2 years назад
Нету коментариев

До сих пор, описывая ма­териальную культуру, об­щественные отношения и сознание древнейших лю­дей (питекантропа, синан­тропа, неандертальца), мы пользовались только архео­логическими и палеоантропологическими данными, по­тому что никаких иных сведений о ранней и средней поре древнего каменного века наука не знает. Другое дело — поздняя пора древнего каменного века, которая подраз­деляется археологами на три последовательные эпохи: ориньякскую, солютрейскую и мадленскую. Об этой поре, в частности об эпохе ориньяко-солютрейской, имеются живые свидетельства этнографии: еще совсем недавно в одном уединенном уголке земли обитал народ, который можно отнести к ориньяко-солютрейской стадии древ­него каменного века. Мы имеем в виду тасманийцев, коренных жителей острова Тасмания, расположенного в Тихом океане южнее Австралийского материка. По мнению известного советского историка первобытной культуры М. О. Косвена, тасманийцы по общему харак­теру их культуры и общественной организации представ­ляли собой народ, находившийся на ранней стадии фор­мирования родового общества (М. О. Косвен, Очерки истории первобытной культуры, М., 1957, стр. 36—40), т. е. именно той стадии, которую характеризует материальная культура ориньяко-солютрейской эпохи.

Конечно, мы должны оговориться, что эта аналогия носит приблизительный характер. Так, для ориньяко-солютрейской стадии характерно изготовление орудий труда и оружия из кости; у тасманийцев же костяных изделий не было. Это объясняется своеобразием при­роды острова Тасмания, где не водилось крупных жи­вотных, кости которых можно было бы употреблять для изготовления орудий труда и оружия. Но факт ос­тается фактом: из известных науке народов тасманийцы стояли на самой низшей ступени исторического раз­вития.

Тасманийцы оказались жертвами английских коло­низаторов, которые истребили этот народ поголовно. Массовые расстрелы тасманийцев, расстрелы всех ко­ренных жителей острова, без различия пола и возраста, производились по директивам департамента колоний из Лондона. Истребление тасманийцев составляет позор­нейшую страницу истории английской буржуазии, оно ложится несмываемым пятном на совесть колонизато­ров.

Вот официальные данные о сокращении численности тасманийцев по годам:

1803 год — начало колонизации острова англича­нами, тасманийцев насчитывалось 20000 человек.

1824 год — тасманийцев осталось 340 человек(!!!).

1834 год — 111 человек.

1847 год — 48 человек.

1857 год —15 человек.

1869 год — 1 человек.

Последняя тасманийка, по имени Труганина, умерла в 1876 году.

По мере истребления тасманийцев на острове возра­стала численность пришлого населения — английских каторжников и переселенцев.

Жестокость колонизаторов не знала границ. Напри­мер, бывший офицер британской армии некий Эрнст Слэйд, уволенный из армии за аморальное поведение, был назначен надзирателем тасманийской тюрьмы, где прославился особой свирепостью в обращении с плен­ными тасманийцами. Этот палач хвастался тем, что двадцать ударов плетью, нанесенных им тасманийцу, оказывали ничуть не меньшее действие, чем тысяча ударов, сделанных кем бы то ни было. Слэйд изобрел даже специальный кнут из воловьих жил с рукоятью в два фута.

Сохранился журнал Слэйда, в котором имеются та­кие записи:

«Дж. О. (инициалы тасманийца) — за неисполнение службы, 12 плетей (мальчик). Кричал очень сильно.

В. Е. — за симуляцию болезни, 50 плетей. Больше вынести не мог.

Д. Д.— за злостное пренебрежение службой, 50 пле­тей. Заключенный сильно кричал. После 12 ударов на­чалось сильное кровотечение».

В русском журнале «Знание» за 1872 год опублико­вана статья «История гибели тасманийцев», в которой сообщается: «Туземные (тасманийские) женщины не­редко были похищаемы колонистами для удовлетворе­ния сладострастия, а мальчики — для обращения в ра­бов грубых скуаттеров(фермеров)… Карротс, один из беглых каторжников, убил туземца, овладел его женой и, отрубив у мужа одну руку, повесил ее на шею пла­чущей жены, принуждая носить ее. Другой держал ту­земку в своей хижине на цепи, говоря, что хочет сделать ее ручной… Третий, завладевши девушкой, хотел циви­лизовать ее, как он выражался, ежедневно по утрам от­пуская ей сильную дозу ударов толстым бичом, употреб­ляемым для быков, потом привязывал цепью к толстой колоде до своего возвращения домой… Однажды пат­руль из солдат и полицейских служителей, загнавши множество туземцев между двух отвесных скал, семь­десят человек из них убил, а мальчиков, скрывшихся в расщелинах, вытащив, умертвил, разбивая головы их о скалы. Многие снабжали тасманийцев отравленным ромом…»

Естественно, возникает вопрос: чем вызывались по­добные зверства со стороны английских колонизаторов? Может быть, тасманийцы недружелюбно встретили не­прошенных гостей? Нет, дело, конечно, не в этом. Име­ются многочисленные свидетельства авторитетных на­блюдателей о том, что тасманийцы отнеслись к первым европейцам в высшей степени дружелюбно и привет­ливо.

Известный французский ученый ла Биллардье следу­ющим образом описывает свою первую встречу с тас­манийцами: «Один из тасманийцев подарил мне оже­релье, сделанное из маленьких ракушек. Это украшение было единственным имуществом тасманийца, и потому его подарком мы были очень растроганы. Ожерелье тас­маниец носил на голове в виде венка. Однако мы с со­жалением заметили, что четверо юношей неотступно следят за нами. Один из них, самый здоровый, вскоре ушел в лес и тотчас вернулся к нам, держа в руках два длинных копья…» Но тревога ла Биллардье и его спут­ников оказалась напрасной: вооруженный юноша зна­ками дал понять, что его не следует опасаться: его «грозное» оружие будет использовано для защиты ев­ропейцев. Далее ла Биллардье описывает движение его группы по лесным дебрям в сопровождении тасманий­цев; последние всячески старались облегчить путь белых гостей, расчищая им дорогу от нагромождений сухих ветвей и валежника.

Последний тасманиец...

Последний тасманиец…

Франсуа Перон, который также был одним из пер­вых европейцев, посетивших Тасманию, отзывается о тасманийцах как о людях доверчивых, доброжелатель­ных, приветливых. Свидетельств подобного рода весьма много.

Почему же все-таки английские колонизаторы истре­били тасманийцев?

Дело в том, что появившиеся на острове в начале XIX века английские поселенцы стали обращать тасма­нийцев в рабов, в рабочий скот. Но тасманийцы были свободными людьми, они никогда не знали рабства, эксплуатация человека человеком была им неведома и представлялась чудовищной и недопустимой. И тасма­нийцы восстали против колонизаторов. Никакие пытки и тюрьмы, виселицы и расстрелы не могли сломить тас­манийцев. Они предпочли смерть рабству и были ист­реблены все до единого.

Прогрессивные люди Англии считали и считают ист­ребление тасманийцев позорнейшим преступлением, ко­торое лежит на совести правящих эксплуататорских классов английского общества.

Видный английский историк первобытной культуры сэр Бальфур на одном научном собрании заявил по поводу тасманийской трагедии так: «Уничтожение этой интересной расы — одно из величайших пятен на гербо­вом щите нашей колониальной империи».

Английский писатель Герберт Уэллс в романе «Война миров» писал: «Жители Тасмании были уничто­жены до последнего человека за пятьдесят лет истреби­тельной войны, затеянной иммигрантами из Европы».

Весь тасманийский народ подразделялся на двадцать племен, каждое из которых в свою очередь состояло из нескольких родов численностью от тридцати до пятидесяти человек. Время от времени в поисках пищи — дичи, грибов, корений, ягод, съедобных трав и т. п. — племя меняло свое местопребывание.

Материальная культура тасманийцев характери­зуется следующими особенностями.

Основными орудиями труда тасманийцев являлись каменные инструменты типа ручных рубил, которые были созданы человеком на заре истории и употребля­лись еще питекантропом и синантропом. Эти грубые камни с острыми краями применялись тасманийцами для обработки деревянных орудий труда, а также для лазания по деревьям; с помощью рубил на стволах де­ревьев делались зарубки, и затем по этим зарубкам, на­кидывая на них веревку или сыромятный ремень, чело­век быстро взбирался на дерево.

В качестве скоблящих и режущих инструментов при­менялись также обломки раковин.

Тасманийцы весьма искусно изготовляли сумки и корзины из травы и волоса; эти сумки и корзины упо­треблялись в качестве посуды для хранения и переноски воды. Гончарного искусства тасманийцы еще не знали.

Особо нужно отметить громадное значение огня в производственной деятельности и в быту тасманийцев. Огонь широко применялся ими для массовых облав на кенгуру; поджигая сухую траву в местах скопления зверя, тасманийцы принуждали кенгуру бежать к опре­деленному, заранее намеченному охотниками пункту, не охваченному огнем, где в засаде животных подстере­гали охотники с копьями и дубинами. Охота производи­лась на кенгуру, валлаби (Валлаби — мелкое сумчатое животное типа кенгуру), опоссума (Опоссум — сумчатое животное величиной с обычную кошку), эму.

Домашних животных тасманийцы не знали.

Кроме охоты, большое значение имело собиратель­ство; собирали коренья, плоды и молодые побеги расте­ний, яйца птиц, ящериц, гусениц и личинок насекомых, грибы, наконец, в пищу тасманийцев входили раки, крабы, устрицы, улитки. Рыбу тасманийцы не ловили и в пищу ее не употребляли.

Привычное представление, согласно которому в пер­вобытном обществе охотой занимаются мужчины, а собирательством — жен­щины, не подтверждается практикой тасманийцев; так, в облавных охотах на кенгуру тасманийки участвовали наравне с мужчинами, выполняя обязанности загонщиков. Что же касается охоты на тюленей и опоссума, то этот вид деятельности составлял по преимуще­ству область женского труда. Вообще наблюда­тели единодушно отмеча­ют трудолюбие тасма­ниек и то, что именно на них лежали основные тя­готы труда.

Орудие труда и оружие тасманийцев...

Орудие труда и оружие тасманийцев…

Тасманийцы не име­ли постоянных жилищ, на временных стоянках они устраивали легкие шала­ши из ветвей и древесной коры. Большую часть года тасманийцы ходили обнаженными, а в холод но­сили накидки из шкур кенгуру. По сообщениям некоторых наблюдателей, шкуры кенгуру были обще­ственной собственностью, собственностью рода.

Для характеристики сознания тасманийцев самым надежным и достоверным свидетельством является их язык.

Известны четырнадцать словарей тасманийского языка, составленные различными авторами. Наиболь­шую ценность, само собой разумеется, представляют сло­вари, составленные людьми, непосредственно общавши­мися с тасманийцами и записавшими их живую речь, так сказать, с натуры. Большую роль играет и то обсто­ятельство, в какое время был записан тасманийский язык — тогда ли, когда тасманийцев еще не коснулось влияние европейцев, или после этого. Если руководст­воваться приведенными соображениями, то наиболее достоверными следует признать словари Кука, Перона, Мак-Гери, ла Биллардье и Скотта, поскольку названные наблюдатели в течение более или менее длительного времени непосредственно общались с тасманийцами и записали живую тасманийскую речь так, как они ее слышали от самих тасманийцев, а не из вторых и третьих рук. Напротив, словари Миллигана и Валькера, как составленные ими преимущественно по записям других лиц, в большинстве случаев оставшихся неизвестными, не могут быть признаны достоверными. Словари Мил­лигана и Валькера изобилуют понятиями, которых тас­манийцы до общения с европейцами не знали и не могли знать, такими, например, как «король», «начальник», «дверь», «корова», «ружье», «порох», «корабль» и т. д. и т. п. О каком порохе или короле могли знать тасма­нийцы до прихода на остров европейцев? Ведь тасма­нийцы не только не знали огнестрельного оружия, но не умели делать даже луков и стрел. О короле тасманийцы также не имели понятия, ибо у них не было не только королей, но и родовых вождей и вообще они не знали никакой административной власти.

Первое, что бросается в глаза при изучении тасма­нийского языка,— это бедность его словарного состава. Достаточно сказать, что тасманийский язык состоял всего из нескольких сот слов — от пятисот до шестисот у различных племен. Для сравнения отметим, что сло­вари современных культурных народов (русского, ки­тайского, английского, французского, немецкого и др.) состоят из нескольких десятков тысяч слов.

С точки зрения полноты и достоверности наиболее удовлетворительным является сводный англо-тасманий­ский словарь, составленный Генри Линг-Ротом на осно­вании словарей Дове, Джорнингсона, Кука, Перона, ла Биллардье, Мак-Гери, Робертса и Скотта. Этот сло­варь составлен таким образом, что против каждого тас­манийского слова указан соответствующий автор, за­писавший данное слово из уст тасманийцев. Сводный словарь Линг-Рота содержит четыреста шестьдесят пять английских слов и словосочетаний, которым более или менее точно соответствуют слова тасманийской речи.

Но, оказывается, нельзя считать, что разговорный язык тасманийцев исчерпывался несколькими сотнями слов, записанных составителями словарей. Живая тас­манийская речь охватывала гораздо более широкий круг представлений, чем можно было бы предполагать, судя по словарному составу языка. Наблюдатели единодушно подчеркивают большое значение мимики, жеста и то­нальности в живой тасманийской речи; жест, мимика и тональность, сопровождавшие слово в речи, ставили произносимое слово в связь с обстоятельствами времени и места, расширяли и углубляли его понятийное зна­чение.

К сожалению, авторы, подчеркивающие данное об­стоятельство, не описывают тасманийской мимики и жестов.

Тасманийская корзина...

Тасманийская корзина…

Что касается звуковых особенностей тасманийской речи, то большинство наблюдателей сходится на том, что это был музыкальный, выразительный и приятный на слух язык.

Нас, конечно, прежде всего интересует содержание тасманийского языка. Здесь сразу же бросается в глаза, что в этом до убожества бедном по словарному составу языке некоторым, и притом родственным, понятиям уде­лено по нескольку слов. Это относится в первую очередь к тем животным и растениям, значение которых в быту тасманийцев было особенно велико. Например, кенгуру, которое являлось одним из основных объектов охоты и потому, очевидно, привлекало особое внимание тасма­нийцев, пристально изучавших жизнь и повадки этого животного, посвящено четыре совершенно особых слова:

кенгуру убегающее — лина,

кенгуру, подымающее шум,— рина,

кенгуру с детенышем в сумке — кайджринана,

шкура кенгуру — бэйра.

Несколько слов посвящено воде; состояния и свой­ства воды выражены особыми словами:

вода свежая — лэина,

вода холодная — лэйтинна,

вода теплая — лэйна пиуниа,

вода соленая — лэйа нэйтиа.

В собирательском хозяйстве тасманийцев значитель­ная роль принадлежала промыслу мелких морских и речных животных — крабов, раков, устриц. Соответст­венно этому в тасманийском языке имеются слова с раз­личными корнями, обозначающими указанные понятия.

Трудовая деятельность и орудия труда тасманийцев представлены в их словаре весьма бедно, что вполне отвечает низкому уровню их общественного производ­ства. Таких общих понятий, как «труд» или «работа», тасманийцы не знали.

Мы уже говорили, что тасманийцы подразделялись на двадцать племен, причем каждое из них обитало в определенном районе острова, считая данный район как бы своей «кормовой областью». Нарушение границ оби­тания племени считалось преступлением. Разобщенность племен зашла настолько далеко, что у каждого племени выработался свой диалект; наблюдатели свидетельст­вуют, что известны случаи, когда тасманийцы разных племен при встречах лишь с трудом могли понимать друг друга. Тем не менее некоторые слова на всех пле­менных диалектах звучали одинаково или почти одина­ково. Такими общими для всех тасманийских племен словами являлись:

копье — пина, пиринна,

факел — пурина,

солнце — пьюджаннибрэйна,

звезда — тихбрэйна, тиджура.

По-видимому, эти слова сформировались в тасманий­ском языке в глубокой древности, еще до того времени, когда произошло языковое разобщение племен.

В особенности много слов в тасманийском языке по­священо человеку — характеристике его тела, возраста, характера.

Соответствующие обозначения имели внешние ор­ганы и части человеческого тела — голова, руки, ноги, уши, глаза, живот, рот, зубы, язык, ногти, волосы, а также некоторые, но далеко не все, естественные функ­ции человеческого организма. Что же касается внутрен­них органов человеческого тела, то из них только сердце (ритина) обозначается специальным словом; оно приво­дится в словаре Гоймарди, но другими авторами не под­тверждается.

Общественные и родственные отношения тасманий­цев представлены следующими словами:

вожак, старшой — банджэйна,

отец — нунэйльмина,

мать — ньяджмина,

брат маленький — найта мина,

брат взрослый — паджейна,

сестра — наунтарина,

ребенок — паджита,

девочка — дибирэйна,

муж — паджейн нина,

жена — пайя лэнани,

сын — мэлинджина,

дочь — ньянтимина,

бабушка — айимина, уимина.

Понятия «дедушка», «дядя» и «тетя» в тасманийском языке отсутствовали. Дети тасманийцев называли отцом любого взрослого мужчину своего рода. Имеются сви­детельства, что воспитанием молодого поколения тас­манийцев с одинаковым старанием и терпением занима­лись все взрослые мужчины, считая всех детей своего рода своими кровными детьми. Наличие в тасманий­ском языке понятия «бабушка» и отсутствие понятия «дедушка» свидетельствует о том, что родственные связи у тасманийцев были более устойчивыми по женской, материнской линии и менее устойчивыми по линии муж­ской. Это вполне понятно, ведь брачные связи тасма­нийцев носили групповой характер, когда мужчины и женщины одного возрастного класса считались состоя­щими в браке; при этом, разумеется, действительный отец ребенка всегда оставался неизвестным.

Многие явления действительности и в особенности кровнородственные связи в языке тасманийцев пред­ставлены самостоятельными понятиями; многообразие этих понятий находится в точном соответствии со значи­мостью тех или иных явлений в жизни тасманийцев. Зато многие явления окружающего мира, непосредст­венно не затрагивающие практических интересов тасма­нийцев, не имеют обозначений или определений в их языке. Так, например, звезды на тасманийском языке не имеют собственных имен; тасманийцами различались лишь понятия «звезда большая» («марданна») и «звезда маленькая» («мурдин»).

При изучении тасманийского языка бросается в глаза замечательное обстоятельство: в нем совершенно отсут­ствуют слова, которые можно было бы отнести к ми­стике, религии, верованиям в «загробную жизнь», «ду­хов», «душу» и т. п. Тасманийский язык не знает таких слов, как «бог», «дух», «душа», «святой», «грешник», «ад», «рай», «загробная жизнь», «ангел», «черт» и т. п.

В подтверждение этого приведем следующий факт. Когда большинство тасманийцев было уже истреблено, оставшиеся в живых — всего триста сорок человек — были вывезены с родной земли на небольшой остров Флин­дерса и поселены в специально построенных для них бараках. Здесь последние представители несчастного народа вымирали от голода и болезней. Но лицемерие цивилизованных палачей беспредельно: колониальные власти решили позаботиться о «духовном воспитании» тасманийцев. С этой целью английский священник, по фа­милии Уилкинсон, стал переводить на тасманийский язык главы из «Книги бытия» Библии, где рассказывается о «сотворении мира» и о «прародителях» рода чело­веческого. Уилкинсон получил в свое распоряжение сло­вари тасманийского языка по всем племенным диалек­там и в том числе словари из жандармского управ­ления, которыми пользовались полицейские чиновники, когда допрашивали арестованных тасманийцев. Надо думать, что подобные полицейские словари составля­лись весьма тщательно, со всеми подробностями. И не­смотря на это, Уилкинсон оказался в весьма затрудни­тельном положении: он не нашел в тасманийском языке таких слов, которые хотя бы отдаленно могли быть со­отнесены с понятиями «дух», «бог» и «сотворение мира». Из этого затруднения священник Уилкинсон «вышел» следующим образом: слова «дух», «бог», «дух божий» и «сотворение мира» он оставил так, как они звучат по-английски; перевести их на тасманийский язык он не имел никакой возможности.

Вообще необходимо отметить, что в тасманийском языке не было слов для выражения таких общих (аб­страктных) понятий, как «твердость», «теплота», «хо­лод», «длина», «ширина», «округлость» и т. п. Чтобы сказать «твердый», тасманийцы говорили «как камень», вместо «высокий» они говорили «длинноногий» и т. д. При этом к словам они обычно прибавляли жесты, под­тверждая знаком то, что хотели выразить звуками.

Некоторые буржуазные ученые (Леви-Брюль и др.) на основании этих и других особенностей языка отсталых народов сделали вывод, что первобытные люди вообще обладали каким-то особым строем мышления, совер­шенно непохожим на строй мышления цивилизованных народов и в особенности европейских народов. Они на­звали это первобытное мышление пралогическим, т. е. нелогичным, неразумным. Этот взгляд на мышление первобытного человека совершенно неправилен и выра­жает собой не что иное, как высокомерие расистов, счи­тающих, что подлинно разумными и действительно раз­умными являются лишь цивилизованные народы, а на­роды, отставшие в своем общественном развитии,— это скотоподобные дикари.

Изучением истории языков всех без исключения ев­ропейских народов доказано, что в более или менее от­даленном прошлом у всех народов не было общих по­нятий и что они формировались из простых представ­лений. Соответствующие примеры можно привести из языков греческого и латинского. Так, греческое слово «идеа» (идея) означает буквально физическую види­мость предмета, латинское «сапиенс» (разум) — вкус тела, все то, что действует на нёбо. По-гречески «эй­дос» — вид, физическая форма; от этого же слова про­изошло «эйдолон» — образ, призрак, идея; «фанта­зиа» — вид, внешняя форма и вместе с тем образ, идея; слово «сафес» означает ясный, очевидный, а слово «со­фиа» — знание, мудрость и т. д.

Строй мышления тасманийцев ничем не отличался от строя мышления европейцев; доказательством может служить тот факт, что тасманийцы без особых затруд­нений изучили и усвоили английский язык, овладели грамотой и читали английскую газету, которая издава­лась специально для них. Английскому исследователю Клайву Торнбуллю удалось разыскать проспект (про­грамму) этой газеты, которая издавалась колониальной администрацией для тасманийцев; к этому времени их осталось немногим более трехсот человек. Газета называ­лась «Туземная хроника», ее задача, как об этом говори­лось в проспекте, состояла в том, чтобы «распространять христианство, цивилизацию и грамотность среди тузем­ных обитателей острова Флиндерса».

Последние тасманийцы были обращены в христиан­ство; им при крещении были даны английские имена: Томми, Адольф, Петер, Вальтер, Артур и т. п.; тасма­нийки носили даже такие «имена», как «принцесса Клара», «королева Елена», «принцесса Лолла» и т. п. Нет ничего удивительного в том, что христианизирован­ные насильственным образом тасманийцы усвоили не­которые религиозно-мистические понятия, внушенные им европейскими священниками. Торнбулль приводит в своей книге протокол экзаменов по «закону божию», проводившихся в тасманийской школе на островеФлин­дерса. Например, на вопрос экзаменатора «кто нахо­дится на небесах?» тасманиец, по имени Нептун, без запинки отвечал: «Бог, ангелы, хорошие люди и Иисус Христос…» Таким образом, тасманийцы с их «пралоги­ческим» мышлением сравнительно легко усвоили не только европейский язык, но и религиозные понятия европейцев. Однако данные тасманийского языка, как уже говорилось, свидетельствуют о том, что до прихода европейцев тасманийцы были безрелигиозными людьми, в их сознании отсутствовали какие бы то ни было пред­ставления о сверхъестественном.Безрелигиозность тас­манийцев объясняется не особым свойством их мышле­ния, не тем, что их мышление было якобы животным, а не человеческим. Язык и мышление тасманийцев под­тверждают, что религиозные понятия и представления отнюдь не являются извечными и «богооткровенными», что они возникают в сознании людей на определенной исторической ступени, а не внушаются «свыше». Чело­веческий род появился на земле без какой бы то ни было религии, сами люди создали своих богов по своему образу и подобию. На том уровне общественного раз­вития, на котором находились тасманийцы (они жили в эпоху формирования материнского рода), различные превратные представления о жизни, о природе, о труде, об отношениях между людьми еще не приняли религи­озной, мистической формы.

Итак, религии тасманийцы не знали.

Но если они были безрелигиозными людьми, то в чем же состояла их духовная жизнь? Были ли им знакомы искусство, мораль, знание? Или человек без религии подобен животному, безнравствен, лишен высоких духовных интересов? Именно это утверждают церков­ники.

Рассмотрим последовательно факты, касающиеся ду­ховной и нравственной жизни тасманийцев, их искус­ства и знаний.

Начнем с нравственности тасманийцев. Выше уже говорилось, что, по единодушному мнению всех объек­тивных наблюдателей, тасманийцы отличались в высшей степени доброжелательным и благородным характером. В этом отношении они отнюдь не представляют исклю­чения среди народов первобытнообщинного образа жизни. Напротив, даже те буржуазные ученые, кото­рые смотрят на цветные народы свысока и считают их пригодными лишь для черной, подневольной работы на рудниках да на плантациях, вынуждены признать, что в нравственном отношении так называемые дикари часто оказываются выше, чем многие цивилизованные евро­пейцы. В качестве иллюстрации сошлемся на извест­ного английского ученого — историка первобытной куль­туры Эдуарда Тэйлора, который собрал большой мате­риал о состоянии нравственности у первобытных наро­дов. «На Вест-Индских островах,— писал Тэйлор,— где впервые высадился Колумб, жили племена, которых счи­тали самыми мягкими и доброжелательными во всем человечестве. Путешественник Шомбургк, хорошо знав­ший домашнюю жизнь воинственных караибов, рисует картину их нравов, когда они не были еще испорчены пороками белых людей; он видел среди них мир и ве­селье и простую семейную привязанность, неподдельную дружбу и признательность, не терявшие своей искрен­ности от того, что они не выражались громкими сло­вами; цивилизованному миру,— говорит он,— не приходится учить их нравственности. На другом полуша­рии,— продолжает Тэйлор,— голландский исследователь Копс дает весьма сходное с предыдущим описание па­пуасов в Дори; он говорит об их кротости, их наклон­ности к правде и справедливости, об их твердых нрав­ственных правилах… они не запирают домов, так как воровство у них считается тяжким преступлением и встречается весьма редко» (Э. Тэйлор, Антропология, М.— П., 1924, стр. 296).

Первыми европейскими поселенцами на Тасмании были уголовные преступники — бандиты, воры, убийцы, отбывшие длительные сроки тюремного заключения в Англии и вывезенные в пожизненную ссылку на этот уединенный остров. Прибывшие на остров бандиты и насильники попытались склонить тасманиек к прости­туции. Однако тасманийки обладали весьма устойчи­выми понятиями о женской чести и верности, склонить их к разврату было невозможно. Между тем никаких религиозных установлений и заповедей, касающихся семейной жизни и семейной нравственности, тасманийцы не знали, как не знали они религии вообще.

Другой пример. Наблюдатели единодушно свидетель­ствуют, что до прихода колонизаторов у тасманийцев не было никакой администрации, не было даже вождей. В тех случаях, когда это было необходимо (массовые облавные охоты на кенгуру и пр.), наиболее сильный, смелый и сметливый мужчина становился главой и ор­ганизатором соответствующих коллективных операций. После выполнения задачи этот временный вождь воз­вращался к своим обычным занятиям. Впоследствии, когда английские колонизаторы начали планомерное и систематическое истребление тасманийцев, последние, убедившись, что им угрожает гибель, все как один вы­ступили на борьбу против насильников и убийц. Была забыта племенная рознь, племена объединились, во главе легких, подвижных отрядов встали наиболее от­важные и опытные воины. Вооруженные деревянными дубинками, копьями и камнями, повстанцы нападали на английских солдат и поселенцев, сжигая их дома, уби­вая и угоняя их скот. В течение семи лет — с 1818 по 1825 год — тасманийские отряды совершили сто двад­цать одну наступательную операцию.

По свидетельствам самих англичан, в тех случаях, когда тасманийцы оказывались победителями, они не позволяли себе никаких насилий и надругательств над бе­лыми женщинами. Рассказывают, например, такой случай. Отряд повстанцев окружил дом, в котором оказалась только одна англичанка, муж ее сбежал от повстанцев. В то время как решался вопрос, убивать пленную или не убивать, один пожилой тасманийский воин заметил, что женщина накануне родов, и этого было вполне доста­точно, чтобы дикари удалились, не причинив белой жен­щине никакого вреда. Автор обзора, в котором описан приведенный факт, восклицает: «…этот факт сделал бы честь всякой нации, гораздо более цивилизованной!»

По нашему мнению, в описанном эпизоде раскрыто нравственное отношение тасманийцев к женщине: этот народ жил на стадии формирования материнского рода, в котором женщине принадлежит ведущая роль. С точки зрения тасманийца, убивать беременную женщину нель­зя, это безнравственно и преступно, ибо она — мать, от ее жизни зависит жизнь нового поколения.

Нравственные нормы и понятия тасманийцев скла­дывались в течение многих тысячелетий. Нравственность тасманийцев являлась выражением тех реальных усло­вий общественного быта, которые воспитывают в чело­веке чувство внутреннего долга перед коллективом, спо­собность пойти на любую жертву ради общего дела, чувства доверия и привязанности к соплеменникам. Для человека, живущего при общинно-родовом строе, нет наказания более тяжкого, чем изгнание из рода: подоб­ное наказание равносильно смерти.

О высоких нравственных качествах человека первобытно-коммунистической формации Ф. Энгельс говорил так: «А каких мужчин и женщин порождает такое обще­ство, показывает восхищение всех белых, соприкасав­шихся с неиспорченными индейцами, чувством собствен­ного достоинства, прямодушием, силой характера и храбростью этих варваров» (Ф. Энгельс, Происхождение семьи, частной собственности и го­сударства, стр. 99).

Для воспитания у подрастающего поколения соответ­ствующих волевых и нравственных качеств у первобыт­ных народов существует своя педагогическая система.

По достижении юношеского возраста все молодые люди племени на более или менее продолжительный срок подвергаются строжайшей изоляции от женщин и детей и поступают под особый надзор мужчин и стари­ков. Юношей уводят на несколько недель или даже ме­сяцев в какую-нибудь глухую и удаленную местность. Там их учат владеть оружием в бою и на охоте, воспи­тывают выносливость и безоговорочное повиновение старшим, сообщают обычаи племени и правила пове­дения.

Вот что рассказывает о таком воспитании известный ученый Поль Лафарг, занимавшийся первобытной культурой: «у базутов и бечуанов (южноафриканские племена.— В. 3.) обряд обрезания совершается в возра­сте от 13 до 14 лет. Он превращает детей в мужей. Этот обряд, который совершается лишь раз в 5—6 лет, имеет такое важное значение, что бечуаны ведут по нему свое летоисчисление, как древние греки по Олимпиадам. Мо­лодые люди, которых таким способом «делают мужами», как бы замышляют бунт, как только они узнают, что наступило время для совершения обряда, и убегают в леса; воины преследуют их в полном вооружении и при шумных плясках приводят инсургентов, что служит сигналом для начала празднества. На следующий день строят хижины, так называемые «мапато» (тайна, тай­ник), в которых молодые люди после обрезания, под ру­ководством особых наставников, проводят от 6 до 8 ме­сяцев, обучаясь употреблению оружия и метанию копий, здесь же они научаются владеть дубиной и отра­жать удары четырехгранным щитом. Они закаляют свое тело, приучаясь переносить голод, боль и усталость. Словом, они здесь учатся искусству быть мужем и вои­ном. Их подвергают продолжительному посту, много­численным и безжалостным бичеваниям, и в то время, когда прутья со свистом опускаются и въедаются в их голые тела, менторы поучают их: «Крепитесь! Будьте мужами! Избегайте воровства и прелюбодеяния! Почи­тайте отца и мать! Слушайтесь своих предводителей!» Наставник имеет право убить каждого молодого чело­века, который делает попытку уклониться от этого ужас­ного воспитания, кончающегося гибелью слабых. Жен­щинам строжайше воспрещено подходить на близкое расстояние к «мапато», но каждый мужчина имеет право войти в хижины и к ударам и поучениям настав­ников присоединить и свои» (П. Лафарг, Очерки по истории культуры, М,—Л., 1926, стр. 170).

Бечуанская система воспитания подрастающего по­коления типична для первобытного общества. Жесто­кость, с которой пресекались всякие эгоистические устремления при первобытнообщинном строе, способная вызывать у нас чувство негодования, была тем не ме­нее объективно необходима и неизбежна: первобытная община могла существовать лишь при условии строжай­шего соблюдения ее членами интересов общины как целого.

Относительно воспитания подрастающего поколения у тасманийцев известно следующее. По сообщениям евро­пейских наблюдателей (Дэвис, ла Биллардье и др.), тасманийских подростков-мальчиков часто можно было видеть за практическими занятиями по метанию малень­ких копий в цель, что происходило обычно под руковод­ством взрослых мужчин. Ла Биллардье отмечает по­слушность и дисциплинированность малышей и их неж­ную привязанность к взрослым; он отмечает также любовное отношение взрослых тасманийцев к детям. Бонвик свидетельствует, что в деле воспитания главное внимание уделялось мальчикам. Те же авторы утверж­дают, что у тасманийцев существовали правила, или обычаи, посвящения юношей в мужчины, подобные тем, какие были описаны выше у бечуанов. К сожалению, в подробностях эти обычаи неизвестны. Известно лишь, что по достижении половой зрелости тасманийский юно­ша подвергался ряду испытаний и как охотник и как воин. После окончания испытаний мужчины старшего поколения делали на плечах, бедрах и груди посвя­щенного специальные надрезы, и, когда раны заживали, у молодого мужчины образовывались на указанных местах тела симметрично расположенные шрамы. Воз­можно, что эти шрамы (их количество, форма и порядок расположения) были не только свидетельством зрелости и перехода юноши в группу взрослых мужчин, но и ука­зывали на принадлежность к определенному племени.

Все наблюдатели единодушно подчеркивают, что ос­новные заботы по воспитанию подрастающего поколения в период младенчества, отрочества, подросткового возраста лежали на женщинах. Что же касается самих тасманиек, то их верность материнскому долгу, их скромность и трудолюбие засвидетельствованы множе­ством авторов.

Значительный интерес для характеристики духовной жизни тасманийцев представляют данные об их отно­шении к искусству. По свидетельству Ф. Перона, тасма­нийцы любили хоровое пение и были очень восприим­чивы к европейской музыке. Однажды Перон и его спут­ники стали хором распевать перед тасманийцами «Мар­сельезу»; те вначале были несколько встревожены и удивлены бравурной мелодией, но через несколько мгно­вений удивление слушателей сменилось напряженным вниманием; тасманийцы прервали еду. Заключительные такты французского национального гимна вызвали вос­хищение тасманийцев; возгласы бурного одобрения не оставляли никакого сомнения в том, что им очень понра­вилась «Марсельеза». Один из них — юноша — свой вос­торг выразил тем, что обеими руками схватился за свою голову и, раскачиваясь всем телом в такт мелодии, стал напевать заключительные ноты французского националь­ного гимна.

«После этой сильной и воинственной музыки,— сооб­щает далее Перон,— мы пели некоторые из наших ма­леньких нежных и веселых песенок; тасманийцы прояв­ляли полное понимание истинного духа и смысла этих песенок, однако воспроизвести их тасманийцам не уда­лось».

Подобную же историю рассказывает другой евро­пеец, общавшийся с тасманийцами,— англичанин Бил­лифайн. Однажды, по его словам, один из европейцев начал исполнять веселые песенки перед тасманийками; женщины слушали его с огромным вниманием. Когда певец кончил,тасманийки принялись воспроизводить европейские песенки в очень приятной и оригинальной манере.

С другой стороны, ла Биллардье утверждает, что игра на скрипке не нравилась тасманийцам.

Восприимчивость тасманийцев к европейской музыке объясняется тем, что у них было довольно высоко раз­вито свое песенное творчество. По свидетельствам мно­гочисленных очевидцев, песенные мелодии тасманийцев отличались меланхоличностью, минорностью.

Довольно часто, в периоды полнолуния, тасманийцы устраивали шумные ночные игрища, так называемые корробори. Тасманийские корробори заключались в пес­нях и плясках под музыку. Оркестр состоял из бара­бана, сделанного из шкуры кенгуру, и нескольких дере­вянных трещоток. Время от времени музыканты с осо­бым ожесточением начинали бить в барабан и стучать палками, что сразу же вносило оживление в ряды тан­цоров и хористов.

Английский священник Ли, которому довелось не­сколько раз наблюдать тасманийское корробори и кото­рый считал эти ночные увеселения «бесовскими сбори­щами», тем не менее признает, что тасманийские песни могли быть выслушаны европейцем с наслаждением и что голоса певцов были приятными, а мелодии — выра­зительными.

Удачная охота и последующий сытный ужин также бывали поводом для устройства шумного веселья, кото­рое начиналось после заката солнца у пылающего костра. Это были песни и пляски сытых тасманийцев.

Некоторые тасманийские песни записаны дословно. Вот подстрочный перевод одной из них, ее пели жен­щины при выходе на коллективную охоту:

Замужние женщины ищут кенгуру.

Эму бежит в лес.

Шумный кенгуру бежит в лес.

Молодой эму. Маленький кенгуру.

Сосунок кенгуру.

Валлаби. Белый валлаби.

Маленький опоссум. Круглохвостый опоссум и т. д.

Сведениями о музыке, пении и плясках не исчерпы­ваются сообщения наблюдателей о начатках искусства у тасманийцев. Имеются достоверные описания изобра­зительного искусства тасманийцев. Перон, Уэст, Робин­зон, Кальдер и другие наблюдатели сообщают, что им приходилось видеть рисунки тасманийцев, сделанные углем на коре. Рисунки изображали охоту на кенгуру и другие моменты жизни тасманийцев, а также окру­жающую их природу. Конечно, эти рисунки были очень простыми, грубыми.

Много внимания уделяли тасманийцы украшению своего тела; косметикой занимались все: и мужчины и женщины. По сообщениям Кука, Дэвиса и Бэкгоуза, тасманийцы носили на шее по нескольку нитей, сделан­ных из шерсти животных, на голове — венки из полиро­ванных ракушек, на ногах — узкие полоски шкуры кен­гуру, связанные вокруг лодыжек. Известны также оже­релья из сухожилий кенгуру, окрашенные красной охрой. Ожерелья из полированных ракушек, нанизанных на волосяную нить или на сухожилие кенгуру, дости­гали порой длины в два метра. Изготовление подобных украшений требовало высокого мастерства и подлинного искусства: каждую ракушку тщательно полировали и затем просверливали в ней тонкое отверстие. Несколько ожерелий хранятся в тасманийском музее в Габортоне и до сих пор вызывают восхищение знатоков ювелир­ного дела, свидетельствуя вместе с тем, что тасманий­цам было свойственно чувство красоты и изящества.

Несколько своеобразными были представления тас­манийцев о красоте лица; так, они раскрашивали лицо желтой или красной охрой, смешанной с жиром. Неко­торые европейцы считали, что подобная «косметика» придавала тасманийцам весьма непривлекательный вид. Но о вкусах не спорят: важно то, что у тасманийцев уже существовали собственные представления о красоте человеческого тела.

В представлениях тасманийцев о красоте, в их изо­бразительном, песенном, танцевальном и музыкальном искусстве также нет следов какого бы то ни было влияния религии, веры в «загробный мир», в «чудеса». Это еще раз подтверждает, что искусство, как и стремление к красивому и изящному, складывалось у людей без ка­кого бы то ни было влияния религии и задолго до ее возникновения.

То же самое можно сказать и о начатках знания, ко­торые составляют предысторию науки.

На вопрос «существовало ли у тасманийцев знание?» может быть только один ответ: да, существовало. Разу­меется, при этом необходимо оговориться, что мы здесь имеем в виду не знания, изложенные в учебниках и ру­ководствах. Под знанием мы понимаем не только научное объяснение явлений объективного мира, но и накоплен­ные практическим путем навыки разумной, целенаправ­ленной трудовой деятельности. Конечно, между разум­ными, целенаправленными трудовыми навыками и науч­ным пониманием явлений объективного мира дистанция огромного размера. Многие виды трудовой деятельности людьми были усвоены на много тысячелетий раньше, чем были поняты те законы природы, на которых основаны соответствующие виды труда. Например, в незапамятные времена люди научились добывать огонь путем трения друг о друга двух кусочков сухого дерева, но то, что про­исходит при этом трении (скажем, в каком отношении находится механическое движение к тепловому и т. п.), это стало известно сравнительно недавно, в XIX веке. Другой пример. У многих первобытных народов в каче­стве лечебного средства применяется кровопускание, но те процессы, которые происходят в человеческом орга­низме при кровопускании и приводят к выздоровлению больного, выяснены только в настоящее время.

Однако, несмотря на это, научное знание нельзя отры­вать от практической деятельности людей: оно возникает на основе практики, практикой обусловлено и в конечном счете является ее теоретическим обобщением.

С другой стороны, элемент знания присутствует даже в самой примитивной трудовой деятельности. Казалось бы, нет ничего проще, чем сделать лук и стрелы. Но изготовление их предполагает долго накапливаемый опыт, изощренные умственные силы, а также знакомство со многими другими изобретениями.

Мы начнем рассмотрение знаний тасманийцев с той области, которая имеет ближайшее отношение к жизни людей,— с медицины. Существовала ли у тасманийцев эта область знания? Да, существовала.

Тасманийцы часто страдали простудными и желу­дочно-кишечными заболеваниями, в том числе заболе­ваниями заразными. В качестве лечебного средства они применяли кровопускание.

Если тело больного покрывалось сыпью или гноящи­мися струпьями, то в таких случаях применялось при­жигание пораженных мест раскаленным камнем или присыпание горячей золой.

Трудно, конечно, допустить, что тасманийцы по-на­стоящему разбирались в том, какое именно действие на человеческий организм оказывают применявшиеся ими способы врачевания, но чисто практическим путем они установили, что кровопускание и прижигание облегчают состояние больного или даже приводят к полному вы­здоровлению.

Но наряду с применением таких способов лечения болезней, которые признаются современной медицинской наукой, у тасманийцев бытовали и явно вздорные пред­ставления. Например, в качестве охранительного сред­ства от болезней тасманийцы носили на шее кости рук, ног, челюсти и даже целые черепа умерших друзей или родственников.

Несколько забегая вперед, здесь уместно отметить, что колдовство (первобытная магия) в своих истоках было связано с первобытной медициной. В первобытной врачевательной магии самым причудливым образом соче­тались практически оправдавшие себя способы лечения болезней и совершенно фантастические, вздорные и никчемные приемы колдовства и чародейства. Перво­бытная магия родилась на почве глубочайшего невеже­ства наших далеких предков. Как раз первые намеки на зарождающуюся веру в колдовство мы и наблюдаем у тасманийцев. Конечно, это еще не религия в точном значении этого слова, но это уже становление религии (Автор понимает под религией сложившуюся «систему поня­тий, представлений, чувствования и культа». С этой точки зрения отдельные фантастические, представления, которые существовали у тасманийцев, еще не составляют религии «в точном значении этого слова». Здесь автор расходится со многими советскими и иностранными исследователями, в той или иной форме признающими существова­ние религии у тасманийцев).

К числу величайших завоеваний, совершенных чело­веком на заре своей истории, относится освоение огня.

Ф. Энгельс, как никто другой до него, оценил значе­ние этого технического открытия первобытного человека, открытия, которое по своему влиянию на судьбы чело­вечества намного превосходит значение открытия элек­тричества и может быть поставлено вровень лишь с открытием внутриядерной энергии и способов ее исполь­зования.

Об освоении огня первобытным человеком Ф.Энгельс писал: «Какие бы достижения ни предшествовали откры­тию огня.., но только научившись добывать огонь с по­мощью трения, люди впервые заставили служить себе некоторую неорганическую силу природы. Какое глу­бокое впечатление произвело на человечество это гигант­ское, почти неизмеримое по своему значению открытие, показывают еще теперешние народные суеверия… Долго спустя после того, как людям стали известны дру­гие способы получения огня, всякий священный огонь должен был у большинства народов добываться путем трения. Еще и поныне в большинстве европейских стран существует народное поверье о том, что чудотворный огонь (например, у нас, немцев, огонь для заклинаний против поветрия на животных) может быть зажжен лишь при помощи трения. Таким образом, еще и в наше время благодарная память о первой большой победе человека над природой продолжает полубессознательно жить в народном суеверии, в остатках язычески-мифо­логических воспоминаний образованнейших народов мира» (Ф. Энгельс, Диалектика природы, М., 1955, стр. 80—81).

Тасманийцы знали огонь; они не только умели поль­зоваться им в быту (обогрев и освещение), в общест­венном труде (коллективные охоты на кенгуру с при­менением огня), но умели и добывать его.

Любопытно, что тасманийцами была создана поэти­ческая легенда о происхождении огня. Она была запи­сана европейцами со слов одного тасманийца, жившего в Устричном заливе острова Тасмания. Содержание легенды таково. Когда-то давно-давно люди не знали огня. Но вот два парня решили подняться на высокую гору, чтобы снять с неба звезду и принести огонь. На вершине горы они встретили стариков, которые пожа­лели своих бедных соотечественников и сбросили им огонь. Парни испугались и убежали с горы. Вернувшись к племени, они научили людей добывать огонь из де­рева. Потом эти двое парней ушли за облака и поныне находятся там: похожие на две звезды, они хорошо видны в ясную ночь.

В подтверждение основного смысла легенды, по ко­торому в сознании тасманийцев происхождение огня связывалось со светом солнца, луны и звезд, укажем на тот факт, что слова, обозначающие пламя, солнце, луну и звездочку, на тасманийском языке у некоторых племен звучат весьма сходно: пламя — лапэйтин, лу­на — латэйн, солнце — лайна.

Многие наблюдатели, описывавшие способы добы­вания огня тасманийцами, указывают, что тасманийцы действовали при этом со строго определенной последовательностью. Как сама технология, так и орудия для добывания огня — палка, дощечка, сухая древесная пыль и немного древесной смолы — все это открывалось в процессе практики и передавалось из поколения в по­коление. Это было знание в самом подлинном и глубо­ком значении этого слова.

У тасманийцев существовала арифметика, правда самая простая: они вели счет на пальцах и умели счи­тать до десяти. Таким образом, мы можем сказать, что исторические истоки математики уходят в отдаленней­шее прошлое — в древний каменный век.

Подводя итоги сказанному относительно нравствен­ности, искусства и знаний тасманийцев, мы можем за­ключить, что уже в незапамятно давние времена, в ту эпоху истории человечества, которая называется ориньякской эпохой древнего каменного века и которая отда­лена от нашего времени примерно на тридцать тысяч лет, люди были вполне нравственными существами, знали и любили искусство и красоту, обладали начат­ками знаний, но религии у них еще не было.

В завершение рассказа о тасманийцах мы рассмот­рим некоторые факты, касающиеся их быта.

Выше уже говорилось, что существует распростра­ненный взгляд, будто погребальные обычаи всегда и обязательно связаны с религиозными верованиями, в частности с верой в «загробную жизнь». Такое толко­вание не соответствует истине. Обычай погребения на­много древнее религии.

Погребальные правила тасманийцев известны доста­точно подробно. В этих правилах бросается в глаза пре­жде всего отсутствие каких бы то ни было определен­ных обычаев. В одном случае тело умершего, как только смерть считалась очевидной и бесспорной, сжигали на костре. В другом случае, когда смерть казалась сомни­тельной, покойника уносили в глухую местность и там оставляли в дупле дерева. Через некоторое время родст­венники покойного, убедившись, что он действительно мертв, сжигали тело на костре. С остатками пепла тас­манийцы поступали по-разному: или собирали в кучку и присыпали землей, или уносили его с собой как лечеб­ное средство от болезней. В этом случае уже проявля­ется вера в силу колдовства, здесь уже первые начатки первобытной магии.

Многие европейцы, видевшие тасманийские погребе­ния, тщательно расспрашивали тасманийцев об их воз­зрениях на «загробную жизнь», пытаясь обнаружить в их сознании хотя какие-нибудь представления о «загроб­ной жизни». Однако оказалось, что тасманийцам были совершенно чужды подобные представления. Это еще раз доказывает, что погребальные правила намного древнее религии, что первоначально они сложились на практической, а не на религиозной почве. Здесь могли играть решающую роль стремление к чистоте, отвраще­ние к разлагающемуся трупу и т. п.

Крупнейший советский ученый, историк первобытного общества П. П. Ефименко так пишет относительно тас­манийцев: «У тасманийцев, которых многие этнографы склонны считать одной из наиболее отставших в своем развитии народностей земного шара, религиозные пред­ставления, видимо, не сложились еще в какие-нибудь определенные формы» (П. П. Ефименко, Первобытное общество, К., 1953, стр. 252).

Возникновение религии не было единовременным ак­том. Религию в ее первобытной форме никто не изобре­тал, не выдумывал и не устанавливал. Формирование религии было процессом медленным и постепенным. Тас­манийцы находились на той стадии общественного раз­вития, когда религии как системы понятий, представле­ний, чувствования и культа еще не было, но отдельные разрозненные превратные представления, которые вхо­дят в религию, уже появились. Иными словами, тасма­нийцы являют собой пример той стадии общественного развития, когда происходит становление религии.