будет всего в 2 раза, а не в 4. Ведь то был год глубокого послевоенного спада экономики. Тогда почему бы не взять за точку отсчета 1920-й?

Настоящая деградация моря началась в середине 60-х годов. Если до 1965 года в Средней Азии орошалось 4,5 миллиона гектаров и тратилось на это 50—55 кубокилометров воды, то за следующие 25 лет добавилось еще 2,5— 2,7 миллиона гектаров и ушло еще 50 кубокилометров. Вот реаль­ная оценка эффективности усилий Минводхоза и Агропрома.

25 ноября 1988 года на встрече участников экспедиции «Арал-88» с руководством Минводхоза ини­циатору рецензии, академику Б. Б. Шумакову (он, хотя официаль­но не входит в министерскую команду, сидел среди «своих») был задан вопрос:

— Вы и сегодня считаете за­щиту Арала и борьбу против рас­ширения орошаемых площадей «наивным и антигосударственным делом»?

— Нет, — после легкого заме­шательства ответил независимый эксперт. — Теперь не считаю. Из­менилась ситуация. Тогда плани­ровалась переброска части стока из Сибири, теперь государствен­ная политика другая…

— Значит, изменились взгля­ды правительства, и вы сменили свои представления об антигосу­дарственных действиях?

— Конечно.

Вот и еще один человек пере­строился…

Чтобы стабилизировать Арал хотя бы в сегодняшнем, урезан­ном виде, надо минимум 30— 35 кубокилометров воды в год. Правительственные документы обещают всего лишь 20, да и то к концу века. Спрашиваем Н. Ф. Васильева (в ту пору еще минист­ра):

— Вы же понимаете, что по­становление не спасет Арал. Да­вайте так прямо и скажем об этом?!

— Постановление принято пос­ле всестороннего обсуждения, оно взвешено и объективно, — отве­чает министр. — Цифры запла­нированного стока опубликованы, и мы гарантируем их выполнение. Что касается прогноза, то каж­дый может, исходя из этих цифр и здравого смысла, предвидеть развитие событий.

Ладно, политику иногда прихо­дится играть в прятки. Но когда этим занимается наука, для оправ­дания места не находится. Остает­ся сделать вывод: мы у себя в стра­не вырастили экзотический цве­ток субнауки, облик которой опре­деляется не верностью факту, а верностью флагу.Лысенковские корни ушли гораздо глубже, чем кажется.

Даже старающийся быть не­предвзятым Л. Эпштейн, защища­ющий интересы Минводхоза из любви к чистой объективности (Звезда Востока. — 1987. — № 12), выглядит не слишком убедитель­но. Он прав, когда указывает на двукратный рост населения регио­на за последние 25 лет. Он прав, когда условно прогнозирует сни­жение удельной площади орошае­мой пашни в расчете на душу населения с 0,25 гектара в 1965 году до 0,14 гектара в 1985 году — не будь, понятно, новых каналов. Но поскольку каналы все же по­строены, пишет заслуженный ир­ригатор, на ту же самую душу при­ходится целых 0,21 гектара. Вот на что потрачены силы Арала.

Да, но!.. Во-первых, на новых гектарах удельный урожай стал меньше. Во-вторых, приведена в негодность очень значительная часть старых площадей, так что орошение превратилось чуть ли не в переложное — засоленные земли бросаем, новые осваиваем. В-третьих, и это главное, куда та­кая пропасть земли? Ведь это только звучит страшно — съехать с 25 соток на 14, почти вдвое. А ес­ли вдуматься? В расчет входят и старики, и младенцы, и горожане… На один-то рот 14 соток! При этом только орошаемой пашни, а ведь есть еще богара, где тоже растет пшеница и овцы пасутся. Неуже­ли мало, чтобы нормально жить? Ясно, огромные площади под хлопчатником. Но, чтобы освобо­диться от гипноза цифр, посмот­рим на Японию, где на человека приходится лишь 4 сотки (Авакян, Полюшкин // Водные ресурсы. — 1988 — № 5). Всего, а не только орошаемой пашни! И ничего, живут как-то со своим 120-миллионным населением.

Правда, за хлопковую независи­мость не борются. Предпочитают компьютерную.

Понятно, Япония далеко. Но все равно, так ли уж страшна уг­роза сокращения удельных пло­щадей, которой пугает публицист? Может, надо было не наращивать орошение, а заняться интенсифи­кацией? Тогда 14 соток, полагаю, хватило бы. Хватило бы и 10 (в 2 с половиной раза больше, чем в Японии, и практически столько же, сколько сейчас в Таджикистане). Но что бы тогда делать Минводхозу и целому ряду других достой­ных учреждений?

Точно так же обстоит дело с нормами полива, которые в 2— 3 раза завышены. Л. Эпштейн убеждает читателя, что «…с разви­тием орошения и увеличением степени освоенности территории возможности… естественного дре­нирования («сухого дренажа») оказались исчерпаны, поэтому уровень соленых грунтовых вод начал катастрофически подни­маться… Этого можно избежать, если при поливе расходовать во­ду в количествах, значительно (1,5—2,5 раза) превышающих рас­четные оросительные нормы. Та­ким путем создается «пресная по­душка», которая оттесняет в глу­бину соленые грунтовые воды». Еще в начале века М. Бушуев, «вневедомственный» почвовед и мелиоратор старой школы, у ко­торого шкала моральных ценно­стей не была сплющена молотом торжествующей идеологии, прос­то и честно писал о том, что серьез­ное орошение без глубокого дре­нажа убийственно. Это было яс­нее ясного еще в приснопамятном 1913 году и даже раньше. Не нуж­ны семь пядей во лбу, чтобы по­нять: если мы закачиваем в ланд­шафт в 10 раз больше воды, чем в естественных условиях, то надо как-то помочь ему переработать и отвести избыток.

Не пронзительность ума здесь требовалась, а элементарная чест­ность — один кусок заболотили, другой засолили, надо хоть пе­ред третьим остановиться, сообра­зить, где и что не так. Между про­чим, именно так и шло дело в Го­лодной степи перед первой мировой войной. Столыпинскаярефор­ма направила туда из России со­стоятельных мужиков (каждый должен был иметь не менее 1000 рублей имущества). Мно­гие по неумению и жадности загу­били почву излишними полива­ми, разорили себя, изуродовали ландшафт, развели малярию. Дру­гие, поумней, сумели понять и принять простые и толковые пра­вила, которые «проповедовал» тот же М. Бушуев. Или сами нащу­пали режим работы, И вышли в крупные капиталисты. За 3—5 лет сложилась нормальная пирами­да капиталистической собствен­ности: 10 процентов наиболее разумных и удачливых хозяев при­брали к рукам половину всей оро­шаемой земли и вели на ней вы­сокоэффективное хозяйство. Ка­налы тех лет до сих пор верой и правдой служат в Голодной степи. Не хуже иных минводхозовских. В этом, смею думать, и корень проблем. Не расширять и увеличи­вать, накручивая кубометры зем­ляных работ, а думать и оптимизи­ровать технологию.

Хочет того Л. Эпштейн или нет, но, говоря о дополнительной по­душке пресных вод, он смотрит на землю Средней Азии как ду­шевный бригадир на рабочего-сдельщика в понедельник утром. «Видите, он стоять не может и ру­ки трясутся. Нехорошо, конечно. Но без утренней дозы толку от него не ждите…» Двойная-трой­ная доза орошения необходима, чтобы встряхнуть землю, превра­щенную в алкоголика, и заставить ее работать. Хотя бы до следующе­го понедельника. Соли отжима­ются пресной подушкой в почву. Но одновременно еще больше уве­личивается объем грунтовых вод, и через год прошлогодняя «пресная подушка» фонтанирует из-под земли с новой силой. Одна­ко теперь уже она горька от со­лей! Не надо было в свое время экономить на дренаже.

Все это хрестоматийные исти­ны. Сам Л. Эпштейн прекрасно видит, где корень зла: «Отсут­ствует хозяйственный механизм, обеспечивающий стремление водопотребителей к экономному ис­пользованию водных ресурсов». Верно. И земельных ресурсов. И трудовых тоже. Зато присутству­ет механизм, обеспечивающий стремление ведомства побыстрее расплескать воду региона и раз­вести перед общественностью и правительством руками: «Вода йок! Давай, хозяин, 40 миллиар­дов на переброску!» Вот на мель­ницу этого механизма и льет воду служебная публицистика, вырос­шая под тем же солнцем, что и служебная наука.

Скучно ловить за руку вялых за­щитников ведомственного интере­са. Иное дело их оппоненты. Они заряжены энергией бескорыстной веры. Не совсем, правда, беско­рыстной, ибо нельзя сбрасывать со счетов такое явление, как по­литический капитал, который лег­ко наживается на сокрушитель­ной критике устоев. В условиях инфляции он дороже денег. Тра­гедия Арала служит хорошим трамплином для карьеры общест­венного деятеля. Да и журналис­там здесь есть что поискать.

Пять деятельных защитников Арала, членов комитета по спасе­нию моря из Узбекистана 19 нояб­ря 1987 года публикуют в «Совет­ской культуре» статью под назва­нием «Арал должен жить». По тексту щедро рассыпаны воскли­цательные знаки: на 25 абзацев их оказалось 23. Никто авторов не неволил, они сами выбрали испы­танный жанр юбилейных призы­вов, хоть и с обратным знаком.

«Особенно тяжелое время для Арала наступило с вводом в строй Каракумского канала, отнявшего у Амударьи чуть ли не половину ее годового стока…» Право, это уж слишком громко. Действительно, Каракумский канал остается самым крупным водозабором на Амударье и потребляет в год от 12 {официальные данные, видимо, за­ниженные) до 15 (экспертные оценки) кубокилометров воды. Но в любом случае это не «чуть ли не половина», а всего 25 процентов стока реки в месте водозабора. Тоже не пустяк. Но все же разни­ца, тем более что пишут авторы из Узбекистана, а обвиняют канал, принадлежащий соседней Туркме­нии. Тут надо быть предельно кор­ректным.

Так же построено в статье обви­нение против нового канала по землям Хорезмской и Ташаузской областей — так называемой Таша­узской ветки. Сразу скажу, автор этих строк полностью солидарен с противниками «ветки» — зряшная трата денег, материалов, сил и амударьинской воды. Но не о том речь! Ташаузская область принад­лежит Туркменской ССР. Между ней и Амударьей, единственной водной артерией региона, лежат территории Хорезмской области. Это уже Узбекистан. От реки че­рез Хорезм к Ташаузу идут кана­лы. Значит, вода в Туркмению при­ходит, во-первых, сильно разбав­ленная бытовыми и сельскохозяй­ственными стоками с территории плотно заселенного оазиса. Вода, которую уже один раз пили, как выразился врач экспедиции «Арал-88» А. Д. Дериглазов. Во-вторых, она приходит не вовремя. В страду, когда надо поливать, жители верховьев, не стесняясь, берут се­бе сколько надо, а поля в Ташаузе остаются сухими. Позже им воз­вращают долг — но дорога ложка к обеду. В-третьих, туркменская территория служит областью сбро­са избыточных хозяйственных вод Хорезма. Вопрос, куда девать грязную воду после полива, — один из главных в экологии Сред­ней Азии. Здесь же ее просто спускают к соседям.

Водохозяйственники Туркмен­ской ССР отлично знают, что вмес­то проектного стока в 50 кубомет­ров в секунду коллекторы на гра­нице республик пропускают 100— 120 кубометров. Они переполнены уже на входе в Туркмению, и ей, в свою очередь, деть собственные сбросные воды просто некуда. Кроме того, избыточный грязный сток из Узбекистана (около 3,5 ку­бометра в год вместо проектных 1,5 кубометра) позволяет уверен­но говорить, что в головных частях каналов соседи явно берут воду сверх лимита. Таково мнение турк­менских водников.

Отчаявшись (возможно, отчаяв­шись непозволительно рано) до­биться решения водных проблем путем переговоров и консульта­ций, Туркмения избрала другой путь. Выше по Амударье, там, где ее территория подходит прямо к левому берегу реки, было реше­но построить свой собственный водозабор и провести канал в об­ход Хорезма прямиком в Ташауз по своим туркменским землям. Из 180 километров «ветки» около 145 идут через пустыню — холос­тая часть. Все ради того, чтобы Та­шауз пил чистую воду и тогда, ког­да это ему удобнее.

Короче говоря, прежний пере­кос. Две республики не смогли договориться о правилах удовлетво­рительного использования старой межреспубликанской сети кана­лов, и в результате одна из них строит новую «ветку» стоимостью 200 миллионов рублей. То есть по 50 рублей с каждого из жителей Туркмении, включая младенцев. Для Арала это означает потерю новых кубокилометров воды. За слабину в сфере сознания, то есть политики, юстиции, дипломатии, приходится расплачиваться мате­риальной сфере: природе и хо­зяйству.

А кто виноват? После краткого экскурса в историю вопроса вер­немся к статье аралозащитников из Узбекистана. Правильно они протестуют против Ташаузской ветки. Но почему-то опять за счет соседей. И в праведном своем не­годовании допускают излишне много неточностей. «… Сооруже­ние нового канала все с тем же земляным руслом отрицательно скажется на мелиоративном со­стоянии даже старопахотных зе­мель…» Так-то оно так, но объек­тивность требует сказать, что рус­ло у канала в основном бетониро­ванное. «По расчетам специалис­тов, влияние канала на уровень подземных вод будет неизбежно осуществляться на расстоянии 20— 30 километров. Но всего в 10— 12 километрах от трассы канала находится известная на весь мир Хива… Что же будет, когда под­нявшиеся грунтовые воды вплот­ную подступят к дворцам и ми­наретам города-сказки?»

Пафос не всегда кстати. Почему не напомнить читателю о пустяке: между Хивой и каналом идет кол­лектор, то есть русло древней ре­ки. Сейчас оно заполнено сточны­ми водами — главным образом из Хорезма. Но все равно грунтовые воды из канала, хоть и лягут до­полнительным прессом на коллек­тор (это плохо), взобраться на дру­гой берег не смогут. Хуже, чем есть, «городу-сказке» едва ли бу­дет. Грунтовые воды, ежегодно подпитываемые в Хорезме по ре­цепту Л. Эпштейна, двух-трех, а то и четырехкратными дозами промывок, и так стоят в метре от поверхности. На кладбище покой­ников кладут либо в соленую во­ду, либо в специальные полунадземные саркофаги. Земля не при­нимает. Но не ташаузская ветка убивает город, а давно сложившая­ся система земледелия в Хорезм­ском оазисе. В остальном можно лишь присоединиться к авторам статьи: «Угроза, нависшая над Хи­вой, должна быть отведена! Хива должна и будет жить такой, какой знают ее многие миллионы людей во всех уголках планеты Земля! А Арал тоже должен жить!» Лишь бы только забор из восклицатель­ных знаков не заслонял объектив­ную картину и не разграничивал соседние республики. Ведь люди с другой стороны обременены та­кими же предрассудками.

Один из руководителей Туркменгипроводхоза, вполне разум­ный и квалифицированный спе­циалист В. Купершинский клятвен­но уверял членов экспедиции, что с вводом в строй Ташаузской вет­ки суммарные потери воды на ис­парение и инфильтрацию не воз­растут. А возможно, даже снизят­ся… Трудно поверить, что два ка­нала могут терять меньше, чем один. Но авторы проекта верят — положение обязывает.

Другой, не менее крупный гид­ростроитель из Туркмении по по­воду аргументации коллеги раз­вел руками: «Я-то лично против Ташаузской ветки. Но в республике такие страсти, что я уж молчу…» Квас локального патриотизма того гляди закипит. Это выгодно каналостроителям. А республике, а природе, а всей стране?

Замечательны искренние по­пытки приуменьшить беду Арала, с которыми экспедиция встрети­лась, едва пересекла границу Турк­мении. Авторитетный научный со­трудник ашхабадского Института пустынь Марлен Аранбаев неодно­кратно повторял минводхозовский тезис о том, что Арал прежде не раз деградировал и «ничего страш­ного не было».

«Необходимо остановить раз­нузданную кампанию клеветы про­тив Каракумского канала!» — тре­бовал этот ученый на встрече участников экспедиции «Арал-88» с академической общественно­стью Туркменской ССР в Ашхаба­де. И снова лексика выдает — зна­комые обороты!

Нельзя сказать, чтобы обида за канал была совсем беспочвенна. О нем сказано и написано много вздорного и несправедливого. Не в Туркмении, понятно. Случалось слышать и безграмотные требо­вания вообще закрыть канал, а во­ду «вернуть Аралу». В Ташкенте на самом высоком академическом уровне произносились слова о ежегодных потерях в Каракумском канале в объеме 7—8 кубокилометров воды. В Ашхабаде дают оценку 2 кубокилометра. .Четырех­кратная разница — цена услуг местному патриотизму. Но платят ее не авторы предвзятых оценок (видимо, ошибочны обе, но одна с перелетом, другая с недолетом), а вся наука в целом.

Несомненно, Каракумский ка­нал обустроен хуже всех в Сред­ней Азии, берет больше всех воды и очень плохо ее расходует. Это первенец каналостроительной эпо­пеи, сделан он по самой примитив­ной технологии. Претензии к не­му, вообще говоря, справедливы. И это сознают туркменские вод­ники. Но слышать критику от со­седей невмоготу! И вот в азарте дискуссии головные сооружения Каракумского канала уже всерьез провозглашаются «венцом инже­нерной мысли».

Неловко ругать своих. Однако и академическая география, надо прямо сказать, продемонстриро­вала в свое время чрезмерную гибкость в вопросе об Арале. Ин­ститут географии АН СССР скорее обозначал активность, чем реаль­но боролся с минводхозовскими аппетитами. И то сказать, на чьей стороне была тогда сила… Однако стыдно сегодня читать академи­ческие высказывания конца 70-х годов на тему: мол, во всем мире идет опустынивание, а в СССР, в условиях плановой эконо­мики, — нет. Не случайно, очевид­но, была в свое время прикрыта в институте и аральская тематика — от греха подальше.

В общем, было трудно возра­зить участнику экспедиции, публи­цисту В. Селюнину, когда он сфор­мулировал со всей прямотой: «Прежде академическая наука боялась связываться всерьез с мощным ведомством, а теперь бо­ится противоречить общественно­му мнению, которое требует вер­нуть море. Вы сами-то верите, что Арал можно спасти?»

Теоретически можно. А практи­чески… Честнее было бы потра­тить миллиарды не на море, а на улучшение жизни людей. Но слово Арал уже стало символом.

В статье «Диктует необходи­мость» (Ташаузская правда. — 1982, — 20 октября) Азад Хусей­нов, начальник отдела лесостройматериалов Хорезмской УМТС Госснаба Узбекской ССР доводит до общественности свои ориги­нальные взгляды, ранее опублико­ванные в Вестнике каракалпакско­го филиала АН УзССР.

Идея проста и величественна: отделить северную часть Каспий­ского моря дамбой высотой в 10 метров, создать там бассейн пло­щадью около 60—65 тысяч квад­ратных километров с уровнем на 3—4 метра выше нормы, поставить «мощные насосные установки» и закачивать воду на высоту 200— 250 метров. Ну а потом блестя­щие перспективы: несколько кубокилометров через Устюрт пустить к Аралу, несколько по Узбою и да­же дальше в южную Туркмению к реке Атрек.

В авторах такого рода проектов подкупает, что им всегда все из­вестно заранее. «После реализа­ции предполагаемого проекта на просторах Устюрта, по берегам Сарыкамыша и Узбоя станет про­живать не менее 5 миллионов че­ловек… По Узбою смогут курси­ровать морские суда, которые свя­жут Туранскую низменность с ми­ровым океаном…», — пишет А. Хусейнов в академическом жур­нале.

А если вдруг 5 миллионов чело­век не захотят проживать «на про­сторах», как это случилось, ска­жем, в Каршинской степи, где на обводненные земли людей кала­чом не заманишь? А если вдруг на Узбое окажутся двух-трехметровые водопады, затрудняющие движение океанских лайнеров? А если тектонические подвижки по­следнего столетия так исказили профиль древней реки, что вооб­ще исключили возможность самотечного попадания воды из Са­рыкамыша в Каспий? Если, нако­нец, четырехметровый подъем Каспия затопит огромные терри­тории Дагестана, сгубит дельту и нижнее течение Волги, уничтожит миллиардное Тенгизское место­рождение нефти на берегу моря? Не говоря уже о судьбах миллио­нов людей, населяющих северный Прикаспий.

Если вдруг… Все эти «если» на са­мом деле не предположение, а давно известные факты. Они, одна­ко, носителя глобальных идей не тревожат. Он развивает мысль. «Речь идет о ежегодном заборе 30—35 кубокилометров воды из Каспийского моря. Однако, от­делив его северную часть дамбой, может возникнуть угроза жизне­деятельности остальной части мо­ря. Поэтому одновременно необ­ходимо позаботиться и о помощи южному Каспию. Как это сделать? Для этого существует реальная возможность переброски стока Днепра и Дона».

Это как песня. Хочется цитиро­вать и цитировать, несмотря на от­дельные грамматические погреш­ности. «Из реки Днепр ежегодно поступает в Черное море около 50 кубокилометров воды и 20 ку­бокилометров из Дона. Эти вод­ные ресурсы в 70 кубокилометров целесообразно (выделено А. Хусаиновым. — Д. О.) — перебро­сить по каналу Днепр — Каспий­ское море…» Затем надлежит от­делить дамбой северную часть Азовского моря и превратить Та­ганрогский залив в пресноводное водохранилище.

«Забираемое количество воды по отношению к объему Черного и Азовского морей составит при­мерно 0,0001. Как видно, говорить об отрицательных последствиях не приходится. Переброска же 70 кубокилометров воды позволит увеличить площадь рисосеяния в Ростовской области. Ставрополь­ском крае…».

Кстати, о Черном море. В нем, как известно, пригоден для жизни лишь верхний, распресненный и обогащенный кислородом слой воды. Ниже лежит тяжелая (не в ядерном смысле), соленая и от­равленная сероводородом мерт­вая толща. 20 лет назад живой слой достигал в толщину 200 мет­ров. Теперь — 70. Виновато био­генное загрязнение речного стока, убивающее кислород и продуци­рующее сероводород. Черное море деградирует, вода цветет и пахнет. Пляжи закрываются для туристов, в приморских городах проходят экологические демонст­рации. Что и говорить, самый под­ходящий момент для переброски Днепра.

О цифрах. Человек за раз вды­хает около полуграмма воздуха — грубо говоря, 0,00001 своего веса. Давайте лишим его этой пустяко­вой дозы. Говорить об отрицатель­ных последствиях не придется — некому будет.

А автор не унывает. Если вдруг что-нибудь не выйдет с Каспием, у него — готов другой вариант. В «Хорезмской правде» (16 марта 1988 г.) в статье с очень современ­ным названием «Вопросы эколо­гии решать комплексно» читаем: «Я предлагаю перекрыть Иртыш дамбой в районе города Серебрянска. Далее от южного берега озера Зайсан проложить канал-туннель по руслу реки Базарка в районе Кокжыра… Общая длина канала-туннеля составит 200 кило­метров, из них примерно 150 ки­лометров приходится на туннель под Тарбагатаем…».

Сознает ли уважаемый автор, что предлагает рубить туннель, минимум втрое длинней всех из­вестных в мире аналогов? Пред­ставляет ли он, сколько это будет стоить, и знает ли, что с нашей тех­нологией вот уже 15 лет мы не можем завершить прокладку клю­чевого Северомуйского тоннеля на БАМе, который на порядок ко­роче? Ответ таков: «Проложить канал в гористой местности и про­бить туннель под хребтом Тарбагатай — дело сложное. Однако задача выполнима с помощью взрывных работ направленного действия. В целом строительство канала не вызовет больших затруд­нений и расходов, так как почти по всей трассе в 2200 километров во­да потечет самотеком без едино­го насоса».

Ну ладно, автор девственно чист в экологии. Но, работая в сфере экономики, он мог бы хоть затра­ты прикинуть. Уложимся в 50 мил­лиардов или нет? Однако на такие пустяки автор не разменивается. Все равно решает не экономика, а начальство. Понравится идея — построят любой ценой. Не понра­вится — зачем расчеты?

Подведем горестные итоги. По­ка квалифицированные люди, ко­торым крепко и не один раз дали по рукам, помалкивают в сомне­ниях, рынок захватили глашатаи новой волны. Их радикализм есть вывернутая наизнанку диктатура административной системы. Та да­вила инакомыслие, и эти давят, компрометируя независимо мыс­лящих специалистов. Та некомпе­тентна, и эти не блещут глубиной.

Аральское море продано в рас­срочку за 25 лет. По кусочку от этого пирога отламывали все. И центральные, и местные ведомст­ва, и большая и малая наука, и чиновник, и журналист. Москва, Таш­кент, Нукус, Ашхабад… Прилично ли теперь, получив право голоса, яростно отстаивать интересы свое­го большого или малого клана и валить вину на чужих?

Мало кто вел себя достойно. И море, объявив голодовку протеста, умирало. Что проку требовать и обещать теперь его скорое воз­рождение.

В. И. Вернадский предельно ясно показал, что мир вступает в ноосферный режим, где сос­тояние природы определяется разумом человечества. Если разум лжет или спит, или отягощен пред­рассудками, окружающая среда рождает чудовищ. Наше бытие зависит от нашего сознания. Зна­чит, и в Приаралье надо начинать с поисков разумной модели. Приг­ласить независимых, совсем неза­висимых, например, из-за рубежа экспертов. Открыть всю инфор­мацию. Дать всерьез поработать людям, а тем временем отложить каналостроительные инициативы Минводхоза — Минводстроя, за­печатленные в правительственном постановлении.

Начинать опять же с людей. Они носители разума. Питьевая вода, жилье, медицина, школы, зеленые защитные пояса. Гаран­тированное право на землю и во­ду и на полученный с их по­мощью урожай. Стимуляция лич­ной инициативы, продажа и сда­ча в долгосрочную аренду орошаемых земель. Частная торгов­ля, льготные налоги. Привлечение приезжих и своих врачей, учи­телей, кооператоров не только деньгами, но и землей, правом на застройку, акциями. Возрож­дение идей М. М. Бушуева, обор­ванных в начале века. Приаралье давно потеряно для плановой экономики. Пусть там испытает себя рыночная.

Если удастся возродить лю­дей, их интерес к жизни и инициа­тиву, легче будет браться и за Арал. Обратный ход — сначала море, люди потом — иллюзия. Не деградация моря погубила оазис, а ложная экономика и по­литика.

Для упора на море уже нет времени. Слишком долго. Мил­лиарды уйдут в землю и воду, но не принесут существенного облегчения жителям. Питьевая вода не улучшится. Климат то­же. Море к прежним берегам не вернется.

Возможно, предложенное здесь не самый лучший выход. Что­бы найти оптимум, надо пробовать и сравнивать. Пробы гарантируют­ся инициативой. Объективное срав­нение гарантируется гласностью. Пока состояние ни того, ни дру­гого не внушает оптимизма. Ини­циатива зарезервирована за ве­домствами, а гласность… О глас­ности написано выше.

Кто-то нам мешает, или мы са­ми такие?