12 месяцев назад
Нету коментариев

В Крыму хотя бы раз в жизни бывал, наверное, каж­дый третий или пятый житель нашей страны. Летом здесь отдыхают сотни тысяч. Но те, кто проводит отпуск в Ялте или Евпатории, узнают лишь о курортах Крыма, а не о нем самом. Немногим больше дают и поездки в туристских автобусах. Надо не один год побродить по горным тропам в стороне от шоссе и дорог, чтобы иметь право говорить об этом удивительном крае как о чем-то знакомом.

На одной восьмисот шестидесятой части территории СССР находятся три резко различающиеся ландшафтные зоны. На севере — степи, продолжение бескрайних про­сторов Левобережной Украины, пожалуй, даже ухудшен­ный вариант степей, ибо реки и колодцы там напере­чет. Некоторые места на Керченском полуострове напо­минают скорее Казахстан — скудостью растительности, солоноводностью, тяжелой летней жарой. Унылы и гли­нистые берега Азовского и Черного морей. Они не бле­щут красками. Вода мутная, лиманы густо заросли травой.

На юго-западе — горы. Вдоль их отрогов проложили русла быстрые мелкие речки — Зуя, Салгир, Булганак, Альма, Бодрак, Кача, Бельбек, Черная. Открытые скаль­ные плато чередуются с зелеными плодородными доли­нами.

И наконец, на юге, между обрывами Яйлы — первой гряды Крымских гор — и кромкой моря тянется узкая полоса благодатной земли — земли солнца, причудливых скал, садов, виноградников, песчаных и галечных пляжей.

Археологических Крыма тоже три. Северный, как и степная Украина,— царство курганов. Остатки древних поселений встречаются около них редко. Только иногда где-нибудь у пересыхающих речушек удается найти следы временных стоянок первобытных охотников. В бронзовом и железном веках этот район превратился в пастбище, Владельцы стад, обитавшие в легких кибитках, и похо­ронены под насыпью курганов.

В горах, напротив, бросаются в глаза не старинные могилы, а жилища в естественных и искусственных пе­щерах, крепостные стены и башни на мысах плато. Из­редка попадаются и курганы, но, как правило, кладби­ща имели тут другой облик — это захоронения в камен­ных ящиках, плиты которых выступают из земли, или могильники без всяких признаков на поверхности.

На Южном берегу внимание археологов привлекают остатки античной и средневековой культур — руины го­родов, основанных древнегреческими колонистами, суще­ствовавших и позднее — в римское время и византийскую эпоху.

Минуем, подобно большинству путешественников, степ­ной Крым и приглядимся к памятникам, характерным для его горной части и Южного берега.

Реки, постепенно углублявшие свои долины, потоки воды, сбегавшие с плато после дождей, и особенно вы­ветривание образовали по обрывам Крымских гор сотни пещер, гротов, скальных ниш и навесов. Эти природные убежища в течение тысячелетий использовались людьми под жилье, временное и постоянное. Потолки пещер за­копчены дымом бесчисленных костров, пол выстлан тол­стым пластом слежавшегося кизяка. На восточной окраи­не Бахчисарая и сейчас сохранились дома, пристроенные к карнизу известняков. Крыша и длинная внутренняя стена у таких домов естественные, скальные.

Раскопки под навесами обычно выявляют следы неод­нократного заселения. Самые нижние — древнейшие слои с археологическими находками относятся к мустьерской стадии палеолита, к периоду, отделенному от нас мини­мум 40, а то и 100 тысячами лет. Первое поселение этого времени в Крыму открыл К. С. Мережковский в 1880 г. в Волчьем гроте к северу от Симферополя. С тех пор скоро уже век не прекращаются исследования крымского палеолита. В 1952—1956 гг. мне довелось принимать в них участие. В конце первого сезона мне повезло: в при­городе Бахчисарая, вСтароселье, я наткнулся на обшир­ный навес с мощным слоем мустьерской эпохи и воз­гордился неимоверно. Еще бы — нашел памятник под но­сом Бахчисарайского музея, всего в трех километрах от него и в 150—200 метрах от исхоженной толпами архео­логов дороги к филиалу музея — пещерному городу Чу­фут-Кале. Отрезвление настало быстро. Через несколько лет с реки Альмы геолог-любитель привез выразительную коллекцию кремневых орудий. Он собрал ее в полутора километрах от второй отысканной мною мустьерской сто­янки. При разведках я не дошел до этого пункта сов­сем немного. Не удивлюсь, если и рядом со Старосельем я что-нибудь пропустил. Занятый с утра до вечера на раскопе чертежами, записями, упаковкой кремней и ко­стей, я успел детально осмотреть далеко не все окрест­ности поселения. Поэтому я не верю в недавно опубли­кованные расчеты: в Крыму-де зафиксировано столько-то палеолитических стойбищ и больше найдено не будет, жило на каждом примерно столько-то человек, на всем полуострове, следовательно, столько-то (автор этой статьи и перед началом моей экспедиции жалел, что я буду зря терять время,— Крым известен вдоль и поперек: а за пять лет разведок число мустьерских стоянок удвоилось). Нет, Крым отнюдь не исчерпан в археологическом отно­шении, он сулит еще множество неожиданностей.

В любой небольшой балочке, ответвлении той или иной долины может таиться пещера с интереснейшей сто­янкой. День за днем ходишь под скальным уступом («под сколами», как говорят в Крыму), осматриваешь навес за навесом, то тут, то там закладываешь пробный раскоп-шурф, а к концу полевого сезона убеждаешься, что кру­тился на крошечном пятачке и нужны десятилетия, пре­жде чем будет проверена вся долина.

Слово «пещера» вызывает у нас представление о тем­ном коридоре, уходящем в глубь горы, о сталактитово-сталагмитовом лабиринте вроде того, по которому блуж­дали Том Сойер и Бекки Тэчер. Между тем древние люди не любили такие холодные, сырые и мрачные провалы в земле. Находок в них или не бывает, или они очень своеобразны. На Чатырдаге в коридорной пещере Бин­баш-Коба почти на поверхности в беспорядке лежали че­ловеческие кости, а около них — металлические пряжки и другие средневековые предметы. Согласно легенде в период каких-то междоусобиц тут скрывались жители од­ной деревни и все они погибли от голода или задохну­лись в дыму костров, разведенных врагами у входа. Мо­жет быть, это и так, а может быть, в средние века в пещере просто хоронили покойников. Любопытны и кар­стовые колодцы, заполненные костями животных,— ско­рее всего, святилища скотоводов. Судя по черепкам, най­денным вместе с костями, эти жертвы принесены в конце бронзового — начале железного века.

Для своих стоянок первобытные люди выбирали не­глубокие и хорошо освещенные солнцем гроты и навесы, иногда совсем маленькие. Длина навеса в Холодной бал­ке в верховьях Булганака всего 7,5 м. Только опытный археолог-разведчик мог выявить эту стоянку. Любой дру­гой прошел бы мимо ничтожной скальной ниши.

Топография большинства пещер такова: плато обры­вается ко дну долины отвесной стенкой. К ней и приуро­чены навесы и гроты, расположенные в один или несколько этажей. Ниже идет более пологий склон, покрытый щебенкой и поросший кустарником.

Вскарабкавшись по склону к выходам известняков, вы неторопливо движетесь вдоль извилистого края плато и внимательно осматриваете все углубления в скале. На­дежды сменяются разочарованиями. В средние века или столетие-два назад многие навесы приспособили под жи­лье и загоны для скота, вычистили и скинули вниз все накопившиеся на полу отложения. Но вот на склоне вы заметили осколок кремня или кость, пролежавшую в земле так долго, что она минерализовалась, «фоссили­зировалась», стала очень тяжелой. Значит, надо насто­рожиться, определить, откуда попали на склон эти пред­меты, и искать подходящее место для шурфа. Нередко пол навеса покрыт травой и найти ничего не удается, и все-таки, если грот сухой, солнечный, лучше не жалеть сил и в очередной раз взяться за лопату.

Порой слои с палеолитическими орудиями лежат не­глубоко, в Староселье — сразу же под дерном. Видимо, кое-где природная обстановка за несколько десятков тысячелетий изменилась меньше, чем можно было бы поду­мать, и в первобытную эпоху берега некоторых долин выглядели почти так же, как теперь. Но так бывало не везде. Горы разрушались, навесы обваливались, а земля, смывавшаяся с плато, маскировала их следы. Появились «погребенные пещеры». Отыскивать их, конечно, гораздо труднее, чем обыкновенные. На Альме мне посчастливи­лось найти такую пещеру. Кремневые орудия, поднятые на склоне, показывали, что где-то рядом должна быть мустьерская стоянка. В стороне виднелись гроты с более поздними слоями, но непосредственно над местом находок полосу известняков закрывал оползень. Мы удалили зем­лю и расчистили огромный блок известняка, отделенный трещиной от коренной скалы. Один угол камня откололи с помощью стальных клиньев и молота и добрались до нетронутого культурного слоя — окраины древнего стой­бища, закрытого обвалившимся карнизом навеса.

Раскопки пещер — дело тяжелое. Отложения их со­стоят из щебенки и камня — плиток, из года в год от­слаивавшихся от скального потолка и накапливавшихся на полу. Лопата и нож для этого грунта не годятся. Приходится прибегать к кирке, но тогда возникает опас­ность разбить хрупкие кремни и кости. Работа идет мед­ленно. Крупные камни, лежащие в слое, дробят кувалдой и клиньями, иногда взрывают, иногда оставляют на под­порках и работают под ними. Часто слои залегают не гори­зонтально, а с наклоном ко дну долины, соответственно ступеням скального дна, изгибаясь в зависимости от на­громождений обвального камня или промоин, и сцемен­тированы известковым натеком. Разобраться в последо­вательности наслоений из-за этого очень непросто. И хотя палеолитические стоянки невелики по размеру, так что, казалось бы, их можно быстро раскопать целиком, на это уходит несколько полевых сезонов. Только две-три крым­ские пещеры исследованы на всей их площади.

Проезжая по шоссе Бахчисарай — Ялта мимо Сюрень­ских навесов на реке Бельбек, изученных приблизитель­но на одну треть, стоит задержаться на минуту и по­смотреть на стенки раскопов. Вы увидите разрез типич­ных для пещеры слоев золы, кизяка, щебенки, обвалив­шиеся блоки известняка. В белой каменистой толще заметны обломки костей и кремни, брошенные и потерян­ные палеолитическими людьми 15—25 тыс. лет назад.

Кропотливая работа в пещерах обогатила археологию, антропологию и историю важными наблюдениями и откры­тиями. В гроте Киик-Коба на реке Зуе найдены останки двух неандертальцев. Для одного из них в скале выдол­били могилу. Это древнейшее захоронение на территории СССР. Из мустьерского слоя в Староселье извлечено ко­лоссальное число — свыше 60 тыс.— костей дикого осла. Его современные родичи — быстроногие животные. В мо­мент преследования они несутся со скоростью, недоступ­ной кавалерийской лошади. На палеолитических стоянках Русской равнины совсем нет костей осла: охотиться на него на открытых просторах у загонщиков не было воз­можности. Каким же преимуществом обладали крымские неандертальцы? Вероятно, они использовали пересеченную местность, выслеживали, когда стадо спускалось с плато вниз на водопой, перекрывали выходы из долины и, за­жав табун в скальной теснине, истребляли его. Так добывали осла-кулана казахи на берегах Аральского моря в XIX в. Очевидно, люди раннего палеолита были спо­собны разработать весьма сложную тактику охоты. В поз­днепалеолитических и мезолитических поселениях Шан-Коба, Замиль-Коба, Черкес-Кермен интересны скопления раковин сухопутных улиток. Обитатели стоянок собира­ли их в дополнение к охотничьей добыче, ссыпали в спе­циальные ямки, раскладывали сверху костер, а потом высасывали из раковин чуть запеченное сочное мясо мол­люска.

Кроме естественных пещер в Крыму немало и искус­ственных — вырубленных в известняке комнат, хозяй­ственных помещений, христианских храмов и монасты­рей. Они всегда связаны с укрепленными поселениями на высоких ровных плато. Таковы Мангуп-Кале, Эски-Кермен, Чуфут-Кале,Тепе-Кермен, Качи-Кальон, Бакла, Челтер, Шулдан, Инкерман в юго-западной части Крыма. Вверху на плато располагались улицы с обычными до­мами, ниже, иногда в два-три этажа, тянулась цепочка помещений, высеченных в скале. Количество их значи­тельно — в одном Эски-Кермене не меньше 350. Верхние дома разрушились, растащены на строительный материал, затянуты землей, заросли кустарником, нижние — опусте­ли, но видны так же ясно, как и в былые времена. Из-за этого и сложилось представление об особых «пе­щерных городах». С удивлением рассказывал о них священник Иаков, побывавший вместе с русским послом Дво-рениновым в Инкермане в 1634—1635 гг.: «Около же тех церквей жития в горах подобно стрижем, камора об ка­мору, высоко и низко на полверсты и больши»1.

Первые путешественники по Крыму терялись в догад­ках, что это за странные города. К концу XVI в. жизнь в них уже замерла. В Эски-Кермене посол польского ко­роля Стефана Батория к крымскому хану Мартин Бронев­ский застал в 1578 г. лишь руины и после расспросов отметил в своем дневнике: они «так древни, что ни тур­ки, ни татары, ни самые греки не знают названия их»2.

В XVIII и XIX вв. предположения о происхождении пещерных городов отличались предельной фантастично­стью. Ездивший по Крыму в 1784 г. барон Тотт из Ам­стердама решил, что они возникли в глубочайшей древ­ности, еще тогда, когда между отрогами гор плескалось море. На это якобы указывают кольца для привязыва­ния лодок, выдолбленные в скалах. Русский генерал Козен в 1828 г. рассматривал искусственные пещеры как жи­лища дикарей-троглодитов. Эта теория держалась до кон­ца XIX в.

На начальном этапе развития археологии разновре­менные памятники прошлого воспринимали в одной пло­скости. Поэтому захоронения в каменных ящиках назы­вали дольменами и считали могилами людей, живших в пещерных городах, а те и другие приписывали кимме­рийцам — древнейшему известному нам по имени народу Причерноморья. Лодки этих мореплавателей причаливали будто бы прямо к Чуфут-Кале или Качи-Кальону. Трудно сказать, просочились ли эти представления в народные легенды из книг, или, наоборот, народные предания от­разились в литературе, поеще в 1952 г. я слышал о кольцах для кораблей от землекопов, работавших в Ста­роселье. Мне показали кольца у Чуфут-Кале. Они дейст­вительно служили для привязывания, но не кораблей, а домашнего скота.

Сейчас, после работ многих историков и археологов, мы знаем о пещерных городах гораздо больше и судим о них вернее — опираясь на материалы раскопок и ана­лиз письменных источников. Это памятники не далекой первобытной эпохи, а сравнительно близкого к нам вре­мени — развитого средневековья, когда природная обста­новка в Крыму была примерно такой же, как теперь. Крепости стояли не над морем, а над речными долинами. Основаны они где-то около VI в. н. э. и существовала до XIV—XV вв. По мнению одних ученых, эти укрепле­ния построены византийцами для прикрытия крупного причерноморского центра Херсонеса от набегов степных кочевников. По мнению других, это феодальные замки независимых от Константинополя княжеств, созданных местным крымским населением, потомками сарматов и алан, и пришельцами — готами.

Бродя по пещерным городам, мы убеждаемся, что жили в них, конечно, не дикари. В ряде пунктов со­хранились участки мощных оборонительных стен с баш­нями, следы водопроводов, осадные колодцы, в некоторых подземных церквах уцелели фрагменты фресок XII— XV вв., выполненных в византийской манере, а иногда не без влияния Ренессанса. Сурово глядит на нас пророк со стены скального храма в Мангуп-Кале, скачут воины-копьеносцы на фресках Эски-Кермена, застыли, чуть скло­нившись, дароносцы.

Пещерные города неизмеримо эффектнее, чем перво­бытные стоянки в гротах и под навесами. Там вы попа­даете в какое-то полузвериное логово, где из земли тор­чат только кремни и обломки костей. Тут вас окружа­ют руины домов с каменными фундаментами, улицы, пере­крестки, дороги, ведущие к воротам, храмы, украшенные искусной росписью.

Многое в пещерных городах мы разгадываем без тру­да: в этих ямах, выдолбленных в скале, хранилось зерно, эти желобки и канавки — часть давильни на усадьбе ви­нодела. Иное, вероятно, трактуем произвольно. Популяр­ный экскурсионный объект в Чуфут-Кале — так называе­мое судилище — большое мрачное подземное помещение. Назначение его, однако, отнюдь не ясно. Возможно, это всего-навсего подвал-склад для каких-то припасов. Но на­звание «судилище» очень ему подошло. Под его сводами слышится отзвук глухих голосов мужского хора из «Аи­ды»: «Изменил — умрет».

Для укреплений всегда выбирали точки, господство­вавшие над местностью. Поэтому обзор из пещерных го­родов великолепный. Под Эски-Керменом веером раскину­лись десятки балок. Среди них возвышаются другие го­рода — Качи-Кальон, Тепе-Кермен, Чуфут-Кале, а за ними на горизонте видны уже степи. Из Мангуп-Кале, глядя на запад, можно различить море у Инкермаяа, а обер­нувшись на юг,— увидеть чуть ли не всю главную гряду Крымских гор с несколькими крепостями того же княже­ства, носившего название Феодоро. Контраст между тес­ными, низкими, холодными пещерными комнатами и раз­бегающимися внизу куда-то далеко-далеко, залитыми солн­цем, цветущими долинами — для меня одно из ярчай­ших крымских впечатлений.

Еще большее волнение испытал я у ворот Чуфут-Кале. К ним из балки Майрам-Дере поднимается дорога, проложенная при постройке укреплений. Колеса сотен телег, въезжавших в город этим путем, начиная с VI в. прорезали в скале глубокие колеи. Они-то и помогают с особой силой, почти физически ощутить прошедшие столетия. Удивительно — в соседней долине прячется стоянка Староселье, которой не полторы, а по меньшей мере 30 тысяч лет. Я сам копал ее и подчас находил кремни и кости там, где их оставили неандертальцы, но почувствовать древность столь же осязаемо, как в Чуфут-Кале, не смог ни разу. Должно быть, это чувство рождается в том случае, когда перед нами результат очень медленных изменений. Древность отдельного орудия, со­суда, очага не осознается, ибо в них не запечатлен про­цесс сложения чего-то большого из многих и многих ма­лых накоплений. Вспоминается рассказ Сурикова Макси­милиану Волошину об ассирийских статуях человекобы­ков в Британском музее. Художник читал, что им две с половиной тысячи лет, но поверил в это, лишь взгля­нув на копыта чудовищ, сглаженные ногами посетителей Ниневийского дворца3. Вспоминаются и стихи Бунина «Помпея». Поэт признается, что «все перезабыл — и где кто жил и где какая фея» и помнит «только римские следы, протертые колесами в воротах»4.

Инкерман стоит совсем уже близко от моря. У подно­жия этого пещерного города лежит самый короткий путь из Симферополя на побережье — к Севастополю. Вторая дорога — более длинная, но и более красивая — идет из Бахчисарая на Ялту мимо Ай-Петри. Оттуда открывается широкая и радостная панорама Южного берега, особенно чарующая и неожиданная после безжизненной плоской поверхности Яйлы с ее скудной растительностью и одно­образным серо-желтым колоритом. К востоку вьются че­рез горы другие пути — на Алушту мимо Чатырдага, на Феодосию, на Керченский полуостров. Мы на берегах Понта Евксинского, в течение тысячи лет составлявших часть античного мира.

Знакомые хотя бы по фотографиям с афинским Акро­полем и римским Колизеем, мы невольно ищем руины таких же величественных построек. Но тщетно. Все во­круг гораздо беднее, прозаичнее. «Морем приехали мы в Керчь,— писал Пушкин брату Льву.— Здесь увижу я развалины Митридатова гроба, здесь увижу я следы Пан­тикапеи,— думал я.— На ближней горе, посреди кладби­ща, увидел я груду камней, утесов, грубо высеченных, заметил несколько ступеней — дело рук человеческих. Гроб ли это, древнее ли основание башни — не знаю. За несколько верст остановились мы на Золотом холме. Ряды камней, ров, почти сравнившийся с землею,— вот все, что осталось от города Пантикапеи. Нет сомнения, что много драгоценного скрывается под землею, насыпан­ной веками. Какой-то француз прислан из Петербурга для разысканий, но ему не достает ни денег, ни сведе­ний, как у нас обычно водится»5.

Разочаровывает древний Пантикапей и тех, кто быва­ет в Керчи в наши дни. Чем это объяснить? Во-первых, и Пантикапей, и прочие города Причерноморья — не Афи­ны, не Рим, а сугубо провинциальные центры, форпосты античной культуры на границе с варварской периферией. Во-вторых, все они сильно пострадали в период пере­селения народов, татарского нашествия и других войн за господство над крымской землей. «Было бы полезно сне­сти башни и стены одного необитаемого места, которое называется Херсонес… чтобы турки не заняли его»,— говорилось в инструкции 1472 г. генуэзскому консулу в Кафе (Феодосии)6. Города запустели, дома сгорели, раз­валились, но на долю археологов все равно пришлось бы пемало, если бы позднее руины постоянно не растаски­вали на строительство. В поисках хорошего камня не­редко перерывали и землю. Так в культурном слое по­явились крайне огорчающие археологов «перекопы»— следы ям, идущих с поверхности и нарушающих большие участки древних отложений. Вместо цельной картины уче­ные получили лишь фрагменты.

Рассказ Пушкина относится к 1820 г. К этому времени строительство русских городов Севастополя, Керчи, Фана­горийской крепости уже сказалось на облике Херсонеса, Пантикапея, памятников Таманского полуострова — всег­да тесно связанного с Крымом «Азиатского Боспора». А когда-то и по ту, и по другую сторону пролива мож­но было найти не только «груды камней» и «несколько ступеней». «Тмутараканский болван», фигурирующий в «Слове о полку Игореве»,— скорее всего, какая-то антич­ная статуя, уцелевшая на берегах Черного моря до XII в. Древние скульптуры сохранялись на Тамани и в пушкин­скую эпоху. О них писали тогда И. А. Стемпковский и П. П. Свиньин. Привыкшие к бедности античного При­черноморья, археологи усомнились в этих известиях, но архивные документы подтверждают, что полтора столетия назад подобные находки были еще возможны.

Итак, надо обратиться к «драгоценностям, скрываю­щимся под землею». Упомянутый Пушкиным француз Дюбрюкс, керченский градоначальник Стемпковский и другие их современники положили начало археологиче­скому изучению древнегреческих городов Крыма, успеш­но развивающемуся и поныне. «Сведений» не хватало, пожалуй, только первому поколению этих археологов, но в средствах на раскопки нуждались все без исключения. Дюбрюкс отправлялся на поиски памятников под Кер­чью с ломтем черного хлеба в кармане и лишь изредка позволял себе купить солдатского табаку.

Меж тем города, где жили тысячи людей, требуют рас­копок иного масштаба, чем пещеры, заселенные двумя-тремя десятками. Убежище под скалами за пять—семь лет можно исследовать полностью, восстановив все детали жизни охотничьего лагеря. Там все просто: стенка из камней загораживает вход от ветра, за ней очаг, место обработки кремня. Площадь античных городов очень зна­чительна. Раскопки на их территории напоминают була­вочные уколы. Археологи предпочитают поэтому копать сразу в нескольких точках, получая представление об ис­тории центра и окраин, порта и крепостных стен.

Дело осложняется тем, что города существовали долго, культурный слой в них нарос мощный — до 6 м, одни здания разрушались, на их развалинах возводились дру­гие, потом — третьи, четвертые, жилые кварталы насту­пали на древние кладбища и, наоборот, могилы рыли во дворах запустевших усадеб. В пределы раскопа чаще все­го попадают только куски построек разных эпох. Расширяя его, можно иногда расчистить целиком фундамент какого-либо древнего дома, но это не означает, что с той же полнотой удастся узнать и о жилищах предше­ствующего времени. Планы домов на разных этапах жиз­ни города не совпадали, и под поздним зданием неми­нуемо вылезут лишь углы более ранних сооружений. Необходимы долголетние изыскания, чтобы хоть в малой мере воскресить облик античного полиса, даже самого захолустного. Специалисту для этого довольно фрагмента, намека. Рядовому посетителю нужно что-то более цель­ное и ясное.

Этому требованию в Крыму отвечает один Херсонес Таврический. Здесь раскрыты длинные участки улиц с фундаментами домов. На фоне моря хорошо смотрятся белые мраморные колонны, поднятые из земли, вновь поставленные на свои базы и увенчанные капителями. Правда, в Херсонесе жизнь продолжалась и в византий­скую эпоху, и большинство открытых для обозрения по­строек именно этого времени. И все же дух античности тут уловить нетрудно. Мы увидим мозаику на полу бани I в. до н. э. Из мелкой морской гальки выложены фи­гуры купальщиц. Недавно, уже после войны, неподалеку выявлены остатки театра, построенного в III в. до н. э.,— часть орхестры, отделенной барьером от театрона со скамьями. Здание простояло семь столетий и четырежды перестраивалось. Вмещало оно до 3000 человек. Найден­ные поблизости куски мрамора с высеченными на них текстами оказались фрагментами надписей, посвященных театру, драматургам, актерам. Усевшись на каменную скамью и глядя на сцену, можно представить себе ак­теров в масках, произносящих слова суровых трагедий Софокла и Еврипида, язвительных комедий Аристофана. Другая недавняя замечательная находка — надгробия, об­наруженные в городской стене. Херсонес основан в V в. до н. э. выходцами из города в Малой Азии Гераклеи Понтийской. Уже в IV—III вв. его обвели каменной стеной. На протяжении последующих 2 тысяч лет укреп­ления города не раз ремонтировали. При этом исполь­зовали и камни с заброшенных кладбищ. На одной из плит, замурованных в стену, превосходно сохранилась живопись. Вспомним, что о греческом искусстве мы су­дим главным образом по скульптуре и архитектуре. Имена прославленных художников — Апеллеса, Полигнота — известны по письменным источникам, но произведения этих мастеров исчезли безвозвратно. Голова юноши из Херсонеса, задумчиво смотрящего куда-то мимо нас, в пространство,— редчайший памятник греческой живопи­си IV в. до н. э.

Благодаря упорным многолетним раскопкам Херсоне­са мы познакомились пусть с не очень яркой, но все же достаточно впечатляющей картиной жизни античного го­рода. По-своему освещают ее и раскопки некрополей, окружающих Херсонес и другие причерноморские города. Особенно велики и лучше всего исследованы они около Керчи. Жителей Пантикапея хоронили обычно в простых могилах, но для богачей сооружали каменные склепы и расписывали их изнутри. Эти росписи также очень инте­ресны для истории античной живописи. Зарытые вместе с покойником великолепные ювелирные изделия, распис­ные вазы и прочие образцы эллинского прикладного ис­кусства украшают ныне залы Эрмитажа.

Раскопки некрополей — наиболее быстрый способ по­полнения музейных коллекций, но теперь археологи не так, как раньше, гонятся за эффектными находками. В первую очередь ученые мечтают воссоздать жизнь древних людей, все стороны их хозяйства, быта, социаль­ного строя. Поэтому открытие каких-нибудь античных рыбозасолочных цистерн для них важнее, чем могила, усыпанная золотом.

Самых значительных успехов достигли в этой области археологи Херсонесского музея. Еще в XVIII в., вскоре после присоединения Крыма к России, топограф Анания Строков снял план Гераклейского полуострова и обозна­чил к северу от Херсонеса границы древних полей, четко выделявшиеся тогда на поверхности. С тех пор часть границ была стерта, но кое-что уцелело до наших дней. Отталкиваясь от карты Строкова, изучением этих земле­дельческих усадеб — клеров занялся С. Ф. Стржелецкий. Всего он обследовал около 400 клеров по 27—30 га каж­дый. В плане они представляют собой вытянутые прямо­угольники, отгороженные друг от друга невысокими ка­менными стенками. Внутри — более узкие и низкие ка­менные линии, а между ними ряды лунок для посадки винограда. Расчищая землю перед посевом, жители Хер­сонеса и его окрестностей выбирали камни и складывали их вдоль межей и границ участков. В образовавшихся благодаря этому канавках-желобках после дождей и по­лива надолго задерживалась вода, что было важно для получения хорошего урожая. Возникли клеры не позже IV в. до н. э. Эти невзрачные каменные гряды поразили меня даже сильнее, чем мозаики и театральные скамьи Херсонеса. О духе античности тут не думаешь, но ка­жется, что ты видишь фигуры древних земледельцев, склонившихся над своими делянками. Результаты труда людей, умерших 2 тысячи лет назад, зримы, осязаемы.

Не менее живо ощущается прошлое и в других местах Крыма. Невдалеке от пионерского лагеря Артек обнару­жены руины средневекового поселения. Оно погибло в XV в., когда с ближайшей горы на дома обрушился ог­ромный оползень. И вот из-под обвалившихся глыб камня пробились, поднялись инжир, оливки, виноградные лозы, крупноплодная рябина — юные побеги растений, возде­лывавшихся первыми обитателями Артека. Тысячелетние ореховые деревья у села Улу-узень, деревья со следами прививок на горе Басман, одичавший виноград, часто встречающийся в крымских лесах,— все это остатки древ­них садов около давно заброшенных деревень. Так, мы понимаем, что наши далекие предки оставили не только рвы, заплывшие землей, не только безымянные могилы, порой попадающие под ковш экскаватора, но и большое культурное наследие. Виноградарство, садоводство Крыма имеют многовековые традиции. Кисть «муската» или «дам­ских пальчиков», купленная на базаре где-нибудь в Мис­хоре, быть может, потомок лозы, посаженной на берегах Понта Евксинского эллинами, приплывшими из Гераклеи или Милета.

Древность в Крыму дает о себе знать на каждом шагу. Памятники старины без труда можно отыскать близ любого села. Они очень разные. Благодатный край и в прошлом привлекал пришельцев со всех концов света. Тут и стоянки палеолитического человека, и могильники из каменных ящиков эпохи бронзы, скифские городища и средневековые пещерные монастыри, античный театр и генуэзские крепости, византийские базилики и турецкая мечеть, курган со склепом, расписанным греческим ху­дожником, и мусульманский мавзолей — дюрбе. Железные двери с отделкой в стиле Ренессанса — творение Алевиза Фрязина, плененного крымским ханом на пути в Москву (там ждала его постройка Архангельского собора в Кремле),— мирно соседствуют здесь с минаретом и ком­натами, украшенными хрустальными люстрами русской работы. Обширнейшее караимское кладбище расположи­лось у подножия Чуфут-Кале. Каменный столб-миля, по­ставленный при путешествии Екатерины II по Крыму, стоит у ворот ханского дворца в Бахчисарае. Идя от памятника к памятнику, словно листаешь страницы летописи, охватившей длинный ряд тысячелетий.