4 года назад
Нету коментариев

ДВАДЦАТЬ ШЕСТОГО МАЯ 1967 года мы вышли из Джибути и, следуя вдоль аравийских берегов, достиг­ли островов Фарасан, которые по обилию морской фау­ны, наверно, стоят на первом месте во всем мире. Мне хотелось еще раз посетить район Фарасанов, чтобы убе­диться, коснулся ли здешних кораллов тот же процесс упадка, какой мы наблюдали на рифах Индийского океа­на. Хоть бы не увидеть и здесь кладбища мертвых ко­раллов, поразившего нас на Мальдивских островах: пу­стынный грунт, серый песок, над которым тут и там тор­чат безжизненные ветви мабрепор — словно опустошен­ный ураганом лес без птиц. Для того, кто любит море, нет более кошмарного зрелища.

Кораллы Красного моря сильно отличаются от фор­маций Индийского океана. В районах Космоледо, Маль­дивских и Сейшельских островов рифы образуют атол­лы, острова, архипелаги. В Красном море мабрепоры выступают в другой роли, они встречаются не изолиро­ванными блоками, а в виде сложного комплекса, прости­рающегося вдоль побережья: с севера на юг много ки­лометров. Такие образования называют окаймляющим рифом. В Красном море параллельно ему невдалеке тя­нется еще и барьерный риф.

Ни один нормальный капитан по доброй воле не пой­дет между этими двумя коралловыми стенами. Но на­ша работа в этом и заключается: делать то, чего другие делать не станут, Чтобы исследовать царство кораллов, надо было идти на риск. В данном случае — следовать между коралловыми формациями, способными в любую минуту пропороть борта «Калипсо». Не буду, однако, сгущать краски. Как-никак, за плечами у меня был шестнадцатилетний опыт навигации в таких условиях.

Больше того, мне нравится водить «Калипсо» в ла­биринте коралловых коридоров и тупиков. Нравится ис­пытывать себя и маневренность «Калипсо». К сожале­нию, морские карты тут бесполезны. Белые пятна толь­ко внушают тревогу; малейшая ошибка — и «Калипсо» врежется в кораллы. Конечно, наше суденышко крепкое, и все-таки…

Я задумал начало пребывания в Красном море посвя­тить осмотру затонувших судов. В моем запаснике их много, и мне они никогда не надоедают. Некоторые да­же помечены на картах. Для меня самое интересное в них то, что затонувшие суда быстро становятся средото­чием морской фауны, в них находят убежище рыбы, а снаружи пристраиваются другие виды. Проблема пищи тут не существует, есть только проблема места. И кор­пус затонувшего корабля — форменный заповедник, это особенно верно для теплых вод, где кораллы, покрывая остов судна, делают его похожим на скелет какого-то сказочного существа.

У восточной оконечности острова Джебель-Зукар мы целый день изучали три затонувших судна. Одно из них, самое красивое, совершенно обросло кораллами и стало приютом для множества разноцветных рыб. Тут было что поснимать! Настоящий корабль-призрак… Известко­вые оболочки кораллов были облеплены моллюсками; мы увидели немало жемчужниц. Аквалангисты вылови­ли несколько штук, но не нашли в них и намека на жем­чуг. А с меня довольно одного зрелища некогда вели­чественного корабля, ставшего владением морских ор­ганизмов.

За тридцать лет мы с моими товарищами повидали немало погибших судов — как в Средиземном море, где они словно окутаны туманом, только металлические реб­ра торчат, так и в коралловых морях, где их буквально сокрушает жизненная сила океана. Поистине такие ко­рабли продолжают жить после смерти…

Одной из задач нашей экспедиции было исследовать мелководье в двадцати одной миле от вулканического острова Джебель-Теир. Глубина, по описаниям, здесь около тридцати метров, грунт — чуть ли не копия остро­ва, только не сумевшего подняться над поверхностью моря.

Отказ эхолота задержал нас, но Марселей лихора­дочно принялся его чинить. Тем временем Жан Филипп Адриен Пле, а попросту «Дядюшка», изучив карты и ра­дарные данные, заявил:

— Обойдемся ручным лотом. Как будет тридцать метров, бросим якорь.

Я не возражал. Вот уже 33 метра выдано, а лот все не коснулся дна. Тут заработал эхолот, и выяснилось, что глубина вокруг «Калипсо» — сорок с лишним, а чуть дальше — больше тысячи метров. Другими слова­ми, мы находились в желанной точке.

Спустили на воду буй, сделали промеры. Вместо от­мели на тридцатиметровой отметке оказалось вытянутое узкое плато на глубине сорока метров. Американские мо­ряки называют такие образования «плоская подводная гора». Не исключено, что в какие-то давние времена она выступала над водой. Коралловый риф? Или кратер за­тонувшего вулкана?

Мы спустили акулоубежище и телевизионную каме­ру. На экране смутно обозначился ровный грунт с от­дельными буграми… кораллы… и вездесущие акулы. Я решил идти с Фалько под воду в «ныряющем блюдце», чтобы исследовать подводную гору. Тем временем аква­лангисты, сменяя друг друга, занимались съемкой из акулоубежища.

И вот «ныряющее блюдце» коснулось дна. Грунт и впрямь был таким ровным, каким его показал телеви­зор. Очень похоже на снимки, сделанные нами на такой же горе в Атлантике в 1959 году. Кругом ходили акулы, некоторые из них показались мне на редкость крупными и откормленными. Ничего не скажешь, красивые бе­стии… Мы увидели также стайки помпано и множество прочих рыб, типичных для прибрежных рифов, в том числе и «хирургов».

Сильное течение повлекло нас на восток. Сопротив­ляться не было смысла, и мы быстро пошли вниз над склоном. А как только перевалили через край, течение прекратилось. Здесь мы сфотографировали два изящных «японских садика», Один из них поместился в туннеле, который вода выточила в таком хрупком выступе, что казалось — он рассыплется от малейшего толчка. Подо­зреваю, если бы мы задели его, в пучину заскользила бы двадцатитонная глыба камня.

Я попросил Фалько обойти риф с севера, держась глубины около ста десяти метров. Увлекательная вышла прогулка: за каждым выступом нас подстерегало встреч­ное течение, которое надо было обходить либо верхом, либо низом. Нелегко нам далась такая навигация в трех измерениях.

Долго нам не попадалось ничего, что отличало бы затонувший риф от тех, которые выходили на поверх­ность. И вдруг грунт резко изменился. Мы очутились над полукруглой впадиной, шириной от двадцати пяти до тридцати метров; дно ее было выстлано черным пе­ском и испещрено мшанками. Какое-то мрачное, поту­стороннее зрелище… Ну конечно! Под нами кратер, от которого осталась только половина или две трети. Воз­можно, недостающая часть была разрушена взрывом — обычное явление для затонувших вулканов, когда они че­ресчур быстро охлаждаются.

Я прикинул, что дно кратера находится на глубине 160—180 метров. В этой чаще ходило множество круп­ных рыб, преимущественно акул и тунцов. Внушитель­ная картина, жаль только, что фильм не способен ее пе­редать. И площадь чересчур велика, и вода недостаточ­но прозрачна, а тут еще заело камеру.

Перед тем как всплывать, мы связались по телефо­ну с «Калипсо». Нам сообщили, что аквалангисты уже завершили первую вылазку. Мы сбросили балласт и че­рез несколько минут ступили на мостик нашего судна.

Как всегда в таких случаях, я особенно остро ощу­щал своеобразие нашей роли подводных первопроход­цев. Поистине, мы, привилегированные существа, каким-то чудом оказываемся в состоянии наблюдать огромный, драматичный, таинственный мир, сокрытый в глубинах морей, под поверхностью, которая кажется непроницае­мым барьером, поблескивающим в лучах тропического солнца… Но я всегда помню: сколько бы мы ни пробыли под водой, какую бы площадь ни охватили, нам доступ­на лишь исчезающе малая часть океана. Это прекрасно, что мы получили возможность видеть происходящее на глубине двухсот метров, — но что это перед всей толщей океанов! До чего ограничен человек в своих воз­можностях.

В понедельник, 29 мая, мы исследовали остров Маф-Зубер. Похоже было, что его единственные обитатели— крабы. Быстроногие крабы—привидения, поражающие и пугающие своей многочисленностью, непрестанной ак­тивностью и агрессивностью. Они вели себя как завоева­тели, как некие высшие существа, совершенно пренебре­гая нами. Весь остров — полоска песка и камня — при­надлежал им, и они сновали туда и обратно в поисках пищи. Чем они кормятся, как выживают? Очевидно, до­бывают себе корм в воде.

К югу от Маф-Зубера лежит еще один остров, ко­торый мне хотелось навестить. Я не знаю другого тако­го своеобразного клочка суши во всем Красном море. На плоском рифе нагромождена груда камней, мертвый коралл — и никакой растительности, этакое олицетво­рение безжизненной пустыни. Но и этому островку на­шлось применение: он покрыт могилами, выложенными в форме лодки. Могилы, среди которых есть и детские, соединены между собой песчаными тропинками с ка­менным бордюром.

В этом коралловом городе мертвых воздух букваль­но насыщен мрачной тайной. Волны бегут чередой, воет ветер, солнце нещадно палит битый коралл и пустые ра­ковины. Мечутся чайки, издавая короткие сердитые кри­ки, нетерпеливо ждут, когда мы удалимся.

Был ли этот остров когда-то обитаем? Кто на нем за­хоронен? Жертвы моря? Паломники, умершие на пути к священной Мекке? Или местные рыбаки?

…В час дня мы бросили якорь метрах в 650 от се­верной оконечности острова Map-Map. Знакомое место, мы бывали тут в 1951 и 1955 годах. Ив Омер, Бер-нар Делемотт и мой сын, Филипп, сошли на берег; им предстояло провести здесь пять дней, снимая типичный для Красного моря необи­таемый остров. Кроме съе­мок, они погрузились вдоль береговой линии и установили, что кораллы обрывают­ся отвесной стенкой на глубину до пятнадцати метров — словно вертикальные борозды спадают к туманно-голу­бому дну. В стенке были норы, занятые песчаными аку­лами. Омер и Делемотт пытались выманить акул, чтобы снять их. Ничто не помогало, тогда они принялись вы­таскивать рыбин за хвост, но акулы тотчас прятались в другие норы, по соседству. Так и не смогли они снять грозных на вид, но столь робких бестий.

Около южной оконечности острова ребята обнаружи­ли грот длиной больше десяти метров. И обследовали его, ощущая на себе холодный взгляд других, более сме­лых акул…

К юго-западу от Map-Мара на глубине около двадца­ти пяти метров простиралась небольшая площадка; здесь аквалангисты застали чуть не сотню скатов, кото­рые быстро зарылись в песок при виде людей. Подвод­ники не дали скатам покоя, заставили их «взлететь», и плавники заколыхались в воде, будто крылья, подбра­сывая золотые крупинки песка.

Этот отряд сообщил мне новость, которой я больше всего опасался: кораллы острова Map-Map погибают. Нет того изобилия, нет тех красок, что восхищали нас во время прежних визитов. Я захотел сам убедиться в этом, ушел под воду и увидел, что кораллы на больших площадях умерли. Похоже было, что гибель грозит все­му рифу. Причина — во всяком случае, здесь, на Фарасанах — очевидна. Идя к этим необитаемым островам, лежащим в стороне от морских путей, встре­чаешь огромное количест­во плавающего на по­верхности мусора. Бутыл­ки, канистры, пластико­вые сосуды — и почти все покрыто пленкой нефти. Человек превратил море в мусорный ящик. Но в этом ящике мусор не застаивается, все что вы­брасывается за борт с танкеров, грузовых и пас­сажирских пароходов, подхватывается течением и кончает свои путь у корал­ловых островов. Это — смерть для кораллов, нуждающих­ся в чистой, прозрачной воде. Красное море — закрытый бассейн, отбросы цивилизации не выносятся из него на просторы океана.

В эти дни никто из нас не сидел сложа руки. Пока шло исследование Map-Мара, наши кинооператоры сни­мали на другом рифе, не подвергшемся такому опусто­шению, рыб-попугаев. Эти крупные сине-зеленые рыбы (их называют еще скарами) отличаются шишкой на го­лове и попугаячьим клювом. Они пасутся на кораллах — для того им и нужен клюв, — выделяя мелкий-мелкий песок. Два дня Фалько, Бонничи и Коль снимали эту процедуру. И скары, как говорится, быстро вошли в роль. По природе они достаточно робкие, однако сми­рились с присутствием аквалангистов и продолжали па­стись как ни в чем не бывало. Знай себе ходят туда и обратно перед камерой, будто отлично понимают, что происходит. Мне иногда кажется, что рыбы знают о нас гораздо больше, чем мы знаем о них…

Закончив съемки, мы приготовились уходить, но я захотел напоследок еще раз понаблюдать вплотную, как в этом районе загрязнение действует на кораллы. Мы спустили на воду «ныряющее блюдце» у северо-северо-восточной оконечности острова и пошли на глубину око­ло 120 метров. В характерной для этого района впади­не, достигшей в глубину 25—30 метров, я осмотрелся. Песок на дне был такой белый, что буквально светился. Мадрепоры вдоль стен ложбины были хилые, потускнев­шие. Зато обильно разрослись черные кораллы; можно подумать, что они переносят загрязнение воды лучше, чем мадрепоры.

Под водой черный коралл кажется скорее красно-бу­рым. Растет он кустиками, самые толстые ветки дости­гают трех-пяти сантиметров, их только пилой возьмешь. В арабских странах черный коралл ценится очень высо­ко как талисман против болезней и прочих бед. Из него делают четки и другие амулеты. Аквалангистов он прив­лекает прежде всего своей относительной редкостью. Ин­тересно также, что черный коралл может вас острекать. Был случай, когда Коль подержался рукой, защищенной перчаткой, за черный коралл. Руке, понятно, ничего не сделалось, но на поверхности он, забывшись, снял маску и протер перчаткой глаза. На другой день Коль ничего не видел; прошло несколько дней, прежде чем зрение полностью восстановилось.

Расставшись с Мар-Маром, мы отметили: чем даль­ше на север, тем хуже состояние кораллов. Это бедствие буквально бросалось в глаза. Ведь Суэцкий залив — ту­пик, и хотя ветер и течение непрерывно колышат воду, они не уносят мусора. Его прибивает к Фарасанским островам вместе с мазутом. Кораллы купаются в мут­ной воде, на них откладывается отвратительная зелено­ватая слизь. Их полная гибель только вопрос времени.

Хуже всего пострадали воды у Джидды, служащей портом для Мекки. Тогда Суэцкий канал еще действо­вал, и через Красное море шло множество пароходов и танкеров. Теперь танкеры вынуждены делать круг, оги­бать мыс Доброй Надежды, и, возможно, в другой раз мы увидим воды здесь очистившимися, кораллы — воз­рожденными, хотя бы на время. Весь вопрос в том, спо­собны ли кораллы к обновлению и возрождению. Суще­ствование их зыбко, зависит от благоприятного стечения обстоятельств. Многие годы наблюдения и изучения ко­раллов научили меня быть скептиком.

Царство кораллов с его вычурными башенками и лабиринтами, с гротами и лепными стенами — обитель несметного множества «оседлых» рыб. Коллективное бы­тие этих рыб определяет законы рифовых джунглей, с ним связаны торжества и трагедии. Это словно замысло­ватый балет, где исполнители на каждом пируэте смот­рят смерти в глаза.

Вот как Делуар рассказал об одном из своих погру­жений:

— Уступ высотой около двадцати пяти метров опи­рался на ровную площадку. Стенка представляла собой волшебное зрелище, а над площадкой скопилось мно­жество всяких рыб — рыбы-бабочки, занклы, скары… Откуда ни возьмись справа появилась акула и с рази­нутой пастью буквально вонзилась в стаю скумбрии. Я в жизни не видел ничего подобного. И акула двигалась так стремительно, что я даже не успел рассмотреть, пой­мала она что-нибудь или нет.

Многие рифовые рыбы ходят стаями — это способ самозащиты. И неплохой способ, ведь обычно хищнику надо отбить жертву от стаи, чтобы схватить ее. Большое скопление сбивает его с толку.

Коралловые массивы — надежный бастион для са­мых разных рыб, которые больше нигде не водятся. Они специально приспособлены для жизни среди рифов. Те­ло плоское, нередко круглое, очень подвижные плавни­ки, позволяющие быстро повернуть в любом направле­нии и тотчас скрыться в кораллах. От маневренности за­висит их существование.

Яркие краски и чудесные узоры делают коралловых рыб самыми поразительными среди обитателей моря. Многие из них меняют окраску с возрастом и по време­нам года. Пол тоже влияет на окраску. Рыба-попугай может трижды изменить расцветку за свою жизнь, при­чем самец и самка часто отличаются друг от друга. По­нятно, это затрудняет ихтиологу определение вида, и часто одну и ту же рыбу принимали за разные виды. Так, еще недавно список видов скара насчитывал около трехсот наименований — теперь он сокращен втрое.

Яркие краски и узоры не случайны. Окраска тоже играет защитную роль, полосы и пятна озадачивают хищника и позволяют рыбке «раствориться» среди ко­раллов. Впрочем, такое объяснение не всегда кажется вполне удовлетворительным. Возьмите императорскую рыбу-ангела — синие и золотые полосы делают ее очень заметной, и такая окраска даже в красочном мире ко­ралла не может служить камуфляжем.

Словом, на мой взгляд, яркие краски и узоры в цар­стве коралловой фауны служат разным целям. Несом­ненно, есть рыбы, окраска которых призвана отпугнуть агрессора. Скажем, крылатка при угрозе расправляет плавники и выставляет шипы. Надо думать, это произ­водит впечатление на других рыб…

Назовем окраску, узоры и другие приметы «-сигнала­ми», обращенными к представителям своего и других видов. Они призваны привлечь рыбу другого пола, но в то же время отвратить соперника, дать ему понять, что данная территория — или самка — уже занята.

Общественная жизнь в царстве кораллов мало изу­чена, и понять ее можно, только изучая весь комплекс в целом. Окраска, территория, иерархия, соперничество — все это подчинено и вплетено в систему очень зыбкого равновесия, выработанную за миллионы лет, Именно большая сложность делает ее такой увлекательной. Но человек только-только начинает постигать тонкости этой системы.

1 июня мы пришли в Порт-Судан, который вполне можно назвать африканской столицей коралловых вод.

А 2 июня в четыре утра взяли курс на Шаб-Руми, к огромной прекрасной лагуне, где проходил наш экспе­римент с подводными домами станции «Коншельф-И». В 6.45 мы были на месте. В толще этих голубых вод ребята жили полтора месяца. Я вспоминал наши рабо­чие будни, наши достижения, наши схватки с огромны­ми свинцовыми чушками, которые служили балластом для подводных конструкций. Здесь был снят фильм «Мир без солнца». Коралловый риф Шаб-Руми со всех сторон окружен морем и лишь местами выступает над водой.

На этот раз мы пришли сюда одни, кроме нас — ни одного судна. И на первый взгляд никаких следов нашего предыдущего визита. Сооруженный нами на ри­фе металлический мостик (мы, конечно, назвали его «Мост через реку Квай») исчез. Почему-то меня ничуть не огорчала мысль о том, что море стерло следы наше­го пребывания.

Впрочем, не совсем стерло. Вместе с Фалько и Делуа­ром я погрузился на дно там, где в 1963 году размещал­ся наш подводный поселок, и хотя он теперь отнюдь не был пригоден для обитания, кое-какие конструкции со­хранились. Вот ангар для «ныряющего блюдца» в пол­ном порядке, даже желтая краска держится. Вот инст­рументальный сарай. Жилой дом океанавтов мы, разу­меется, демонтировали и подняли, когда кончился экспе­римент.

Но что за печальное зрелище на грунте… Всюду ва­ляется мусор — провода, железные балки, куски желез­ного листа, ловушки для рыб. Будто свалка на окраине города. И рыб, естественно, стало куда меньше. Только стайка спинорогов невозмутимо созерцала нас. Куда по­девались окупи, груперы, луцианы? Очевидно, сюда на­ведываются аквалангисты из Порт-Судана. И, очевидно, они берут с собой ружья для подводной охоты…

Кораллы — кораллы на всем. На проводах, на бал­ках, на ловушках — наросты розового коралла с кулак величиной, образовавшиеся всего за четыре года, (Скары особенно любят этот розовый коралл.) Все железные, предметы преобразились до неузнаваемости, больше все­го кораллов наросло вокруг иллюминаторов, из которых мы вынули стекла. Наши ангары стали обителью мор­ских вееров, мабрепор и альционарий разных расцветок.

Подходящий случай собрать данные к вопросу, вы­зывающему немало разнотолков: скорость роста корал­лов. На одной цепи, сброшенной с «Росальдо», Гастон нашел акропору, которая за четыре года достигла в толщину почти двадцати сантиметров.

У Шаб-Руми мы сняли лучшие кадры о рифах Крас­ного моря. Я начертил для операторов карту-схему и показал места, где мы будем погружаться. В южном секторе рыбы было нисколько не меньше, чем во время наших предыдущих визитов. На редкость плотными ко­сячками кружили барракуды и скумбрии; барракуды хо­дили буквально стеной, и торчащие острые зубы прида­вали им сходство с войском, ощетинившимся пиками. Не помню, чтобы я когда-либо прежде наблюдал такое скоп­ление барракуд. Стена за стеной, стена за стеной… А иногда две такие стены встречались, что называется, нос к носу — и расходились, не обращая внимания друг на друга. В одном месте я в самой гуще такого косячка увидел полутораметровую акулу, которая словно и не замечала своего окружения.

Всюду нам попадались небольшие груперы, а ночью, откуда ни возьмись, вдруг явились шеренги рыб-хирур­гов, с белым пятнышком вблизи хвоста, где находится их «скальпель» — защитный шип.

«Калипсо» стояла на якоре в защищенном месте, внутри атолла, и мы могли одновременно выполнять не­сколько задач. Taк, группа, в которую вошли Фалько, Делуар и Коль, оборудовала подводную киностудию, чтобы снимать крабов-«бульдозеров». Нам хотелось снять их в действии, а также внутри логова. Мы попро­бовали отсасывать песок над норами, но убедились, что речь идет не просто о норах или туннелях, а о беско­нечном лабиринте переходов — нечто вроде римских ка­такомб. С нашими приспособлениями обнажить всю эту систему было невозможно.

«Бульдозерами» мы называем этих крабов потому, что они неустанно расчищают подходы к своим логовам, выкладывая бордюры из коралловой крошки и ракушек. Я могу без конца смотреть на их работу. Такое усердие, такое терпение и упорство на суше редко увидишь.

Интересна семейная жизнь этих крабов. Самец и сам­ка всегда селятся вместе. Каждую нору охраняет сторо­жевая собачка — маленький пескарик, который преду­преждает крабов об опасности. Пескарик торчит у входа в логово и при малейшей угрозе укрывается в нем. И крабы не выйдут наружу, пока собачка не вернется на свой пост, давая понять, что опасность миновала.

Обычно крабы-«бульдозеры» водятся на глубинах до семи метров, но нам случалось находить их норы гораз­до глубже — до пятнадцати метров.

Одно ночное погружение у Шаб-Руми мы посвятили наблюдению за рыбами. И убедились, что ночью яркий свет ошеломляет, даже на мгновение парализует рыб. Так нам удалось снять среди жгучих кораллов спящих рыб-ангелов и скаров.

Одни рыбы спят ночью, другие нет. Некоторые це­пенеют настолько, что их можно поймать осторожным движением руки. Но поди угадай, спит ли данная ры­ба по-настоящему, ведь в рыбьем царстве есть разные степени сна. У одних сон очень чуткий, как ни старайся двигаться осторожно — все равно разбудишь. Во время описанного ночного погружения рыбы-ангелы и рыбы-ба­бочки тотчас начинали медленно плавать вокруг фона­рей аквалангистов.

Ночью особенно остро ощущение, что мы проникаем в тайны неизведанного, загадочного мира, который тем­нота делает беззащитным. Беззащитным? Не совсем. Акулы почти не спят. Большинство из них, насколько нам известно, вообще не засыпает. Вот несколько круп­ных хищниц, привлеченных светом, подплывает к нам из тьмы. И никак от них не избавишься. Благодаря чувст­вительным клеткам на поверхности тела (больше всего их на голове) акула лучше аквалангистов приспособле­на к ориентировке в темноте. Это не значит, что акула «видит» ночью. Тут у нее перед нами нет никаких пре­имуществ. Но она наделена другими органами чувств, которых мы лишены, они-то и позволяют ей знать, что происходит кругом ночью. Мы не установили еще точно, как действуют эти органы, хотя и представляем себе ко­личество и род информации, воспринимаемой ими: коле­бания воды, гидростатическое давление, вкус, запах, звук, состав воды. Словом, речь идет об устройстве го­раздо более совершенном, чем наше. Акулы улавлива­ют малейшие изменения в среде. А мы еще порой назы­ваем их «примитивными» животными…

В стороне от рифа уже через десять — двенадцать мет­ров глубина очень сильно возрастает. Там, в голубой пу­чине, ходили крупные рыбы. Вообще, Шаб-Руми были идеальным местом для съемок кинофильмов. Очень про­зрачная вода и обилие всевозможных рыб — скумбрии, губанов, хирургов. 3 июня наши аквалангисты пошли под воду в новом снаряжении. Мы снимали, как они идут веером навстречу косячку скумбрии. Встретились, разошлись — и повернули те и другие, чтобы встре­титься снова. Так повторилось несколько раз, получился не то экзотический ритуальный танец, не то веселая иг­ра. Можно подумать, что море пробуждает общие ин­стинкты у гостей и постоянных обитателей, у людей и рыб. Кадры получились великолепные.

На следующий день, в воскресенье, мы завершили съемки и подняли якорь, чтобы идти в Порт-Судан. Од­нако конфликт между Израилем и Египтом внес поправ­ки в наш график, и 24 июля мы находились еще в ста километрах к северу от Порт-Судана, у рифа Эбингтон.

Эбингтон — кольцевой риф, вздымается к поверхно­сти отвесно с большой глубины. Под водой он напоми­нал шпили высоченного готического собора. По соседст­ву с Эбингтоном нам встретился скрытый под водой риф, который спадал вниз десятиметровыми ступенями и терялся где-то в пучине. Там, в глубине, смутно раз­личались силуэты акул… Ступени были совершенно вер­тикальными, с кустиками черного коралла. Странное чувство испытываешь, когда плывешь над пустотой вдоль конструкции, сооруженной живыми организмами. К тому же начали сказываться признаки «глубинного опьянения», и я решил вовремя прекратить погружение.

Во второй половине дня 3 августа «Калипсо» приш­ла в Массаву. Стояла невыносимая жара — около 50 градусов. Больше всех страдал от нее наш корабельный пес Зум. Он так жалобно скулил, ступая по раскален­ной палубе, что двуногие друзья поминутно брали его на руки…