7 месяцев назад
Нету коментариев

Сколько же сейчас ломается критических копий, едва речь заходит о моде и вкусах! Старое француз­ское правило: о вкусах не спорят — многими предано забвению. Наиболее ретивые противники его — век сплошной стандартизации! — готовы создать чуть ли не единицу вкуса, перенося понятия «научные», «тех­нические», «промышленные» на категории сугубо эсте­тические.

Вкус — понятие предельно сложное, не терпящее никакой нивелировки.

Вообразите хотя бы на минуту, что вдруг вкус у все­го человечества стал одинаков. Что бы мы увидели: у всех людей всех стран и городов одинакового цвета и покроя пальто, головные уборы, обувь — какая же была бы тусклая картина! И противоположный вари­ант: все одеваются в соответствии со своими сугубо индивидуальными склонностями, кто как хочет… В два­дцатые годы надевшего галстук сразу зачисляли в ря­ды пособников классового врага. Мы благополучно пе­реболели «детскими болезнями». Но болезни бывают разные: одни излечиваются, другие могут в будущем давать рецидивы. Так обстоит дело и с отношением лю­дей к модам и вкусам. Если бы только отношением пассивным — это еще куда ни шло. А то ведь отно­шением наступательным, требующим чуть что оргвы­водов. Блюстителей нравственности бросает в дрожь при одной мысли о том, что о вкусах не спорят (ересь!): так же можно дойти черт те до чего, если не регла­ментировать, не указывать, не запрещать. И регламентировали, и указывали, и запрещали. У многих свежи в памяти крестовые походы против узких брюк, мини-юбок, начесов. Самым сильным аргументом были нож­ницы: а, брюки коротки, уже нормы на один санти­метр — распороть, неугодную прическу — выстричь. Требовалось одно — одевайся как все. Одно понятие — эстетическое — подменялось другим — нравственным. Конечно, между ними нет четкой грани, они связаны друг с другом, но это вовсе не значит, что они адекват­ны, и, когда их считают чуть ли не одним и тем же, добра не жди. Помните, Лыняев в пьесе Островского «Волки и овцы» интересовался у Глафиры: «Вы толь­ко платье переменили, а скромность при себе остави­ли?» Если бы все было так просто: скромное платье — и человек скромный, одет кричаще — хвастун, позер. Если бы о человеке всегда можно было судить по его одежде… Вот и хочется привести высказывание народ­ного артиста СССР Н. П. Акимова:

«…если я претендую на звание культурного челове­ка, я обязан с уважением относиться к чужим вкусам. Не зная этого правила, многие хорошие, в сущности, люди приносят немало обид и огорчений своим сограж­данам грубыми высказываниями об их вкусах и жела­нием навязать свои. Если такое заблуждение совершен­но простительно для людей, стоящих на низких ступе­нях развития культуры, — для диких племен, кото­рым ношение мужчинами штанов кажется абсурдным, то это совершенно непростительно для наших сограж­дан, видящих такой же абсурд в применении брюк женщинами… Мне не нравится, значит, плохо, — вот та порочная идея, на базе которой возникает в нашем обществе струя первобытного дикарства даже в тех случаях, когда так рассуждают люди с учеными сте­пенями».

Ирония судьбы: в том же номере «Комсомольской правды», где были приведены эти мудрые слова, опуб­ликовано письмо выпускницы одного вуза. Через не­сколько лет после получения диплома она пришла к порогу «альма-матер». Дальше ее не пустил швейцар: «В штанах не пускаем!» Было это в Ленинградском ин­ституте… культуры. Вот так! (Говорят, недавно тот же швейцар решал другую проблему: пришла в институт делегация шотландцев — все в юбочках. Пропустил — иностранцы!)

В Риге я был свидетелем грустного факта. Какой-то доброхот распорядился не пускать в ресторан мужчин без галстука (думалось мне, протокол обязателен для дипломатических и официальных приемов, но здесь рассудили иначе). У швейцара на этот случай были приготовлены тряпки, когда-то именовавшиеся галсту­ками (плата за прокат самая умеренная — всего рубль). Боже, какой же парад безвкусицы был в зале! Парню в ковбойке досталось что-то ядовито-оранжевое, чер­ный шерстяной свитер диссонировал с мышиного цве­та галстуком на резинке. Но венцом всего был симпа­тичный юноша в водолазке: его просто жег галстук — разве так важно, какого цвета? Так борцы за вкус устроили пародию во имя хорошего вкуса!

Мода — понятие непостоянное. Давно ли еще ре­прессировались брюки «дудочки», а теперь пытаются предать публичной экзекуции хозяев брюк шириной с Черное море. Знать бы набриолиненным юношам, что их сменят «волосатики»!

Ничто так не утомительно, как длительное едино­образие. Редко кому хочется, подобно человеку в фут­ляре, всю жизнь ходить в одном и том же. И на здо­ровье. Каждый одевается в строгом соответствии со своим вкусом. Кто-то спешит за модой, кто-то стремит­ся ее перегнать, кто-то к ней равнодушен — у каждого свой вкус и, соответственно, свое отношение к моде, которая предлагает, а не диктует. Поэтому никак нель­зя предавать остракизму кого-то лишь за то, что он одевается не так, как вам нравится, тем более говорить это вслух.

Вкус — это прежде всего умение взять из моды то, что вам больше всего подходит. В конце концов, не люди для моды, а мода для людей. Человеку со вку­сом она может оттенить достоинства, скрыть какие-то дефекты. Может, у того парня, что обрядился в широ­ченные брюки, кривые, или толстые, или очень худые ноги — он и рад, что этого никто не замечает. В эпоху «шпилек» низкорослые девушки носили их с удоволь­ствием: становились выше! А каково выглядели на них же женщины баскетбольного роста? Но и они ни­кому не мешали, даже если надевали «шпильки». В ту же самую эпоху носились и «лодочки», однако ничего страшного не произошло. Нервы же портились теми, кто не относился с должным уважением к чужим вкусам.

Чехов, придерживавшийся в одежде самых строгих правил, не признававший ни халатов, ни пижам, ни шлепанцев, ни других атрибутов домашней вольницы, ни разу не корил Льва Толстого за приверженность к «толстовке», а Горького — за ношение рубахи навы­пуск, подпоясанной ремешком. Больше того, ему сама мысль об этом показалась бы дикой, хотя он сам ни за что не стал бы носить ту же «толстовку». Если же Че­хов и высказывался по проблемам, связанным со вку­сом, то никогда не был категоричен, никого не заде­вал, боролся с безвкусицей. Такой же деликатностью отличались и его персонажи, которым он симпатизи­ровал.

У моды свои законы: сначала она ошеломляет, за­тем с ней свыкаются и принимают. Порой мода проде­лывала окольный путь, чтобы утвердиться у нас. И вот что удивительно: громче всех в штыки встреча­ют новую моду, обвиняя ее создателей в отсутствии вкуса, те же, кто громит за следование вчерашней мо­де. Казалось бы, кому какое дело: нравится старушке салоп — пусть носит на здоровье, коль в нем удобно и тепло, не надо морщиться: «Допотопный вкус». Хо­дит кто-то с муфтой — может, с ней связаны самые памятные события. У каждого свои привычки, привя­занности, свой вкус. Одни любят собирать марки с зуб­чиками, другие без зубчиков — это никому не ме­шает.

Напрашивается одно возражение. Допустим, вы си­дите в ресторане и к вам за столик садится некто в за­саленной рубахе, пиджаке, никогда не дружившем с утюгом, черной шеей, патлами, лоснящимися от гря­зи. Конечно, вам будет неприятно с ним сидеть. Но тут дело не в его вкусе, а в забвении элементарных сани­тарных норм. У каждого народа веками складывались традиции, нарушение которых порой кощунственно. Можно ли прийти на похороны в купальном костюме? Пижама — наряд для сна, а не для сдачи экзаменов, и тренировочный костюм не для ресторана. Так что снова дело не во вкусе. Кстати, когда врачи порой вы­нуждены вмешиваться в «модные» проблемы, то дела­ют это не по причине дурного вкуса, а просто выпол­няя профессиональный долг. В свое время врачи про­тестовали против шлейфов. Шлейфы оказались рас­садником болезнетворных микробов. Выступали врачи и против ношения зимой всевозможных мини: бес­страстная статистика показала, что это опасно для здо­ровья женщины.

Но… я тоже человек, и, откровенно говоря, мне то­же что-то не нравится. Прошлым летом стало немного не по себе, когда на вельветовых брюках одной девуш­ки я увидел череп, перекрещенные кости, а под этим — от колена до пятки — восклицательный знак. Навер­ное, ни к чему путать девичье бедро с будкой транс­форматора, но я был далек от мысли судить об этой девушке только по рисунку на брюках. Пассажиры же (было это в электричке) рассудили иначе: «Бессовест­ная, о девичьей чести не думаешь», «Парням на шею вешаешься», «В милицию тебя сдать», «Куда комсомол смотрит?», «Совсем распустились». Преобладало одно мнение — запретить! Как, оказывается, просто: запре­тить — и все в порядке. Запрещений и так много. За­прещается «выгул собак по газонам», петь, распивать спиртные напитки, играть в карты и сорить в электрич­ках, плодятся опятами таблички: «Посторонним вход воспрещен».

Но нельзя запретить одеваться так, как люди хо­тят. О вкусах не спорят. Их воспитывают, долго, систе­матически, тактично, стремясь к тому, чтобы внешний и внутренний мир человека был в гармонии.