1 год назад
Нету коментариев

Отделение ремесла от сельского хозяйства и широкий обмен предполагают существование городов и развитие городской жизни. Города микенской эпохи потеряли прежнее значение. Гомеровские города (полисы) представляли собой укрепленные центры, за стенами которых окрестное население искало спасе­ния в часы опасности.

С течением времени первоначальный характер полиса совер­шенно изменился. Понятие «полис» расширилось. Теперь это уже был не только укрепленный центр общины, местопребыва­ние военного предводителя и его дружины. Полисом стали назы­вать совокупность поселений, находившихся на примыкающей к городу территории. Площадь самого города также расширялась, вокруг городов возникали торгово-ремесленные слободы. Наи­более населенными городами VIII—VII вв. считались на востоке Милет, на западе — Коринф. Старые же города крито-микенской эпохи — Микены, Орхомен и Тиринф — к этому времени окончательно потеряли свое былое величие и превратились в незначительные поселения.

Раньше всего городская жизнь развилась в полисах Малой Азии. Расцвет малоазийских городов объяснялся историческими условиями и их выгодным географическим положением. Мало-азийские города находились на стыке материковой Греции и восточных стран. Расположенные на судоходных реках и имев­шие прекрасные бухты, они превращались в торговых посредни­ков, проводников восточной культуры на Западе и западной — на Востоке. Богатая природа и избыток сырья способствовали быстрому и пышному расцвету ремесел и торговли. И политиче­ская обстановка в Малой Азии сложилась благоприятно для гре­ческих полисов. Правда, в конце VII в. многие из этих городов подпали под власть Лидии, но лидияне терпимо относились к гре­ческим городам. Они ограничивались сбором умеренной дани и некоторыми натуральными повинностями, не препятствовали, а даже содействовали развитию транзитной торговли.

Экономический подъем Греции подрывает значение родовой аристократии. Родовая организация постепенно утрачивает со­циальную опору и разлагается под влиянием денежного хозяй­ства и нового способа производства. Людей стали ценить не по их роду, а по их состоянию. «Не знатность, а богатство делает человека», «Имущество — душа несчастного смертного», «Честь следует за богатством» — таковы были девизы новой эпохи. Мегарский поэт VI в. до н. э. Феогнид, разорившийся аристо­крат, пишет:

Доброго мужа ужасней всего нищета укрощает;

Старость седая, озноб — менее страшны, о Кирн!

Чтоб нищеты избежать, и в глубокую бездну морскую

Броситься стоит, и вниз в пропасть с высокой скалы!

Каждый, кого нищета поразила, ни делать не может

Ни говорить ничего: связан язык у него (В. В. Вересаев, Эллинские поэты,— Собр. соч., т. 10, M., 1929, стр. 241).

Все изменилось в родовом государстве с горечью говорит он:

Город наш все еще город, о Кирн, но уж люди другие.

Кто ни законов досель, ни правосудья не знал,

Кто одевал себе тело изношенным мехом козлиным

И за стеной городской пасся, как дикий олень,—

Сделался знатным отныне. А люди, что знатными были,

Низкими стали. Ну, кто б все это вытерпеть мог? (Там же. стр. 238)

С ростом товарно-денежного хозяйства и рабовладения уси­лилось имущественное неравенство среди свободных, углубля­лась и обострялась социальная борьба. Кричащая роскошь од­них и беспросветная бедность других еще сильнее подчеркивали социальное неравенство и углубляли классовые противоречия.

Материальное положение мелких землевладельцев и ремес­ленников с каждым поколением ухудшалось.

В условиях натурального хозяйства фет сравнительно легко получал кредит натурой у богатого соседа, не знавшего, куда девать свой хлеб, вино, овощи и фрукты. С ростом же денежного хозяйства положение изменилось. Богатый сосед, стремясь уве­личить свое богатство, давал деньги взаймы лишь под высокие проценты, требовал точной и аккуратной уплаты долга, а в про­тивном случае захватывал участок и имущество должника, его же самого вместе с семьей продавал в рабство.

Классовая ненависть обезземеленного и обедневшего населе­ния греческих полисов VII—VI вв. к «пожирающим дары» ба­силеям запечатлена в известной басне о соловье и ястребе, рас­сказанной в «Трудах и днях» Гесиода:

Басню теперь расскажу я царям, как они неразумны.

Вот что однажды сказал соловью пестрогласному ястреб,

Когти вонзивши в него и неся его в тучах высоких.

Жалко пищал соловей, пронзенный кривыми когтями,

Тот же властительно с речью такою к нему обратился:

«Что ты, несчастный, пишишь? Ведь намного тебя я сильнее!

Как ты ни пой, а тебя унесу я куда мне угодно,

И пообедать могу я тобой и пустить на свободу.

Разума тот не имеет, кто меряться хочет с сильнейшим:

Не победит он его,— к униженью лишь горе прибавит!»

Вот что стремительный ястреб сказал, длиннокрылая птица (Гесиод, Груды и дни, 202—212).

Гесиоду, еще не совсем порвавшему с традициями родового быта и натурального хозяйства, современная ему эпоха казалась глубоким кризисом, началом конца мира, железным веком, при­шедшим на смену медному, серебряному и золотому.

Землю теперь населяют железные люди. Не будет

Им передышки ни ночью, ни днем от труда, и от горя,

И от несчастий. Заботы тяжелые боги дадут им (Там же, 176—178),—

пророчит поэт в том же произведении.

Приведенные слова Гесиода относятся к отсталой сельско­хозяйственной области греческого мира — Беотии. Тем более можно себе представить, до какой степени остры в эти столетия были классовые противоречия в Малоазийской Греции, на остро­вах и в тех частях Балканской Греции, где разложение нату­рального хозяйства и патриархального быта протекало значи­тельно глубже и полнее.