12 месяцев назад
Нету коментариев

По Казахстану я много ездил вместе с геологами еще школьником, в годы Отечественной войны. Здесь, око­ло станции Саксаульская в Северном Приаралье, в 1944 г. я сделал свои первые археологические находки. В Сред­нюю Азию я попал лет 20 спустя, уже археологом-профессионалом. Я забирался в глухие ущелья Гиссарских гор, осматривал прославленные памятники прошло­го в Узбекистане, Туркмении и Таджикистане, но должен признаться, что получил об этом изумительном крае лишь самое общее, поверхностное представление.

Вероятно, лучше было бы разделить этот очерк на два, но расчленить тесно связанные темы непросто. На протяжении минимум пяти тысячелетий история Средней Азии складывалась в ходе сложнейших взаимоотношений земледельцев, обитавших в предгорных оазисах, с коче­выми племенами, заселявшими степные и пустынные райо­ны. Рубеж между этими двумя мирами менялся, но, разу­меется, никогда не соответствовал современной админи­стративной границе союзных республик. Пустыни, занятые кочевниками, вклинивались далеко на юг Туркмении и Узбекистана. Полоса оазисов разрезает пустыню вдоль те­чения Сырдарьи и Амударьи. Высокогорье Памира и Тянь-Шаня земледельцами освоено не было и оставалось райо­ном пастбищ, отгонного скотоводства.

Словом, пока вы путешествуете по Средней Азии, этот двуликий Янус поворачивается к вам то одной, то дру­гой стороной. То вы задыхаетесь от жара пустыни и рады даже липкой грязи из высохшего колодца с дохлыми туш­канчиками, то наслаждаетесь прохладой в тени деревьев под журчанье арыков. Так вспоминаю я всегда привал у источника Чашма в Таджикистане — прозрачного водоема с рыбками-маринками.

В 1940-х годах Западный Казахстан был почти безлюдным. Можно было день за днем ехать по Устюрту, не встречая ни кибитки, ни каравана верблюдов. Стада сайгаков бежали рядом с нашей машиной, медленно пре­одолевавшей бездорожье каменистой пустыни — гаммады. Звери были непуганые, и любопытство преобладало в них над страхом неведомого. Бескрайность, необозримость пу­стыни зачаровывала. Раскачиваясь в кузове грузовика и вперив взор в пространство, я впадал в какое-то оцепе­нение. Непрерывной смены впечатлений, как на горных дорогах Крыма или Кавказа, тут нет и в помине. Смот­реть в сущности не на что: кругом все те же пески и такыры, те же суслики и тушканчики. Движение скра­дывается. Редко-редко что-нибудь нарушит эту монотон­ность. Там, где мы ездили, то были чинки — крутые об­рывы Устюрта, берега самого синего в мире Аральского моря и древние мавзолеи-мазары.

На Мангышлаке и Устюрте, в Бетпак-Дале и Прибал­хашье — их сотни. Иные сложены из камня, привезенно­го откуда-то издалека, другие — из местного ракушечни­ка, третьи — из обожженного кирпича, четвертые — просто глинобитные. Формы у всех довольно стандартные — это кубы или прямоугольники, покрытые полушарным сводом. Невысокие здания видны в пустыне за добрый десяток километров. Приблизившись, различаешь тесня­щиеся к ним более скромные могилы, чахлые кусты сак­саула, увешанные тряпочками — символическими прино­шениями стариков-магометан. Мазары пользуются почи­танием, а иногда приписываются известным мусульман­ским святым. В трещине стены внутри одного мавзолея я нашел несколько спрятанных книг. Часть из них была XIX в. — казанской типографии, часть — древних, ру­кописных.

История архитектуры Казахстана разработана мало, и о возрасте мазаров говорить пока что трудно. Даже самый популярный памятник — мавзолей казахских Ро­мео и Джульетты — Козы-корпеш и Баян-сулу в При­балхашье (легенда о них привлекла внимание Пушкина) ученые датируют весьма осторожно — где-то между VIII и XVI вв. При всей бедности форм эти непритязатель­ные постройки степных зодчих запоминаются надолго. На фоне однообразной мертвой пустыни они очень выиг­рывают, воспринимаются как подлинные произведения ис­кусства, как что-то живое, а вовсе не как заброшенные старые могилы.

Запомнились мне в Казахстане и совсем недавние — XIX или начала XX в.— каменные надгробия с надпися­ми затейливым арабским шрифтом и рельефными изоб­ражениями всяческого имущества покойников — от пле­ток и сапог до русских самоваров.

Другие древности, с которыми я столкнулся в Приаралье, относятся к неизмеримо более отдаленной эпохе. На выдувах среди песков я собирал каменные орудия — тонкие пластинки, сколотые с кремневого или кварцито­вого ядрища — нуклеуса, и сделанные из этих пластинок наконечники стрел, скребки, проколки. Изредка вместе с кремнями попадались и черепки лепных сосудов с при­месью толченой раковины в глине и с орнаментом из отпечатков зубчатого штампа. Но обычно ранняя рыхлая керамика в пустынях не сохраняется: соленые почвы разрушают ее. Археологические находки в Приаралье ха­рактеризуют эпоху неолита и энеолита, IV—III тыс. до н. э., культуру бродячих охотников и первых скотоводов. Их кратковременные стоянки располагались у колодцев или в тех местах, где, роя неглубокие ямы, легко дойти до грунтовых вод. Признаком этого служат кусты высокой степной травы — чия. «Заметите такие заросли,— совето­вал мне один опытный археолог-разведчик,— притормози­те машину и поищите кремни — не ошибетесь». В ряде пунктов каменные орудия лежат на выровненной плотной поверхности в песках — это островки древней почвы. Бар­ханы не всегда двигались, в какие-то периоды они оста­навливались и зарастали травой. Потом ветер брал свое и перевевал почвенные и культурные слои. Но кое-где они уцелели, и тогда в них можно найти обломки сосудов и кости животных. Они-то и свидетельствуют об охоте пер­вобытного человека на сайгу, джейрана, дикую лошадь — джегитая, о разведении крупного и мелкого рогатого скота.

Встречались мне на выдувах и вещи позднейшего вре­мени — черепки андроновских горшков и кусочки медной руды, треугольные граненые бронзовые наконечники стрел скифских типов и осколок каменного сарматского жерт­венного блюда. На Эмбе я видел обширные могильники эпохи бронзы и железного века. В отличие от Причер­номорья курганы азиатских степей не чисто земляные, а с теми или иными каменными конструкциями. И все-таки Казахстан остался в моей памяти прежде всего страной мазаров и мелких каменных орудий — микролитов.

Уже на пустынном Устюрте есть форпосты земледель­ческой культуры юга Средней Азии, вроде средневеково­го караван-сарая Белеули. Через пески проходили торго­вые пути к низовьям Волги, в Хазарию, а позже в Зо­лотую Орду, в Крым, русские кяжества, в Западную Ев­ропу. Караваны верблюдов везли туда шелк, пряности, художественные изделия Востока. Приближение иного мира почувствуете вы, двигаясь в Среднюю Азию и по железной дороге. После надоевшей песчаной равнины осо­бенно эффектно выглядит из окна вагона огромная мечеть Ходжи Ахмеда Ясави в городе Туркестане, возведенная в конце XIV в. по приказу Тамерлана. И вот вы уже в классической Средней Азии — у минарета мечети Калян в Бухаре, на площади Регистан в Самарканде, в старой Хиве, на руинах древнего Мерва.

При осмотре памятников прошлого часто хочется ожи­вить их, заселить людьми той же эпохи. Как ни прекрасны кремлевские стены и церкви Новгорода и Пскова, для полноты картины нам все же недостает ладей на пристанях Волхова и Великой, шумного торга на пло­щадях. Отсюда, очевидно, успех представлений «свет и звук», разыгрывающихся для туристов у подножий еги­петских пирамид и в средневековых замках Европы. Толь­ко на Кавказе, где-нибудь на узких улочках Дербента порой возникает ощущение, что средневековая крепость продолжает жить своей прежней жизнью. В Хиве или Бу­харе, где старая часть города обособлена от новой, это ощущение еще сильнее. Прохожие на улицах одеты по-во­сточному пестро. Мимо мечетей едут на осликах библей­ского вида бородачи. В тени сводчатых торговых помеще­ний «такй» сидят и работают умелые ремесленники. И глядь, один из них вытачивает трапециевидные костя­ные гребни, подобные тем, что мы находим при раскоп­ках средневековых поселений. Кажется, что старина и быт переплетаются здесь, как на верещагинских полотнах «Торжествуют» и «Двери Тамерлана». Может быть, по­этому в серии «Культурные сокровища России» после вы­пусков о подмосковных усадьбах, о Калуге, Туле, Торж­ке была опубликована в 1917 г. единственная книга об этом крае со специфическим названием «Старина и быт Средней Азии». В ней рассказывалось не только об ар­хитектуре Самарканда, Мерва, Бухары, но и о коврах и восточных базарах.

В русских литературе и искусстве Средней Азии по­везло меньше, чем Кавказу. Его природа и памятники прошлого в период расцвета романтизма, в первой поло­вине XIX в., вдохновляли замечательных поэтов и ху­дожников. С «Туркестаном» русские познакомились во второй половине того же столетия, в пору трезвого реа­лизма, и яркий облик этой страны запечатлен был дале­ко не адекватно. И путевые очерки Всеволода Крестов­ского, и зарисовки Шир-дор и Шах-и-зинда Верещагиным как-то суховаты, протокольны.

Но впечатление о живучести среднеазиатской старины обманчиво. Мало того, что ремесленники, работающие в «таки», объединены в производственные артели, фоном современного быта служит лишь самый поздний пласт здешних древностей.

Города-музеи Узбекистана и Туркмении ежегодно при­тягивают к себе тысячи наших и зарубежных туристов. Величественны и гармоничны ансамбли самаркандских Регистана и Шах-и-зинда, изумительны чистые бирюзо­вые тона мозаик, перекликающиеся с красками южного неба, богатейшая орнаментика на фасадах и в интерье­рах зданий. Чтобы посмотреть на внутреннее убранство одного мавзолея Тюрабек-ханым XIV в. с переплетением бесчисленных звезд на сферическом своде, стоит совер­шить утомительное путешествие на поезде и автобусе в древний Куня-Ургенч. Под знойным солнцем юга изобилие украшений не утомляет, а воспринимается как единствен­но возможное для этого края. Зрителя пленяет их изыс­канность, строгая выверенность построения, никогда не ведущая, однако, к засушенности. Эти черты монумен­тального искусства в миниатюре повторяются и в при­кладном. В песках под Ашхабадом, вдоль древних кара­ванных путей в пустыне рассеяны миллионы черепков от средневековых сосудов, покрытых той же, что на израз­цах, голубоватой поливой с черными и белыми завитка­ми вычурного орнамента.

Можно день за днем бродить по Бухаре и каждый раз открывать в ней что-то новое. Для нас, северян, все вокруг непривычно. При сухом климате не было нужды в двускатных крышах. Кровли домов плоские. Линии пор­талов идеально прямые. Вертикали минаретов тоже пря­моугольны, и контур города совсем не такой, как на Руси, с ее шатровыми колокольнями и заостренными кры­шами изб. Воды сверху не ждали. Она струилась по обо­чинам улиц в арыках, плескалась в бассейнах-хаузах, примыкающих к большинству караван-сараев и мечетей. Там, где водоемы полны воды, они очень украшают го­род. Удивительно хорош ансамбль Ляби-хауз в центре Бу­хары с тремя отражающимися в его глади П-образно рас­ставленными зданиями XVI—XVII вв.

Итак, вы ходите по Самарканду, Хиве, Бухаре и ли­стаете свой путеводитель. Из него вы узнаете, что едва ли не все заинтересовавшие нас произведения архитек­туры сооружены в XIV—XV вв., а иные и того позже. За­мыслы строителей той эпохи осуществились лишь частич­но. Рухнули строившиеся без точного расчета грандиозная мечеть Биби-ханым в Самарканде и дворец Ак-Сарай в Шахрисябзе. Но определенный стиль был создан, толчок был дан, и в традициях этого времени работали даже хивинские зодчие XIX в.

Среди всех этих подчеркнуто богатых построек теря­ются немногие сохранившиеся здания предшествующей эпохи. Между тем некоторые из них не менее прекрас­ны. Вот мавзолей Исмаила Самани рубежа IX и X вв. в Бухаре. Характерной для XIV—XVI столетий поливной глазури на нем нет — эта техника была освоена только в XI—XII вв. Вместо блеска мозаик, переливающихся красок на изразцах — бирюзовых, желтых, изумруд­ных — простой кирпич — терракота. Все скромно, одно­цветно, но сплетения резного узора на фасаде — не бро­ские, лишенные вычурности, на мой взгляд, еще вырази­тельней. Внешний эффект не подменяет тут глубину со­держания. Так мы в первый раз заглянули чуть дальше забивающей все в узбекских городах-музеях позднесред­невековой архитектуры. Но это еще тот же этап истории, те же принципы искусства — господство орнаментализмаи почти полный отказ от изобразительности.

Письменные источники говорят и о другой Средней Азии — о государствах I тыс. до н. э., связанных с ахе­менидской Персией, о походе Александра Македонского, о сложении после распада его империи новой культуры, о переплетении давних местных традиций с античностью, о влиянии цивилизации Индостана, о буддийских и хри­стианских общинах. К числу крупнейших заслуг русской и советской археологии принадлежит то, что ею откры­ты и изучены памятники этого периода. Уже до Октябрь­ской революции в руки любителей, заложивших основы археологии Туркестана, попадали отдельные предметы, относящиеся к периоду до арабского завоевания VIII в. Собирались монеты, выполненные в лучших традициях античного медальерного дела, чеканенные в Греко-Бакт­рийском царстве — одном из наследников мировой импе­рии Александра Македонского. На древнем городище Са­марканд? — Афрасиабе — находили миниатюрные глиня­ные статуэтки богинь, похожие то на античные образцы, то на скульптуры гандхарской школы в Греко-Индийском царстве кушан. В ряде мест встречались своеобразные глиняные и алебастровые ящики — оссуарии. Они напоми­нали о священной книге иранцев — «Авесте», о зороаст­рийской религии. Приверженцы ее не зарывали своих покойников в землю, не сжигали их, а выставляли на спе­циальных погребальных башнях — дахмах. Когда же тела умерших расклевывали хищные птицы, кости складывали в оссуарии. Обычно они имеют рельефные украшения на стенках и воспроизводят наружный вид дома. В области, подвергшейся античному влиянию, это здания с колонна­ми, в Семиречье, близком к кочевому миру,— нечто вро­де юрты. Были известны до революции и памятники дру­гих религий, вытесненных позднее мусульманством,— ста­туи Будды, высеченные в скалах у Иссык-Куля, надгро­бия христиан-несторианцев в Мерве (христианство про­никло туда еще в III в., последние же сведения о не­сторианской общине в городе относятся к X в.). Все эти находки показывали, что история среднеазиатской цивили­зации насчитывает не одно тысячелетие, что по мусуль­манским тюркским древностям нельзя судить об облике культуры этого района на всех этапах ее развития.

Но разрозненные предметы и случайные наблюдения давали историкам слишком мало. Надо было найти го­рода и могильники I тыс. н. э. и предшествующего пе­риода и исследовать их в Широких масштабах. Этим я занялись советские археологи, притом одновременно во всех основных областях доарабской Средней Азии — в Парфии и Бактрии, Хорезме и Согде. Постепенно — в 1930—1950-х годах — начали обрисовываться контуры ряда очень высоких, самобытных, трагически погибших культур. Искусство их было изобразительным, а не орна­ментальным. Среди развалин городов обнаружены настен­ные росписи со сценами праздничных пиров и парад­ных шествий, глиняные, алебастровые и мраморные ста­туи богов и правителей. Фортификационные сооружения, дворцовые комплексы, дахмы, христианские и буддийские храмы свидетельствуют о совсем иных линиях связей, чем в позднейшую эпоху. Складки одежд на статуях трак­тованы, как в античной скульптуре. Особенности кре­постных башен и бойниц те же, что и в ахеменидском Иране. Но мы условились во введении к этой книжке, что речь в ней пойдет не о результатах раскопок, а о па­мятниках, бросающихся в глаза каждому.

Сейчас на Афрасиабе — в древней Мараканде — ведут­ся работы DO созданию музея под открытым небом, и вско­ре все желающие смогут посмотреть на остатки дворца VII в. с фресками, запечатлевшими прием посольства дружественной державы. Проехав километров 70 на юго-восток от Самарканда, экскурсанты побывают (уже на территории Таджикистана) в раскопанном на две трети городе VI—VIII вв. Пенджикенте. И там были великолеп­ные фрески, но они перенесены в залы Эрмитажа. Зато перед нами руины самого города. До арабского нашествия он располагался на берегу Зеравшана, на довольно пока­том склоне, по которому некогда весело бежали десятки арыков.

Городов и селищ того же и более раннего времени, не тронутых пока лопатой археолога, в Узбекистане, Туркмении и Таджикистане несметное множество. Это знакомые нам по Закавказью глиняные холмы — тепе. В речных долинах, и теперь густо заселенных, они хо­рошо заметны среди хлопковых полей. Культурный слой тепе, насыщенный органическими веществами, нередко берут на удобрения. В пустынях Хорезма стоят совсем целые крепости с башнями, стенами, бойницами. Посла того как люди ушли отсюда, только песок и ветер раз­рушали эти постройки.

Главным строительным материалом на Востоке долгов время был сырцовый кирпич. Здания быстро приходили в негодность. Прямо над ними возводили другие. Жилой холм рос в высоту. При его раскопках нужно уметь отыскать в едином, казалось бы, глиняном слое стены и углы древних комнат, отличить завал верха стены от ее уцелевшей нижней части. Этим искусством в со­вершенстве владеют лишь опытные археологи. На сте­нах освобожденных от завала помещений и были выяв­лены фрески Самарканда, Пенджикента, Варахши, Ба­лалык-тепе, барельефы и скульптуры Топрак-калы в Хо­резме.

Близ покинутых замков, городов и усадеб видны за­тянутые песком линии каналов. Они охватывают большие участки давно превратившихся в пустыню районов, со­ставляющих так называемые земли древнего орошения. Открытие заброшенных городов в глубине пустыни поста­вило перед учеными вопрос: какими факторами — при­родными или историческими — это объясняется, не указы­вает ли это на прогрессирующее иссушение данной тер­ритории? Проблема не только теоретическая. Ведь если признать, что какой-то регион обречен на высыхание, незачем вкладывать в него государственные средства, вести наступление на пески, расширять полосу оазисов. Всесто­ронний анализ вопроса географами и археологами привел и тех и других к ответу — нет, Средняя Азия не высы­хает. Барханы поглотили каналы не потому, что измени­лась природная обстановка. Цветущие оазисы былп разо­рены при набегах кочевников.

Параллельно с раскопками древних городов в пустыне советские археологи успешно изучают и историю иррига­ции, игравшей в этом краю огромную роль. Недаром та­кое большое место в классической поэме Навои отведено рассказу о постройке канала Фархадом. Выяснено, через какие этапы проходила эволюция орошаемого земледелия. Она началась с подчистки естественных русел, а завер­шилась созданием сложных систем с магистральными ка­налами и веерообразным разветвлением крупных и мел­ких арыков. Зачатки ирригации отмечаются задолго до возникновения государств, во всяком случае в энеолите, а земледелие, основанное на естественном подтоплении участков предгорий,— и того раньше, где-то около VI тыс. до н. э. Уже тогда труд этот требовал от первобытных общин колоссальных усилий. Вырытый в III тыс. канал в Геоксюрском оазисе в Туркмении достигает 3 км в дли­ну. Из него вынуто до 7500 м3 земли. А для этого не­обходимо не менее 2500 человеко-дней.

Сейчас внимание археологов сосредоточено как раз на древнейшем периоде среднеазиатской истории. После пар­фянских, бактрийских, хорезмийских древностей пришел черед первобытных стоянок. И они не разочаровали уче­ных.

В Байсунских горах в пещере Тешик-таш обнаруже­ны мустьерские орудия и скелет мальчика-неандерталь­ца. Неподалеку, в ущелье Зараутсай на стенах неглу­бокого грота найдены росписи, вероятно, мезолитическо­го возраста, изображающие охоту лучников на диких быков. Каменный век Узбекистана оказался похожим на палеолит и мезолит Причерноморья и Средиземноморья. Но особенно важны самые ранние земледельческие поселе­ния — невысокие тепе у подножия Копетдага. Именно здесь удается проследить зарождение скотоводства, зем­леделия, ирригации, появление глиняной посуды и мед­ных орудий, храмов и городов, сложение первых госу­дарств, проследить, как в неолитическую и энеолитическую эпоху Средняя Азия разделилась на две зоны — зону оазисов в предгорьях и зону охотников, а позднее скотоводов в степях и пустынях.

Раскопки в Туркмении пролили новый свет на про­блему первостепенного значения — формирование произ­водящего хозяйства и государств, вызвав интерес у исто­риков всего мира.