4 года назад
Нету коментариев

ДЛЯ ПЕРВОЙ остановки на пути к Джибути я выбрал Сейшельские острова. Чтобы дойти до них, надо было пересечь юго-западным курсом обширные просторы Индийского океана с редким судоходством, и я предвкушал интересные встречи с крупными предста­вителями морской фауны. Я знал, что в это время тут можно наблюдать кашалотов, — в поисках корма эти млекопитающие идут определенными маршрутами.

Назначать вахтенных не было необходимости, такие вещи на «Калипсо» решаются сами собой. Всегда на мо­стике кто-нибудь стоит и высматривает фонтаны китов, и я спокойно мог положиться на любопытство и энту­зиазм моих товарищей. Однако вплоть до экватора нам не попался ни один кит. Мы не сдавались, некоторое время даже шли западным курсом, рассчитывая набре­сти на «китовую магистраль». Тщетно… Это нас удиви­ло. Прежде в это время года мы наблюдали здесь мно­жество кашалотов, целыми днями сопровождали нас группы по три-четыре кита,

Зато мы увидели много косаток и дельфинов. Один за другим участники экспедиции втискивались в подвод­ную обсерваторию, чтобы полюбоваться на дельфинов и поснимать их. Эти млекопитающие буквально затевают игру с «Калипсо» — плавают туда и обратно перед но­сом судна, где вода, рассекаемая форштевнем, богаче кислородом. Готов поклясться, что они нас видели и ис­полняли свои трюки не только для собственного удо­вольствия, но и для зрителей.

Восемнадцатого апреля мы пришли в Маэ — столицу Сейшельских островов.

Эти острова высоко поднимаются над водой и своими белыми обрывами напоминают некоторые острова По­линезии — Бора-Бора, Моореа. Но сходство только внешнее, геологически у них нет ничего общего с корал­ловыми и вулканическими островами Тихого океана. Сейшелы — горы, сложенные из красного и коричневого гранита, с прекрасной разнообразной растительностью.

В прошлом Сейшельские острова были важным пунк­том на пути в Индию, теперь они оказались в стороне от главных маршрутов и на них очень редко заходят суда; гражданского воздушного сообщения нет. Архипе­лаг был открыт португальцами, потом перешел к фран­цузам, которые назвали столицу Маэ в честь участника ее основания, французского мореплавателя Маэ де Бур­доннэ. Острова названы в честь французского верховно­го комиссара Моро де Сешеля. В 1810 году, во время наполеоновских войн, архипелаг стал британским вла­дением, но местные жители по-прежнему говорят на французском языке, как ни старались британцы навя­зать им свою речь.

Сейшельский архипелаг вывозит сахарный тростник, кофе, табак, ваниль, черный перец и эссенцию для пар­фюмерного производства. Некогда товары трех конти­нентов — Европы, Африки и Азии — поступали на остро­ва, и великолепный ботанический сад Маэ напоминает об эре расцвета.

Однако в поисках земного рая лучше обратить вни­мание на более удаленные от цивилизации острова Фре­гати и Силуэт. И Праслен — остров сейшельских оре­хов и черных попугаев.

Заход на Сейшелы позволил нам отснять один хоро­ший эпизод. Делуар и Барский запечатлели на кино­пленке земноводную рыбу, известную под именем иль­ного прыгуна. Эта рыба проводит подчас больше време­ни на воздухе, чем под водой. Выходя на сушу, ильный прыгун берет с собой запас воды в жаберных полостях; кроме того, он заглатывает воздух. Лучше всего он себя чувствует па ровной поверхности ила и среди мангровых корней, где «ходит» на грудных плавниках, а когда спе­шит, — совершает причудливые прыжки, вроде лягуш­ки. Это не мешает ильному прыгуну плавать в воде, как плавают все рыбы. Кормится он насекомыми и мелкими моллюсками; на охоте ему очень помогают выпученные глаза, которыми он может смотреть, буквально во все стороны.

Близился сезон муссонов, мы торопились, а потому не могли долго задерживаться на Сейшельских островах. Правда, я знал, что они небогаты коралловыми рифами, зато нет лучшего места для исследования моллюсков, и когда-нибудь мы займемся этим увлекательнейшим предметом.

Сейшелы опираются на могучий, очень древний ко­ралловый цоколь, макушка которого метров на пятьде­сят не доходит до поверхности моря. Образованное ко­раллами плато — удобная среда обитания для моллю­сков — обрывается крутыми уступами и склонами на глубину до трех миль.

Как уже сказано, я хотел продолжить наблюдение кораллов до начала муссонов; тщательно изучив карту вместе с Дюма и Фалько, мы пришли к выводу, что удобнее всего для работы аквалангистов острова Космо­ледо, лежащие к северо-западу от Мадагаскара. Космо­ледо принадлежат Великобритании, административно относятся к Сейшельским островам. И мы решили по­пытать там счастья.

Двадцать четвертого апреля мы бросили якорь к се­веру от изумительного пляжа острова Менэй, с которого задумали начать. Выбрать место для стоянки оказалось не просто. Три раза якорь не доставал дна, а подходить ближе к берегу мне не хотелось — лучше обеспечить се­бе оперативный простор на случай сильного ветра. Ко времени четвертой попытки три звена аквалангистов уже ушло под воду. Я не одобряю таких вещей, хотя знаю, что все наши ребята (исключением в тот раз был Сильнер, немецкий фотограф) умеют остерегаться работаю­щих винтов. Так или иначе, на четвертый раз якорь за­цепился за грунт.

Через полчаса одна из наших лодок вернулась с пя­тью здоровенными рыбинами, пойманными около сосед­него островка. Лучшие части — для нашего стола, остальное будет изрублено на кусочки и преподнесено аквалангистами в виде угощения обитателям здешних вод, чтобы наладить с ними добрые отношения. Так за­ведено у нас на «Калипсо».

Наши подводники работали с утра до вечера. Я не перестаю удивляться тому, как сильно подводная рабо­та зависит от нрава аквалангистов. Правда, результа­ты всегда превосходные, но достигаются они разными способами. Как и многие другие занятия человека, под­водные исследования выявляют скрытые черты его ха­рактера, как бы хорошо вы его ни знали до тех пор.

Нашему давнему подводному товарищу Альберу Фалько, чью атлетическую фигуру легко узнаешь даже под водой, присуща настойчивость в преодолении труд­ностей. Опыта у него предостаточно, и он чутьем угады­вает, как обращаться с тем или иным морским обита­телем. Особенно удается ему работа с акулами, их по­ведение, их реакции он понимает лучше всего. Второй член этого звена Христиан Бонничи. Он моложе Фалько, обладает большей восприимчивостью и гибкостью, на редкость сметлив.

Фалько (мы зовем его Бебер) и Бонничи отлавлива­ли образцы морской фауны с помощью усыпляющего средства «кинальдин». Усыпив рыбу, они помещали ее в плексигласовый сосуд, напоминающий вершу. На этот раз предметом их охоты была рыба-ангел в желтую и синюю полоску. Им посчастливилось добыть великолеп­ный экземпляр длинноносой рыбы-бабочки. Она похо­жа на диск, расписанный синими и золотыми полосами; маленький рот помещается на самом конце удлиненного рыла. Это рыло весьма удобно для поиска крохотных безпозвоночных, которые обитают среди кораллов и со­ставляют главный корм рыбы-бабочки. Названные здесь рыбы отличаются красотой и сравнительной редкостью. Мы отлавливали их для того, чтобы потом отправить са­молетом в Океанографический музей Монако.

Второе звено составляли Мишель Делуар, Бернар Де­лемотт и Ив Омер. Все трое одинаково искусно владе­ют кинокамерой и умеют обращаться с крупными мор­скими животными на любой глубине, в любых ситуаци­ях. Кстати, это они первые придумали подкармливать рыб.

Третье звено — Сильнер и Доминик Сумиан. В дан­ном случае они сразу пошли на глубину около сорока метров, чтобы сделать снимки «а ля Сильнер». Вскоре фотограф показался на поверхности, однако не стал под­ниматься на «Калипсо», видно, хотел еще поработать.

Я воспользовался случаем понаблюдать за ним. Туч­ный коротышка, Сильнер плавает вроде лягушки. Впро­чем, он больше похож на рыбу-ежа, когда она безмятеж­но плавает с убранными шипами, как будто дремлет, а на самом, деле внимательно следит за всем, что дела­ется. На шее Сильнера болталось ожерелье фотографа: камеры, фильтры, экспонометры, линзы, дальномеры… Заметив меня, он улыбнулся, помахал рукой и снова ушел под воду. Сразу видно, что работа поглотила его целиком. Теперь на него хоть акула напади — он не об­ратит на нее внимания, разве что она будет очень сильно докучать. Мы уже знаем: под водой ему лучше не мешать. Малейшее вмешательство — и к поверхности устремится каскад воздушных пузырьков, отражая его возмущение.

Закончив работу и поднявшись на борт, Сильнер рас­кладывает свою аппаратуру по всей палубе «Калипсо», от носа до кормы. Нельзя пройти, не зацепив ногой что-нибудь из его имущества. А когда подходит время сно­ва идти под воду, он кипятится: «Куда вы дели мою ап­паратуру!», «Вы все испортили!», «Этого больше терпеть невозможно». Мы его очень любим, а потому обыскива­ем все судно и несем его снаряжение. Сильнер смущен­но краснеет, звучит общий хохот.

Товарищ Сильнера по звену, Доминик Сумиан, — идеальный партнер. Только он умеет защитить нашего фотографа от акул и прочих опасностей, вызванных пре­небрежением Сильнера ко всему, что не имеет прямого отношения к его работе.

Сумиан (на «Калипсо» его зовут Думе — типичное для его родной Корсики уменьшительное прозвище от Доминика) — на редкость искусный аквалангист. При­рода наделила его незаурядной силой, и смотреть на не­го в воде большое удовольствие. Впрочем, как и боль­шинство членов нашего отряда, Сумиан — добродушный гигант, и мы уже привыкли полагаться на присущее ему хладнокровие, проявляющееся в любых ситуациях. За три года, что он работает с нами, наше уважение к его таланту непрерывно растет. Похоже, что Думе, подобно многим другим молодым людям на «Калипсо», видит в работе с нами смысл своей жизни.

Доминик начинал как один из старших акваланги­стов, потом стал пилотом «ныряющего блюдца». Вскоре ему предстоит еще более ответственная задача — он ста­нет командиром нашей исследовательской подводной лодки СП-300.

Условия для подводной работы у Космоледо оказа­лись не идеальными. Но где найдешь идеальные усло­вия? Мы уже привыкли считать их исключением. Здесь сильные течения нагоняли муть. Однако нас вполне воз­награждало то, что еще никогда мы не видели столько рыб в одном месте.

Окаймляющее берега плато на глубине 12—15 метров буквально кишело тропическими рыбами всех видов, форм и расцветок. На глубине около шести метров три огромных групера вышли из своих гротов, чтобы по­смотреть на нас. Длинноперые губаны, здоровенные ры­бы-попугаи и даже целые реки из рыб — словом, нетро­нутый человеком подводный рай.

Обрыв, вдоль которого мы погружались, был почти вертикальным, и в нем приютилось столько живности, сколько я никогда не видел в Красном море. Всюду по­качивались широкие морские веера. Прямо волшебная страна. Правда, из-за сильного течения я возвращался на «Калипсо» с легкой одышкой.

Подлинное чудо Космоледо заключается в том, что архипелаг еще не осквернен, рыбы, птицы, черепахи не научились даже бояться человека. Долго ли это про­длится?.. Сдается мне, мы, калипсяне, последними заста­ли такую безмятежную картину, скоро ей придет конец. Космоледо ожидает то же, что было со многими други­ми райскими уголками, которых коснулась губительная рука человека. Надо, надо что-то сделать, чтобы охра­нить его. Но кто поручится, что люди этого захотят?

Возможно, я слишком вольно толкую слово «рай». Да, Космоледо — рай, но довольно грозный. Опас­ность — во всяком случае главная — заключена не в акулах. Есть много не столь крупных рыб, которые так же опасны. Например, крылатка Птероис — удивитель­но красивое создание с веерообразными плавниками, ок­рашенными в нежные розовые и голубые оттенки. Од­нако в этих плавниках — не только красота, но и угро­за, потому что шипы на концах лучей ядовиты. Незадач­ливому аквалангисту столкновение с крылаткой грозит потерей сознания, параличом, даже смертью. Еще хуже скоплены: большинство из 118 видов этого семейства оснащено острой ядовитой колючкой на хвостовом плав­нике, и укол этой колючкой нередко смертелен.

Вообще, в мире коралла яд — довольно распростра­ненное оружие, оборонительное и наступательное. Им располагают не только подвижные обитатели этой зоны, но и сами кораллы. Для кишечнополостных, к которым принадлежат кораллы, характерны стрекательные клет­ки — крохотное, но чрезвычайно эффективное оружие. Клетки эти представляют собой миниатюрные капсулы, они лопаются при опасности или просто от возбуждения и выстреливают тонкую нить с шипами, впивающимися в жертву. Примечательно, что почти все прикрепленные организмы коралловых рифов обладают этим оружием, которое служит прежде всего для- добывания пищи, но и для защиты от врага. Яд стрекательных клеток при­чиняет сильную боль и представляет серьезную опас­ность для неосмотрительного аквалангиста. В таких районах наши подводники погружаются только в гидро­костюмах.

Как бы много рыб ни водилось в тропических водах (а в районе Космоледо ее тьма), она не является здесь самым многочисленным из морских организмов. Ее пре­восходят кораллы и связанная с ними стационарная фауна. Поясню, что слово «коралл» я употребляю в обобщенном смысле, подразумевая полипы с наружным скелетом из известкового материала. Строго говоря, «ко­раллом» следует называть только употребляемые для украшений красные кораллы Средиземного моря. Крас­ный коралл принадлежит к особому роду, входящему в подкласс восьмилучевых, а кораллы, о которых мы обыч­но говорим, относятся к шестилучевым. (Другими сло­вами, у красного коралла осевая симметрия определя­ется цифрой восемь, а у остальных «кораллов» — циф­рой шесть.)

Полипы мадрепоровых кораллов сходны с полипами морских анемон, но они живут внутри известкового ске­лета, образованного из их выделений. Мадрепоры — пре­обладающие рифообразующие кораллы в водах, где тем­пература не падает ниже 20° Цельсия; речь идет о зоне между 32° северной и 27° южной широты. Им присуща самая разнообразная окраска: розовая, голубая, жел­тая, зеленая, золотисто-коричневая. А формы и не счесть — ветвистые, шарообразные, и так далее, и тому подобное, в зависимости от условий среды. В более спо­койных водах они образуют хрупкие веточки, а там, где сильный прибой, преобладают более мощные образова­ния. Вариации обусловлены также видовой принадлеж­ностью и глубиной. Сказочное разнообразие кораллов определяется взаимодействием целого ряда факторов.

Относительно малая подвижность водной среды глуб­же десяти метров позволяет кораллам развиваться как на наружной, так и на внутренней стороне рифа, и воз­никают хрупкие и нежные конструкции, которые вне во­ды были бы невозможны. На воздухе они попросту не выдержали бы собственного веса. Но и на больших глу­бинах коралл не может жить. Его существование связа­но с одноклеточными водорослями, с которыми он живет в симбиозе, а им для фотосинтеза нужен свет. Эти водо­росли, поселяющиеся в ткани полипов, называются зоок­сантелла.

Американские исследователи обнаружили в мадрепорах еще один растительный элемент — зеленые нити в порах скелета. Примечательно, что, если сложить упомя­нутые выше водоросли и «зеленые нити», в кораллах растительной протоплазмы в три раза больше, чем жи­вотной…

Необычайное разнообразие мира коралла обуслов­лено тем, что многие другие организмы живут, что назы­вается, бок о бок с коралловыми полипами и участву­ют в образовании рифа. Например, такие, как миллепо­ра и стиластерина, тоже принимающие ветвистые фор­мы и выделяющие вещество для наружного скелета. Ка­кие только представители органического мира ни прида­ют дополнительные оттенки подводным тропическим джунглям! Тут и червь из класса многощетинковых, род­ня земляного червя (которого называют ёршиком, пото­му что он венчается пушистым веером, служащим для ловли крохотных организмов), тут и моллюски, вроде огромной тридакны, тут и всевозможные зеленые и ро­зовые водоросли, как бы цементирующие прикрепленную фауну, тут и заросли ядовитых морских анемон…

Посмотришь на это богатство форм мира, столь да­лекого от нашего собственного, и начинаешь осознавать, что кораллы играют немалую роль в жизни всей нашей планеты, куда большую, чем принято считать. Если на то пошло, кораллы распространены на площади, в двадцать раз превосходящей площадь Европы, в двадцать пять раз — площадь США. Право, мы не можем поз­волить себе пренебречь этим миром!

Вечером, в начале восьмого, я распорядился спустить на воду «ныряющее блюдце». На глубине от двадцати пяти до пятидесяти метров мы при свете прожекторов снимали морские веера и плавающих между ними рыб. От пятидесяти до ста метров вееров уже не было, над песчаным грунтом возвышались кораллы. От ста до ста двадцати пяти метров мы погружались вдоль крутой стенки, здесь коралловые образования были куда мель­че. На глубине ста двадцати пяти метров начинался вер­тикальный обрыв. По краю его что-то шевелилось, как будто темно-красные ожившие заросли. Оказалось, что это морские звезды, точнее — змеехвостки. У них сов­сем маленькое тело, но когда они вытянут свои длин­ные лучи, немудрено спутать их с кустом, имеющим метр-два в поперечнике, тем более, если лучи ветвятся. Один на редкость терпеливый человек насчитал у такой змеехвостки-офиуры больше восьмидесяти тысяч вет­вей!

На глубине ста сорока метров нам встретилась уз­кая полка. Сто шестьдесят метров — многолучевые губ­ки, над которыми беспорядочно мечется стайка крохот­ных ракообразных.

Обрыв кончился на глубине двухсот десяти метров. Дальше лежали груды валунов, простирался песок и ил, испещренный морскими ежами спатангус.

Двести тридцать метров — сильное западное тече­ние. Мы сбросили балласт и пошли к поверхности.

Двадцать пятое и двадцать шестое апреля мы прове­ли у острова Ассампшен.

Прежде чем бросить якорь, я отправил на лодке ре­бят, которые тотчас доложили по радио: «Ю-ю не видно. Зато есть много других груперов. Дно примерно как и прежде».

В восемь утра мы бросили якорь в идеальном для подводных исследований месте, с глубинами от восьми до пятидесяти метров.

Ю-ю — групер, который под именем Улисса пользо­вался таким успехом в моем фильме «Мир тишины». Во время съемок он стал таким приставучим, что нам по­рой приходилось запирать его в акулоубежище — клет­ку для защиты от акул, чтобы он не мешал. А иначе не­пременно влезет в кадр в самую неподходящую мину­ту. На этот раз роль групера отсутствовала в сценарии; тем не менее мы были бы рады возобновить старое зна­комство…

Правда, зато нам удалось наладить дружбу с дру­гой рыбой, пользующейся далеко не лестной славой. Вот как это было. Ив Омер и Доминик Сумиан ушли под воду подкармливать местных обитателей и захватили с собой довольно большой мешок с кусочками мяса. На дне Сумиан примостился на камне; Андре Лабан занял пост в нескольких метрах от него, держа наготове ки­нокамеру.

В несколько минут всю тройку аквалангистов окру­жили рыбы всевозможных размеров. Однако Сумиан и Омер не подозревали, что под камнем поселилась огром­ная мурена, которая тоже вознамерилась принять уча­стие в пиршестве. Лабан увидел сперва ее голову, по­том тело. Ив и Доминик ничего не подозревали до тех самых пор, пока мурена, сделав несколько энергичных движений, не метнулась прямиком к мешку. Здоровен­ное чудовище, бурое, в желтую крапинку… Глаза уст­ремлены на корм, а хвост еще в норе, — ни дать ни взять питон. Словом, явление ничуть не менее грозное, чем акула.

Отплыв от камня, Ив Омер попытался кусками рыбы выманить мурену на откры­тое место, но она тотчас скользнула обратно в свою нору. И снова высунулась… Ив держал на виду соблаз­нительную приманку. Муре­на помешкала, потом нере­шительно выбралась из но­ры целиком. Длинное му­скулистое тело изящно изви­валось в воде, в этой рыби­не было, наверное, около двух метров — великолеп­ное зрелище!

Все замерли. Мурена медленно подплыла к Иву и взяла у пего из рук угоще­ние. Эго было не менее поразительное событие, чем на­ша дружба с Ю-ю. Ив добился полного успеха: он погла­дил мурену по голове и она не испугалась.

Если бы мы могли задержаться еще дня на два-три, мурена несомненно научилась бы узнавать Ива и стала бы ходить за ним, как собака на суше. Мы даже поду­мали, что подружиться с муреной легче, чем с групером.

Мне кажется, сложность приручения той или иной рыбы зависит от нрава данной особи. Рыбы, совсем как люди, бывают нервные, робкие, пугливые. И, как люди, они подчас от страха становятся агрессивными. По моим наблюдениям, чем старше и крупнее особь, тем меньше в ней «дикости». Возможно, потому, что крупная рыба, сознавая свою силу, не так страшится. Скажем, мурена вроде описанной, наверно, чувствует себя непобедимой в своих владениях. Правда, мы не знаем точно макси­мальных размеров, каких достигает мурена или групер. Не знаем даже, применимо ли к таким существам вы­ражение «смерть до старости». В море слишком много «санитаров» — осьминоги, крабы, моллюски, — кото­рые поедают мертвых или умирающих животных.

Мы работали здесь два дня, звено за звеном уходи­ло под воду. Где можно было надежно стать на якорь, «Калипсо» покачивалась на поверхности моря, как проб­ка. Где не было подходящей стоянки, судно ходило по кругу над местом работ. Я заранее составил список, что надо исследовать. В него входили черепахи, груперы, морские огурцы (огромные голотурии), «вулканчики». Однако нам не попалось ни одной черепахи, ни одной го­лотурии. Груперы, обитав­шие на старой квартире Ю-ю, наверно поддавались приручению, но для этого понадобилось бы четыре-пять дней.

Зато нам удалось решить загадку «вулканчиков», ко­торая много лет не давала мне покоя.

Речь идет не о грозных фонтанах огня и дыма, так хорошо вам знакомых по кино. Просто словом «вулканчик», за неимением лучше­го, я назвал явление, впервые виденное мной очень давно.

На некоторых грунтах можно видеть бугорки, из ко­торых время от времени извергаются струйки «дыма», то бишь песка. Виновник извержения — организм, живу­щий внутри бугорка. Это мне было ясно. Но нам еще никогда не удавалось увидеть это животное и, тем бо­лее, изловить его.

В 1955 году на «Калипсо» работал мой хороший друг, американец Луис Мерден, прекрасный фотограф и аква­лангист. Он задумал запечатлеть извержение на пленке, но оказалось, что это не так-то просто: стоило ему наце­лить камеру на один бугорок, как непременно извергал­ся другой. Это повторялось так долго, что уже стало по­хоже на какой-нибудь чаплинский фильм. Тогда я сде­лал Луису знак, что попытаюсь ему помочь. Прицелился указательным пальцем в песчаный бугорок, пробурчал что-то в мундштук — и «вулканчик» выбросил струю песка.

Мерден опешил. Он допытывался от меня, как я это сделал. Я говорил, что знаю секретный способ. Он даже рассердился на меня за то, что я не хочу открыть сек­рет! И не поверил, когда я поклялся, что речь шла о чистейшем совпадении…

И вот теперь я решил во что бы то ни стало решить загадку «вулканчиков». Сначала Фалько и Бонничи за­сняли несколько извержений, потом они впрыснули в один бугорок усыпляющий раствор МС-222 и приступи­ли к раскопкам. И вскоре поднялись на поверхность тор­жествующие, с уловом: маленьким представителем ра­кообразных, окрашенным в песчаный цвет.

Мы сняли это существо крупным планом и помести­ли в аквариум, в котором прежде наблюдали угрей ге­тероконгеров. На наших глазах узник, действуя лапка­ми, как лопатами, принялся сооружать из песка бугорок. Удивительное, необычное зрелище… К сожалению, ночью, во время сильной качки, наш пленник выскользнул из аквариума, и мы не смогли его разыскать.

Фалько и Бонничи целый день раскапывали курганчики, прежде чем отыскали одного «строителя», В филь­ме весь эпизод занимает несколько минут.

Фредерик Дюма помогал Омеру и Сумиану подкарм­ливать рыб района Ассампшена; вместе они разброса­ли несколько фунтов мелконарубленной рыбы и мяса. В итоге наши аквалангисты стали чрезвычайно популяр­ными среди крупных обитателей кораллового рифа. Два здоровенных угря подплыли к Дюма и ели у него из рук; он был очень доволен.

На глубине от семи до пятнадцати метров Мишель Делуар обнаружил целую колонию гетероконгеров. Ему удалось снять превосходные кадры.

Фалько и Бонничи, как обычно, занимались отловом образцов с применением снотворного «кинальдин», рас­считанного как раз на небольших холоднокровных жи­вотных. Улов помещали в шаровидные плексигласовые аквариумы, однако здешние груперы не стали играть в футбол нашими шарами, как это делали участники фильма «Мир без солнца».

Работая к северу от Ассампшена, мы применяли ску­теры, и они превращали наши подводные рейды в сплош­ное удовольствие. Это во многом было похоже на верхо­вую прогулку. Мы спокойно могли осмотреться, наблю­дать все окружающее, примечать, как меняется подвод­ный пейзаж, любоваться разнообразием организмов, ко­торое так выгодно отличает подводный мир от наземно­го. Я обратил внимание на явное преобладание акропор, или «морских вееров», на грунте и на плавающих впе­реди меня сине-желтых рыб-бабочек (щетинозубов), ко­торые замедляли ход, когда я шел медленнее, и ускоря­ли его, когда я прибавлял скорость. Несколько минут я наблюдал большую морскую анемону — расправив все свои щупальца, она искала жертву в окружающей воде. Положил руку на раковину тридакны — она тотчас же с отчетливо слышным щелчком захлопнулась. Любовал­ся морскими червями, столь разительно отличающимися от своих невзрачных наземных собратьев. Особенно бро­саются в глаза уже упомянутые мной спирографы — этакий твердый стебель, увенчанный разноцветным вен­чиком. Я словно очутился в волшебном саду из «Аравий­ских ночей».

Чтобы испытать свое снаряжение в темноте, мы со­вершили у Ассампшена ночное погружение. Оно состоя­лось в три часа. В лучах светильников мы видели мно­го рыб, но попытки поймать их не удались, и мы довольствовались прогулкой над грунтом, на глубине око­ло сорока метров.

Кругом, за пределами освещенной зоны, терялись во тьме коралловые джунгли… Обитатели этих джунглей, застигнутые безжалостным ярким светом, вздрагивали — и тут же замирали, парализованные неожиданным втор­жением. Мы видели рыбу-попугая, дремлющую среди жгучих кораллов…

Странный, чужеродный мир, далекий от нашего ра­зума, дикий мир, бурлящий жизнью, изобилующий кра­сками и формами. Здесь свои законы, свои тайны, отлич­ные от законов и тайн суши.

Когда царит мрак, кораллы особенно активны. Ко­нечно, их активность можно наблюдать и днем, но ког­да стемнеет, щупальца их лихорадочно ищут корм, мил­лионы пастей поглощают миниатюрную добычу. Риф ест, риф переваривает… Он сложен из множества жи­вых, растущих организмов, живет одновременно масшта­бами микромира и Гаргантюа. Трудно вообразить себе все эти миллионы, миллиарды крохотных созданий, эти прикрепленные организмы, замкнутые в собственных на­ружных скелетах, как они, пользуясь стрекательными клетками, шипами, ядами, ловят, убивают и поедают мельчайшую добычу — ракообразных, личинок, планк­тон, даже мелких рыбешек. Да, это подлинный «микро­косм».

Мабрепоры и гиброзои поглощают пищу, чтобы со­оружать башни и стены, среди которых мы идем на на­ших скутерах. Но в мире коралла идет еще один важ­нейший процесс — битва за место в море. Рифовые ор­ганизмы непрерывно теснят и толкают друг друга, усту­пают и снова отвоевывают территорию, миллиметр здесь, миллиметр там в попытке занять все море. Битва, битва, в которой воплощены нужды и сила живой мате­рии, могучей и хрупкой одновременно.

В лучах наших светильников колышатся щупальца кораллов, вспыхивают ореолы вокруг морских вееров и пушистых ветвей мадрепоры. В сумраке вздуваются аль­ционарии, увеличиваясь в объеме втрое, вчетверо, обра­зуя какие-то древовидные вздутия — прозрачные, розо­вые, с отчетливо видимым ртом.

Чем глубже, тем более хрупки прикрепленные фор­мы. На глубине сорока метров рифообразующие кораллы кончаются, дальше идут куда более нежные суще­ства — пальмовые ветви акропоры, листовидные диски коралла фунгия. Один к тот же вид коралла может выглядеть совсем иначе на разных глубинах, при разном течении. Ой может быть ветвистым, вытянутым, шаро­видным… Такая приспособляемость, хотя и прибавляет прелести миру кораллов, осложняет жизнь наблюдателю. Например, известно семь разных вариаций мадрепоры кладокора.

Ночные погружения в царство кораллов дают нам очень много, позволяя по-новому взглянуть на то, что мы наблюдаем днем. В ночных часах есть что-то маги­ческое, подводная жизнь развертывается во всем своем великолепии.

В таких случаях мы мобилизуем все свои ресурсы. Четырнадцать человек одновременно уходят под воду, шесть из них — в наших новейших гидрокостюмах, с вмонтированными в шлемы фонарями. Фалько и Бонничи несут по светильнику мощностью в 1000 ватт. Морис Леандри, держась в сторонке, освещает место съемок двумя прожекторами. Доктор Леенхардт и Рене Ле Боско отвечают за провода и кабели. Раймон Коль и Раймон Аммадио сидят в лодке на поверхности и поддерживают связь с «Калипсо». Робер Жиль занимается режиссурой, Делуар вооружен 9-миллиметровой камерой и 350-ват­тным светильником, Дюма — фотоаппаратом-широко­угольником, Лабан — фотоаппаратом. Впервые в этой экспедиции киногруппа работала на полную мощность, и разработанные нами схемы вполне выдержали испыта­ние.

Двадцать девятого апреля наше судно бросило якорь у острова Пемба, вблизи Занзибара. С восемнадцатого марта мы хромали на одном моторе, скорость не превы­шала шести узлов, и мне хотелось проверить, не могут ли наши аквалангисты сами справиться с ремонтом. Ко­нечно, нового гребного вала не достать до самой Мом­басы, но надо было заранее убедиться, сумеют ли ак­валангисты удалить два куска сломавшегося вала, не вызвав при этом течи. Мы трудились целый день и вы­яснили, что им это не под силу. Однако день этот не был потрачен зря. Трудясь под корпусом, аквалангисты открыли подлинную сокровищницу морской фауны — рогатых рыб, редкий вид морской звезды, вооруженной шипами, которая выглядела так, словно ее вырезали из дерева и окрасили в серый и красный цвета. Они уви­дели также огромных голотурий и ракообразное длиной около пятнадцати сантиметров, зеленого цвета, очень по­хожее на богомола. Мало того, что у этой твари глаза делились на четыре доли — на голове еще были два ложных глаза! Омер доставил необычное создание на борт «Калипсо», и Барский снял его в аквариуме.

В этот же день на нашу долю выпал очередной из бесконечного ряда сюрпризов, которым море не устает поражать своих поклонников, — на нас обрушилось це­лое облако насекомых. Это были громадные, злые чер­ные мухи. Наш врач был поражен. Он в жизни не ви­дел и не слышал ничего подобного.

Пятого мая мы пришли в Момбасу. Близился сезон муссонов, и надо было поскорее уходить в Красное мо­ре. У меня были неприятные воспоминания о том, как ведет себя Индийский океан в это время года… Дваж­ды — в 1954 году и в 1955 году — нас крепко помо­тало, когда мы замешкались у Сейшельских островов. Досталось тогда «Калипсо». А переход до мыса Гвар-дафуй выдался таким тяжелым, что я ничуть не мечтал снова пережить что-либо подобное.

В два дня нам сменили правый вал. Мы воспользо­вались задержкой, чтобы посетить один из кенийских заповедников. А затем подняли якорь и взяли курс на Красное море, радуясь тому, что снова можем разви­вать нормальный ход — десять с половиной узлов. И только теперь, буквально накануне муссонов, мы нако­нец увидели китов. Фалько удалось пометить одного из них, и мы целый день шли за ним, записывая сигналы, которыми кит обменивался со своими сородичами. По­том он освободился от гарпуна, и мы потеряли его.

В той же области нам удалось заснять китовую аку­лу — очень редкую представительницу акул; до тех пор я видел ее только два раза. Китовая акула — самая крупная изо всех рыб, она достигает в длину около двад­цати метров, весит до двадцати тонн. У нее такие же круглые, неподвижные глаза, как у других акул, типич­ный спинной плавник. В книге «Акула — блистательный варвар морей» мой сын Филипп подробно описал эту встречу; я здесь отмечу только, что при всей грозной внешности этого чудовища оно сравнительно миролюбиво, кормится только планктоном, мелкой рыбешкой и кальмарами. Этакая гора мяса, приводимая в движение таинственными, загадочными импульсами… Несмотря на внушительней вид, китовая акула вела себя вполне дру­желюбно, Даже позволила Раймону Колю покататься верхом на ее хвосте.

Как ни интересны были эти встречи, из-за них муссон чуть не накрыл нас. Индийский океан стал свинцовым, серые валы тяжело перекатывались под низко нависши­ми тучами, когда мы вошли в Аденский залив. И увиде­ли еще одно стадо китов.

Но и в заливе погода нам не улыбалась. Зато стоило нам через Баб-эль-Мандебский пролив войти в Красное море, как море кругом снова стало ярко-синим, хотя в небе по-прежнему плыли зловещие желтые тучи. На весь сезон муссонов нам предстояло быть узниками Красного моря. И целый месяц нас здесь терзал хам­син — египетский ветер с песком, который проникает всюду, и ни механизмам, ни человеку нет от него спа­сения.