Сумерки уже сгущались в темноту, угрюмую темноту пасмурного дня, когда путник остановил свою лошадь перед лачугой на опушке леса. Хорошо было найти здесь приют в дождливую ночь. Вода стекала с промокшей соломенной крыши и порванной бумаги окон, развевавшейся на ветру. Все же это было гораздо лучше, чем лежать под деревом на мок­рой земле. К тому же ни он сам, ни его лошадь не могли больше двигаться от усталости. Спешившись, он собирался было позвать кого-нибудь, как вдруг неясная женская фигура появилась в открывшейся двери лачуги и приятный голос, пожелал ему доброго вечера, пригласил его войти в скромный дом. Вежливый тон и культурная речь поразили путешествен­ника, поскольку совершенно не соответствовали обстановке. Но он не показал своего удивления. Просто поклонился, с рав­ной учтивостью выражая благодарность за гостеприимное при­глашение и спрашивая, нет ли где-нибудь поблизости сарая, где он и его лошадь могли бы укрыться на ночь.

— У нас нет сарая, только дом,— тихо сказала женщина. В ее голосе звучало только сожаление, но не стыд за свои слова.

— Может быть Ваша лошадь может укрыться под карни­зом крыши. Вам же, господин, мой супруг, я уверена, будет рад предложить гостеприимство нашего скромного дома. Суп­руг мой — дровосек, он скоро вернется с работы, из леса. Наш дом беден, но он укроет Вас от дождя. На несколько миль вокруг нет никакого другого жилья.

Путешественник охотно принял приглашение. Посреди единственной комнаты был расположен очаг, и женщина, раз­ведя из тлевших углей огонь, принялась готовить гостю чай. Вскоре возвратился с работы ее муж и присоединил свое радушное приглашение к словам супруги. За время ужина и беседы, последовавшей за ним, недоумение гостя еще больше возросло.

Пища была чрезвычайно скудной, глиняная посуда — гру­бой, палочки для еды — из простого дерева. В то же время ужин был сервирован почти с изысканным изяществом; речь супругов была речью образованных и культурных людей.

Беседа затянулась до поздней ночи. Дождь продолжал моросить. Скудный огонь поддерживался хозяйкой очень эко­номно: время от времени она бросала в очаг небольшие сучья, которые брала из кучи в углу комнаты; он не мог спасти от холодной сырости. Огонь, и без того слабый, не мог долго гореть еще и из-за влажности воздуха. Путешественник заме­тил, как женщина взглянула на мужа, поняла его вырази­тельный кивок, вышла и быстро возвратилась, держа в руках крошечное деревце.

Взглянув на это деревце, незнакомец был поражен. Это была карликовая сосна, едва ли больше фута (30,48 см) высо­той, сучковатая и старая. Ее ветви были покрыты мхом, ствол был искривлен — словом, точная копия вековых гигантов леса. Это деревце было из тех, которые могли принадлежать только очень культурным, аристократическим и старым семь­ям Японии. Оно было из тех, что передаются от отца к сыну как фамильная реликвия. Хозяйка, прежде чем гость успел остановить ее, предупредить страшное намерение, бросила деревце в огонь. Пораженный гость обратился к хозяину:

— Я прошу простить мое любопытство. Ваш дом беден, тогда как Ваши манеры и речь — манеры и речь знатных людей. И это дерево: оно может принадлежать только аристо­кратической семье. Вы родились здесь? Кто Вы? Как согла­совать все с Вашим ремеслом? И потом, Вы сожгли Ваше фамильное дерево?

Не замечая жест супруга, приказывающий молчать, ста­рая женщина сказала:

— Вы правы, господин. Мой муж действительно рыцарь-самурай, когда-то он был главой клана. Его брат с помощью предательства отнял у него дворец, имущество и даже на­следное право. И мы бежали… Нам не удалось спасти ничего, кроме карликовых деревцев, которые муж любил более всего, как его дед и отец их любили. Что же касается сосны, она не только произведение искусства, она еще и дерево, а дерево может обогреть гостя в холодную ночь.

— Но ведь существуют Закон, Правосудие, Регент, нако­нец!— воскликнул путешественник.— Неужели они ничего не могут? Знают ли о Вашей истории?

Старый самурай печально вздохнул.

— Закон? Правосудие? Регент? Ах, господин, неужели Вы, путешествуя, не видели как страну губят и разоряют раз­доры между высокопоставленными лицами*? Что им до испол­нения закона, их энергии хватает лишь на устройство своих собственных дел! Регент так высок… Может ли рыцарь, ли­шенный всего, достичь его?

Гость кивал головой с сожалением и согласием. Поскольку ночь была длинной, вольный разговор об их несчастной стра­не, скрывающемся и беспомощном императоре продолжался. И гибли в жарком пламени вначале сосна, затем удивительно похожая на настоящую карликовая вишня и, наконец, самое любимое дерево из всех — слива.

Утром путешественник уехал. Только после его отъезда пожилая чета поняла: они не спросили ни имени, ни звания ночного гостя.

Луна нарождалась и умирала дважды после той ночи, и вдруг однажды пришло известие, что Регент собирает всех рыцарей-самураев в столице Японии — Киото. Пожилая жен­щина убеждала мужа не ходить. Она понимала, что рыцари и брат его будут смеяться над ним, когда он появится в сто­лице в своей оборванной одежде, верхом на костлявой кляче, одолженной у друга, тоже дровосека, без доспехов, без шлема и оруженосца, но под шелковым стягом, который ей удалось спасти во время бегства из дома. Однако старый самурай был непреклонен. Его сеньор призывал его, и он должен был идти.

Как и предсказывала его супруга, в столице среди ярких шелков развевающихся флагов и сверкающих доспехов он чувствовал себя неловко. Он вынужден был выслушивать не­которые замечания рыцарей и их пажей, которые поддержи­вали оскорбительное развлечение своих господ. На третье утро пребывания в Киото он одиноко сидел в углу рыцарского стана, специально отгороженном для старейших рыцарей, и размышлял о том, как было бы хорошо, если бы он послу­шал жену и остался дома. Неожиданно к нему подошел моло­дой конюший, одетый чрезвычайно нарядно: старый рыцарь никогда раньше не видел таких одежд. Юноша поклонился и сказал:

— Господин, мой государь Регент желает видеть Вас у себя.

Старый человек взглянул на посланца испытующе, ожидая очередного трюка или новой недостойной шутки. Но в глазах молодого человека не было насмешки, только некоторое заме­шательство. На возражение старого рыцаря о возможной ошибке молодой человек ответил, что Регент приказал при­вести к нему наиболее бедно экипированного рыцаря и что это, должно быть, он и есть. С внешней учтивостью он прово­дил его в центральную часть лагеря, где был разбит самый яркий, изысканный и блистательный шатер. Перед ним раз­вевался золотой штандарт Регента.

Не смея поднять глаз на божественную персону на помос­те, старый рыцарь смиренно преклонил колена. Но голос при­казал ему подняться, и паж выступил вперед, чтобы помочь ему. Услыхав голос, задыхаясь от волнения, старый рыцарь невольно взглянул прямо в глаза своему таинственному гостю из леса.

Регент, а это был он, печально улыбнулся:

— Да, мой верный друг, это был я, когда путешествовал переодетым по стране, потому что должен был видеть собст­венными глазами подлинную жизнь моего народа. Я наблю­дал множество злоупотреблений и тирании, много бедности, но в то же время я видел много доброты и благородства, в том числе и с Вашей стороны. Приблизьтесь — я возвращаю Вам уважение и почести, которых бесчестный брат лишил Вас. Впредь Вы и все угнетаемые и притесняемые будут находить в моем лице помощь и справедливость.

Он отдал приказание жестом. И пажи вышли вперед, неся одеяние, доспехи и оружие, а также три изумительно совер­шенных деревца — сосну, вишню и сливу.

***

Эта легенда включена в книгу, чтобы подчеркнуть, какую роль играют карликовые деревца в сюжете, и проникнуться пониманием чувства японцев к этим деревцам. Точная дата возникновения легенды неизвестна, но ссылка на Регента, вероятно, правителя Сегуна (титул Сегуна — верховного воена­чальника — установлен в 1185 г. правителем Иоритомо Минамото), подсказывает мысль о том, что легенда сложена в пе­риод правления династии Ходзё, длившегося весь XIII век и первую половину XIV века.