12 месяцев назад
Нету коментариев

Каждый, кто хочет узнать нашу страну, должен хотя бы раз, хотя бы в один конец проехать по Транссибир­ской магистрали — от Москвы до Владивостока, по-свое­му прочувствовать то, что сказал Твардовский в поэме «За далью — даль». За неделю перед вашими глазами развернутся, сменяя друг друга, ландшафты Поволжья, Приуралья, Сибири, Дальнего Востока, целый день вы будете огибать по самой кромке берега неправдоподобно прозрачный Байкал. Вы проедете мимо старых русских городов Кирова (прежней Вятки), Перми, Красноярска, увидите стремительно развившиеся за 100 лет Новоси­бирск, Хабаровск, Владивосток и совсем молодые промыш­ленные центры Ангарск, Черемхово. В зависимости от возраста, жизненного опыта, круга интересов пассажиры экспресса заметят и запомнят разное, но любой найдет в дороге пищу для размышлений, любой вернется из по­ездки богаче, чем был до нее.

У меня, историка и археолога, впечатления и ассоциа­ции были, естественно, чисто гуманитарные. Поезд ото­шел от Москвы поздно вечером, ночью пронесся мимо Ростова Великого, Ярославля, Галича — дорогих для нас заповедников русской архитектуры. Я проснулся уже в лесномПриветлужье и сразу прильнул к окну, надеясь отыскать на речных мысах валы городищ, исследованных в 1920-х годах, когда в обработке материалов раскопок принимал участие начинающий зоолог — мой отец А. Н. Формозов. Днем мы проехали Киров. Вспомнились главы «Былого и дум», рассказ Герцена о его первой ссылке в Вятку, об опальном архитекторе Витберге. К вечеру за широкой Камой показалась Пермь с высо­кой колокольней в центре города. Это — картинная га­лерея. На колокольню свезены и рассажены там грустные деревянные пермские боги. Потом — Кунгур. Около него в горном кряже прячется знаменитая пещера — одна из самых больших в СССР. Но за вторую ночь Урал остал­ся позади, и мы пересекли покрытую бесчисленными озерами Западно-Сибирскую низменность. Промелькнул Ялуторовск, где после каторги жили на поселении мно­гие декабристы. Впереди — Енисей, родина Сурикова Красноярск, Иркутск, Байкал. И вдруг я поймал себя на том, что имена и памятники прошлого припоминаются мне все реже. За Байкалом перед моим растерянным взо­ром чуть ли не двое суток расстилалась terra incognita. Крупнейшим населенным пунктом в этих местах счита­ется Могоча. Только в Приамурье и Приморье я слегка приободрился. Как же — Арсеньев, Дерсу Узала, Сакачи-алян. Вблизи этого нанайского поселка выше Хабаровска на берегу и в русле Амура лежат огромные глыбы ба­зальта с высеченными на них загадочными личинами, похожими на обезьяньи морды. Эти маски, украшенные сложными узорами, находят аналогии в искусстве океани­ческих народов — древних аборигенов Маркизских остро­вов, Японии, Вьетнама. Ведь к концу маршрута я всту­пил в сферу малознакомых мне культурных связей, со­вершенно иных, чем на Кавказе, Украине, в Средней Азии или лесной зоне Восточной Европы.

Но действительно ли о Сибири известно так мало? Неужели за двести с лишним лет не появилось никаких работ о далеком прошлом Сибири? Нет, конечно. Русски­ми и советскими историками сделано немало. Но пока что эта территория исследована очень неравномерно. Есть сравнительно небольшие регионы, куда из года в год от­правляются экспедиции археологов, и есть обширные про­странства, почти не затронутые раскопками. К числу пер­вых принадлежит Минусинская котловина — окруженный горами степной участок на Среднем Енисее, включающий в себя Хакасскую автономную область на левом берегу реки и Минусинский район Красноярского края — на правом.

Приедете ли вы сюда на поезде, свернув в Ачинске на юг от магистрали, или на пароходе, поднимаясь по Енисею вверх от Красноярска, вы неминуемо заметите торчащие среди трав вертикально вкопанные камни. Ими буквально усеяны степные долины Хакасии, живописно перемежающиеся с покрытыми густым таежным лесом гор­ными хребтами.

Еще в XVII в. пришедшие на Енисей русские пересе­ленцы были поражены обилием этих древних надгробий. Тогда же предприимчивые люди попробовали покопаться год камнями, и не напрасно — в некоторых могилах рядом со скелетами стояли золотые сосуды, а на костя­ках коней лежали золотые бляхи. Грабительские раскоп­ки — «бугрование» — сразу приобрели широкие масшта­бы. Красноярские воеводы выговаривали себе десятую долю добычи и не препятствовали кладоискателям. А те, сколотив артели по 200—300 человек, на все лето уходи­ла в степь. Извлеченные из могил драгоценности тут же разламывали на куски и переплавляли.

Так все и шло не меньше 100 лет, но вскоре си­бирскими курганами заинтересовались ученые, посланные на восток империи Петербургской Академией наук. Уже в 1721—1727 гг. доктор Даниил Мессершмидт занялся описанием разнообразных енисейских древностей — клад­бищ, наскальных изображений и каменных изваяний. Около Абаканского острога он впервые с научными це­лями раскопал курган и составил чертежи захоронений. Эту работу продолжили десятилетняя экспедиция Г. Ф. Миллера и его преемники. Все они неизменно рас­спрашивали бугровщиков об их находках. Выяснилось, что кладоискатели придумали своего рода классификацию па­мятников. Они различали «сланцы» и «маяки», «киргиз­ские могилы», «земляные» и «творильные» курганы, зна­ли, под какими насыпями скрыты бревенчатые срубы, где золото встречается, а где его искать безнадежно, в ка­кой части могилы — в ногах или головах — его можно найти. Природная наблюдательность помогла крестьянам уловить сугубо археологические детали. В разные эпохи у населения Минусинской котловины практиковались раз­ные обряды захоронения. «Сланцы» — это погребения бронзового века в невысоких ящиках из плитняка, «мая­ки» — курганы эпохи железа с вкопанными с четырех сто­рон массивными монолитами.

Славились енисейские степи и тем, что здесь при па­хоте часто попадались древние бронзовые предметы. Ле­мех плуга выворачивал из земли объемистые котлы, топоры, кинжалы, уздечные наборы, нередко с изображе­ниями животных — оленей, козлов, хищников. Количест­во находок было столь велико, что в 1864 г. один ми­нусинец собрал более семи пудов «чудских вещей» и по­жертвовал их церкви на отливку колокола. Но не всем бронзовым орудиям так не везло. Отдельные образцы их поступали в музеи, русские и зарубежные.

Все же от случайных находок и наблюдений до науки было далеко. Переломным моментом стала последняя треть XIX в. В пору хождения в народ и позднейшего увлечения теорией малых дел, когда тысячи молодых подвижников пошли в земские врачи и сельские учите­ля, в провинциальной глуши возникли и первые музеи. В Минусинске музей был открыт в 1877 г. Его создал Николай Михайлович Мартьянов — типичный разночи­нец, сформировавшийся в 60-х годах. Сын лесного объездчика, бывшего унтер-офицера, он не получил система­тического образования, но слушал в Петербурге лекции по геологии и зоологии. Сдав экзамен на звание провизора, он решил уехать в какой-нибудь захолустный городок и организовать там музей — один из очагов культуры, с по­мощью которого надеялся рассеять темноту русской жи­зни. Выбор Мартьянова пал на Минусинск. Он работал в городской аптеке, а каждую свободную минуту посвя­щал составлению гербариев, коллекций насекомых, минера­лов, окаменелостей. Верный заветам Писарева о великом значении естественных наук и бесплодности гуманитар­ных, Мартьянов сначала не думал об археологии и даже продавал подаренные ему древности, чтобы получить средства для биологических исследований. Но довольно скоро он понял, что перед ним целый неведомый науке мир, важные свидетельства о прошлом Сибири, и выде­лил место для «антропологии», как тогда говорили. Че­рез десять лет это была главная гордость музея. Из Москвы, Петербурга, из Западной Европы в далекий Ми­нусинск потянулись археологи и востоковеды изучать си­бирские древности.

В 1886 г. вышла первая книга об этой коллекции, на­писанная высланным в Сибирь народовольцем Д. А. Кле­менцом.

Мартьяновский музей сам по себе замечательный ис­торический памятник. В городке, насчитывавшем 5—6 тыс. жителей, за короткий срок выросли два каменных здания для экспозиции, несколько деревянных домов для фондов, многотомная библиотека…

Успешно развивалась сибирская археология и в пос­ледующие 30 лет. Но на нынешний высокий уровень она поднялась лишь в 1920—1930-х годах. Ленинградские и московские ученые С. А. Теплоухов, М. П. Грязнов, С. В. Киселев раскопали на Енисее множество погребе­ний и разработали хорошо обоснованную научную класси­фикацию добытых в них материалов. В 1960-х годах при сооружении Красноярской ГЭС сотни могильников в до­лине Енисея попали в зону затопления. Большую часть из них благодаря мобилизации всех археологов и щед­рым ассигнованиям новостройки успели раскопать. За эти годы вскрыто, пожалуй, больше древних захороне­ний, чем за все предшествующие.

Казалось бы, длившееся 200 лет разграбление могильников, разлив водохранилища и т. д. должны были унич­тожить основную массу памятников Минусинской котло­вины. И все-таки осталось их еще немало. Прямо на ок­раинах Абакана и Минусинска вы увидите каменные ящи­ки, земляные курганы с плитами на углах и иные древ­ние надгробия.

Особенно бросаются в глаза курганы-«маяки». Они до­стигают в высоту 10 и более метров. Их угловые камни нередко вдвое выше человеческого роста. Эти холмы по­явились в степи в начале железного века, в так называемую тагарскую эпоху. Современники скифов — тагарцы как раз и отливали известные нам по находкам на па­хоте бронзовые топоры, кинжалы и другие орудия.

Возведение тагарских «маяков» требовало колоссаль­ной затраты труда, вероятно, даже большей, чем строи­тельство причерноморских скифских курганов. Ведь кро­ме дерна и земли здесь, как и в мегалитических культу­рах Кавказа и Средиземноморья, широко применялся камень. Вкопанные вертикально плиты огораживали боль­шой квадратный двор вокруг могилы и предохраняли от оплывания заключенную внутри насыпь. То, что эти стен­ки сложены не из мелких булыжников, а представляют собой единые многотонные монолиты, придает примитив­ной конструкции величие, вызывает в памяти легенды о гигантах, запросто таскавших на плечах куски скал, отор­ванные от горы. На протяжении веков вода и ветер раз­рушали курганы. Насыпи осели, земля закрыла оградки, но верхушки угловых камней обычно и сейчас выступа­ют над могильным холмом. Там, где они обнажены, на плитах иногда заметны выбитые рисунки — человечки с растопыренными руками, олени с завитками на бедрах — сюжет, характерный для искусства скифов и их соседей, а то и целые сценки — человек убивает свинью топором-клевцом, точно таким, какие выставлены в экспози­ции музеев.

Тагарские курганы ни разу не порадовали археоло­гов чем-либо подобным сокровищам Чертомлыка или Солохи. Могилы ограблены уже в древности, скорее всего людьми, хорошо знавшими, где лежат золотые и бронзо­вые вещи. Не дали сколько-нибудь значительных нахо­док и недавние раскопки грандиозного Салбыкского кур­гана в 60 км к северу от Абакана. Но было бы ошибкой назвать эти исследования неудачными. Выявленные в процессе раскопок детали позволяют с большой достовер­ностью реконструировать и первоначальный облик памят­ника, и этапы его возведения. Оставленная на месте огра­да Салбыка превратилась в интереснейший музейный объект.

Высота кургана до раскопок была 11 м, а диаметр — 0,5 км. Под насыпью скрывался настоящий каменный дом — ограда размером 70X70 м из плит высотой 3 м. Поскольку земля, оказавшаяся за пределами ограды, сползла с вершины кургана, можно утверждать, что высота его некогда равнялась 25—30 м. Плиты установле­ны в специальной узкой траншее с таким расчетом, что­бы их верхушки находились на одном уровне. Внизу подложено дерево — амортизатор, оберегавший глыбы от растрескивания. Некоторые плиты привезены с берегов Енисея за 75 км. В насыпи прослежены вымостки из бревен. Вероятно, они скрепляли непрочную конструк­цию из дерна и помогали затаскивать землю на ее вер­шину. Отмечены также зольные прослойки от пяти кост­рищ, зажигавшихся, по-видимому, при совершении триз­ны. Основное погребение было начисто ограблено еще в древности, но уцелели могилы людей, перекрытые огра­дой, должно быть, рабов, принесенных в жертву перед сооружением усыпальницы для вождя.

Скромнее выглядят могилы предшествующего и после­дующего времени. В эпоху бронзы покойников хоронили во врытых наполовину в землю ящиках-сланцах, в ямах, обложенных срубами и обведенных кромлехами или по­крытых каменной кладкой. Несмотря на незначительные размеры надгробий, большое впечатление производят и эти древние кладбища — сплошные могильные поля из сотен каменных ящиков над прахом людей, живших 3 тыс. лет назад.

Кладбища енисейских кыргызов VI—VIII вв. вошли в науку под тюркским именем чаа-тас. Они похожи на та­тарские, но их насыпи гораздо ниже и состоят в основ­ном из камня, а не из земли. Но это не результат бес­системной наброски. Тщательные раскопки показывают, что изначально камни были уложены в виде пирамиды или параллелепипеда и только позднее эта конструкция расползлась.

Чем же объясняется такое изобилие могильных соору­жений в Хакасии? Прежде всего тем, что злаковые сте­пи Енисея — идеальное пастбище для скота. Защищенная от ветров горами — Западными и Восточными Саянами и Кузнецким Алатау Минусинская котловина обладает пре­красным климатом. Зимы здесь малоснежны, и скоту лег­ко добывать корм. Словом, это подлинный рай для кочевников. Очень существенно и то, что на западе Хака­сии расположены месторождения меди, разрабатывавшие­ся, судя по чудским копям, и в бронзовом и в желез­ном веках, давшие сырье для тысяч металлических изде­лий. Чудские копи Кузнецкого Алатау напоминают уральские — это наклонные по падению жилы штольни; на стенах их следы огня, применявшегося для облег­чения проходки. В тех же районах сосредоточены запа­сы железа и золота. Все это привлекало на Средний Ени­сей подвижные племена скотоводов. Сейчас доказано, что археологические культуры, сменявшие друг друга на этой территории, принадлежали людям, пришедшим из разных мест. Одни вторгались сюда из пустынь Центральной Азии, другие продвигались с запада, из казахстанских степей, третьи просачивались из тайги, с севера, но в лю­бую эпоху население Минусинской котловины оставалось очень плотным.

Скотоводы вели кочевой образ жизни, и поэтому сто­янок и селищ на Енисее неизмеримо меньше, чем мо­гильников. Все же тут раскопаны и палеолитические стойбища, и отдельные поселения бронзового и железно­го веков. Из палеолитических — можно назвать Кокорево в 230 км выше Красноярска. Там найдены не только кремневые орудия и кости животных, но и лопатка зуб­ра с застрявшим в ней костяным наконечником дроти­ка — редчайшее свидетельство об охоте древнекаменного века. В палеолитических росписях пещер Франции и Ис­пании изображены бизоны, смертельно раненные копьями, вонзившимися именно в это место.

Облик поселений тагарской эпохи удается восстано­вить не по раскопкам, а по древним наскальным рисун­кам. В бассейне Енисея их очень много. Большинство — сравнительно поздние, кыргызские. На них мы видим всадников, повозки с запряженными верблюдами, сцены угона скота и т. д. Реже встречаются ранние петрогли­фы, II тыс. до н. э., схожие с карельскими — лоси, лод­ки с пловцами. Самая замечательная писаница создана в тагарскую эпоху. На Боярском хребте у реки Сухая Тесь на длинной узкой полосе скал вырезан фриз длиной 9,8 м и шириной 0,5 м, запечатлевший большой поселок. Де­ревянные дома срубного и каркасного типа (первые, ве­роятно, зимние, вторые — летние) соседят с обычными ко­чевыми юртами. Около домов — люди, стада, бронзовые котлы с поддоном и ушками, известные нам по находкам и в Минусинской котловине, и за ее пределами. Тип этих сосудов дает право достаточно уверенно отнести изображе­ния к концу тагарской эпохи — ко II—I вв. до п. э.

В этих гравировках все интересно — и прежде всего сложная композиция, их трудно охватить единым взгля­дом, а надо последовательно рассматривать участок за участком, медленно двигаясь вдоль фриза. Этот принцип развертывания, свойственный в изобразительном искусст­ве китайским шелковым панно, более характерен для му­зыки и литературы. Интересно само поселение — оно вов­се не временное, кочевое, как можно было бы думать, а построенное солидно, надолго. Интересен и сюжет ри­сунков. Это, конечно, не простая иллюстрация, не фото­графия, а изображения, как-то связанные с культом. Не­даром внизу фриза высечена голова фантастического жи­вотного с разинутой пастью, некое подобие крокодила. В древних поверьях мир часто разделяется на три сфе­ры — небо, землю и преисподнюю. Боярская писаница распадается на три зоны. Верхнюю и центральную зани­мают дома, люди, стада, а в нижней показаны лишь дикие звери и готовый пожрать их страшный дракон.

Помимо рисунков на скалах и на угловых камнях тагарских курганов в Минусинской котловине есть и дру­гие произведения первобытного искусства, прежде всего каменные изваяния. От статуй, стоявших некогда на юж­норусских курганах, они отличаются очень сильно. Те — скифские ли, половецкие ли, или самые ранние — эпохи бронзы — представляют собой более или менее схемати­ческую фигуру человека с головой в верхней части пли­ты, руками и поясом посередине. Здесь же перед нами длинные, до четырех метров в высоту, столбы саблевид­ной формы, а личины на них находятся не наверху, а в центре или внизу, почти у земли. Очень редко изоб­ражены обычные человеческие лица. В основном это ро­гатые морды — маски с третьим глазом на лбу ж каки­ми-то полосами на щеках. Личин может быть несколько, а кроме того, ряд стел увенчан скульптурными головами баранов или среди линий, очерчивающих корпус главной фигуры, прячется, как на загадочных картинках, морда зубастого фантастического хищника.

Эти статуи видел и зарисовывал еще Мессершмидт, но ни возраст, ни назначение их долгие годы опреде­лить никто не мог. Только после того как была разрабо­тана периодизация и классификация минусинских древно­стей, кое-что начало проясняться. Оказывается, и енисей­ские кыргызы, и люди тагарской эпохи при сооружении своих могил неоднократно использовали эти скульптуры как простой строительный материал. Иногда их врывали на углах курганов вверх ногами, иногда разбивали на части. Значит, это памятники более раннего периода — бронзового века. Но и в рамках этого этапа истории им нужно отвести место не в самом конце. Уже во II тыс. до н. э. изваяния также использовали вторично как стен­ки каменных ящиков. Сейчас стелы увязываются с так называемой окуневской культурой первой половины II тыс. до н. э. Окуневцы были скотоводами, так что по­нятна особая роль барана в их культе и искусстве. В этом достаточно развитом обществе и возникли обряды, требо­вавшие создания монументальных изваяний. В противопо­ложность, причерноморским каменным бабам это не над­гробия, не памятники умершим, установленные над мо­гилами, а идолы вроде деревянных фигур Шигира и Горбунова на Урале. Некоторые из них не были потрево­жены в железном веке и до сих пор стоят в степи там, где их поставили четыре тысячи лет назад. Никаких захоронений поблизости нет, зато отмечаются следы жерт­воприношений и кострищ.

Аборигены Минусинской котловины — хакасы весьма почитали каменные изваяния. Путешественники XVIII — XIX вв. описывают, как их проводники объезжали статуи на коне, мазали им губы маслом и водкой. Даже теперь случается, что к стелам, перевезенным во двор музея в Абакане, приходят хакасы и «кормят» древних идолов. Что это — последние отголоски культов бронзового века или сравнительно позднее явление?

Большой знаток Хакасии А. Н. Липский заметил, что нагрудники, выгравированные на нескольких статуях, очень похожи на «пого» — одежду хакасской свахи. А так как жертвы идолам приносят, чтобы иметь детей, и живо­ты истуканов порой вздуты, словно у беременных жен­щин, напрашивается вывод о связи стел с культом плодо­родия от окуневской эпохи вплоть до недавнего времени. Наблюдения интересные, однако нельзя забывать, что та-гарцы и енисейские кыргызы обращались с изваяниями без всякого почтения, раскалывали их и зарывали вниз головой в оградках своих могил. Поэтому не менее веро­ятно, что поверья хакасов не восходят к окуневским, а сложились относительно поздно. Статуи таинственных полулюдей-полуживотных стояли в степи, поражая вооб­ражение кочевавших здесь скотоводов. Им хотелось как-то осмыслить эти камни. Зародились легенды, а затем и обряды.

Другая сложная проблема — происхождение скульп­тур. Имеют они местные корни или подражают тем или иным далеким образцам? Маски на изваяниях сопостав­ляли с личинами бога Тао-тэ на древнейших китайских бронзах, с мордами, вырезанными на камнях Сакачи-аляна на Амуре, а сами стелы — с тотемными столбами американских индейцев. Некоторые параллели можно по­добрать и в Северном Причерноморье, и в таежной по­лосе Сибири.

На одном этом примере видно, сколько нерешенных вопросов остается в сибирской археологии. Даже Мину­синская котловина, где раскопки идут чуть ли не три столетия, хранит еще множество тайн. И пусть в других областях не было таких благоприятных условий для жиз­ни, как на Среднем Енисее, а потому не было и столь густого населения, столь частой смены разных племен, все равно на Оби и Ангаре, в Забайкалье и на Лене мы найдем любопытнейшие памятники прошлого — могиль­ники и стоянки, наскальные изображения и стелы с ри­сунками. История этих районов освещена письменными источниками неизмеримо хуже, чем история Кавказа, Причерноморья, Средней Азии. Восстановить ранние этапы в развитии общества и культуры на необозримых просторах Сибири могут только археологи. Этот свой долг перед наукой они, несомненно, выполнят.