3 месяца назад
Нету коментариев

Память о проживании некогда славян на Дунае сохрани­лась и в русской летописи, в которой об этом говорится трижды. Первый раз в связи с изложением библейского сказания о Вавилонской башне и образовании языков мира: «По мнозех же времянех сели суть словепи по Дуна­еви, где есть ныне Угоръска земля и Болгаръска. И от тех словен разидошася по земле (здесь и ниже курсив наш.— В. К.) и прозвашася имены своими, где седше на котором месте. Яко пришедше седоша на реце имянем Морава, и прозвашася морава, а друзии чеси нарекошася. А се ти же словени: хровате белии и серебь и хорутане». Второй раз — в рассказе о создании славянской грамоты: «Бе един язык словенеск: словени, иже сядяху по Дунаеви, их же прияша угри. . .» и в третий раз — в повествовании о при­нятии славянами христианства: «. . . Ту бо есть Илюрик, его же доходил апостол Павел; ту бо беша словене первое. . . от него же языка и мы есмо. . .».

Однако многие ученые подвергают сомнению досто­верность летописных известий на том основании, что, во-первых, память летописца простирается в глубь ве­ков не далее середины VI в., а во-вторых, если бы сла­вяне действительно жили на Дунае, сведения о них так или иначе просочились бы в греческие и латинские письменные источники. Античные же писатели упоми­нают о славянах лишь с конца V — начала VI в., когда они вышли к Дунаю, северному рубежу Византийской империи.

Как видим, критикам летописного сообщения о дунай­ской прародине славян нельзя отказать ни в достаточ­ной аргументации, ни в стройности взглядов. И все же внимательное ознакомление с текстом летописи и всем кругом источников, относящихся к интересующему нас предмету, показывает, что нет никаких серьезных оснований для того, чтобы не доверять летописному известию о раннем проживании славян на Дунае.

Если принять тезис скептиков о том, что у русской летописи «короткая память», потому что в ней нет упоми­наний о готах, гуннах и других народах, обитавших по соседству со славянами в IV—V вв., то как тогда объ­яснить молчание летописи о походах славян на Дунай и о заселении ими Балканского полуострова во второй половине VI—начале VII в.?

Другой пример. Мы не находим в летописи ни слова о походах славян-русов в Закавказье в X—XII вв. или об основании русского Тмутараканского княжества на Таманском полуострове. Обо всем этом мы узнаем из дру­гих источников.

Очевидно, умалчивая о тех или иных событиях, лето­писец руководствовался какими-то своими соображениями: делил факты на более важные и существенные, с его точки зрения, и оставлял без внимания все малозначительное и второстепенное. Именно с таких позиций, на наш взгляд, и следует рассматривать «память» летописца.

Несколько сложнее обстоит дело с отсутствием пря­мых письменных свидетельств о славянах первой половины

1 тыс. н. э. и ранее. Действительно, о кельтах мы имеем известия начиная с V в. до н. э., о германцах — с конца II в. до н. э., о прибалтийских племенах — эстах, галиндах, судинах — начиная с I—II вв. н. э. О славянах источники заговаривают лишь спустя полтысячелетия. Все это можно, однако, объяснить тем, что на рубеже нашей эры и в первых веках нашей эры славян уже не бы­ло на Дунае: они оказались оттесненными в более север­ные и восточные глухие районы, находившиеся вне сферы политических и военных интересов античных госу­дарств.

Рассказ об этом событии, имевшем для славян харак­тер «национальной катастрофы», сохранился в русской Начальной летописи: «Волхом бо нашедшем на словени на Дунайския, и седшем в них и насилящем им, словени же ови пришедше седоша на Висле, и прозвашася ляхове, а от тех ляхов прозвашася поляне, ляхове, друзии лутичи, ини мазовшане, ини поморяне.

Тако же и ти словене пришедше и седоша по Днепру и нарекошася поляне, а друзии древляне, зане седоша в лесех; а друзии седоша межю Припетью и Двиною и нарекошася дреговичи, инии седоша на Двине и нареко­шася Полочане, реки ради, яже втечеть в Двину, имянем Полота, от сея прозвашася полочане. Словени же седоша около езера Илмеря, и прозвашася своим имянем, и сделаша град и нарекоша и Новъгород. А друзии седоша по Десне, и по Семи, по Суле, и нарекошася север. И тако разидеся словеньский язык. . .»

Упомянутые летописные волохи остаются научной про­блемой до сегодняшнего дня. Некоторые видят в них римлян времен императора Траяна, разгромивших и подчинивших Дакию в начале II в. н. э. Академик А. А. Ша­хматов считал, что волохи — это франки Карла Вели­кого, В. Панов и В. Д. Королюк склоняются к тому, что под волохами следует понимать как римлян, так и местное романизированное население.

Четверть века тому назад проф. С. П. Толстов вы­сказал мысль, что под летописными волохами следует подразумевать кельтские племена, которые в IV—VI вв. до н. э. широко расселились по всей Европе. В обоснова­ние своего предположения С. П. Толстов ссылался на почти полное совпадение территории расселения кельт­ских племен и позднейшего романизованного населения, а также на археологический материал, который рисует нам яркую картину крушения в V—VI вв. до н. э. цен­тральноевропейской гальштатской культуры раннежелез­ного века под ударами латенской культуры, распро­странившейся с территории Франции.

Из названных гипотез последнюю, т. е. гипотезу С. П. Толстова, мы считаем наиболее перспективной и обоснованной.

Действительно, если допустить, что славяне были вытеснены с Дуная Траяном или Карлом Великим, то почему об этом молчат античные и позднеримские писа­тели? Если волохи — это римляне или франки, то почему итальянцы называют так сербов и хорватов с островов вокруг города Дубровника (Рагузы). Источники упоми­нают волохов в самых различных местах Карпато-Дунай­ского бассейна, и в том числе в Чехии, Венгрии, Румы­нии и других, куда римские колонисты или франки Карла Великого никогда не заходили.

Далее, в наиболее ранних документах о волохах всегда говорится как о пастушеском народе, ведущем бродячий образ жизни. Так, в «Законнике» сербского короля Стефана Душана (середина XIV в.) волохи («влахи») по нравам и обычаям сопоставляются с цыганами (статья 82). Полукочевым народом изображаются волохи и в ано­нимной венгерской хронике времен короля Белы III, В Чехии влахами именовала себя значительная часть мораван, которые, по данным Миклошича, происхо­дили от осевших на землю кочевых волошских общин.

В Македонии отдельные группы волохов-аромунов вели кочевой образ жизни еще в начале XX в. Наконец, в Сербии, Боснии и Герцеговине имя влах сербами-като­ликами и мусульманами давалось по преимуществу право­славному населению, каковым ни франки, ни римляне, ни итальянцы никогда не были. И последнее, в летописи «волохи», «Волошская земля» упоминаются в числе север­ных европейских стран и помещаются по соседству с анг­лами (что перекликается со старыми англосаксонскими летописями, в которых древнее коренное население Фран­ции именуется гельвалос, т. е. галловлахами).

Итак, летописные волохи, осевшие в долине Дуная,— это, скорее всего, кельты. Именно они и вытеснили славян с Верхнего и Среднего Подунавья и с Карпатских гор в глухие леса и горы Северного Прикарпатья.

Оказавшись в изоляции, славяне несколько задержа­лись в своем общественном и культурном развитии. Феофан (вторая половина VI в.) и Феофилакт Симокатта (первая половина VII в.) приводят любопытный рассказ о трех славянах-гуслярах, попавших в 583 г. в руки визан­тийцев. «. . . На другой день захвачены были римлянами три славянина без всяких железных доспехов с одними только гуслями. Император спрашивал, откуда они и где живут. Они отвечали, что они родом славяне, а живут у края Западного Океана. Каган [Аварский] прислал к ним послов и дары их родоначальникам, чтобы они вместе с ним воевали против римлян. Но вожди славян послали их ответить Кагану, что по причине дальности пути не могут прислать ему вспомогательный отряд. Эти славяне говорили, что они шли восемнадцать (у Симокатты 15. — В. К,) месяцев, пока, наконец, попали в руки римлян. Они говорили, что носят гусли и не умеют об­лекаться в доспехи, потому что страна их не знает железа. Маврикий, подивившись их росту и похвалив их вели­чавую наружность, отослал их в Гераклею».

Славяне вели в этот период простой патриархальный образ жизни, процесс классообразования находился у них на той стадии, которую в исторической литературе обычно именуют «стадией военной демократии».

«Эти племена, славяне и анты, — читаем у Прокопия Кесарийского, — не управляются одним человеком, но из­древле живут в народоправстве, и поэтому у них счастье и не­счастье в жизни считается делом общим. Равным образом и во всем остальном, можно сказать,— у обоих этих названных варварских племен вся жизнь и узаконения одинаковы. Они считают, что один бог—творец молний — является владыкой над всеми, и ему приносят в жертву быков и совершают другие священные обряды. Судьбы они не знают и вообще не признают, что она по отношению к людям имеет какую-либо силу, и когда им вот-вот грозит смерть, охваченным ли болезнью или на войне, попавшим в опас­ное положение, то они дают обещание, если спасутся, тотчас же принести богу жертву за свою душу, и, из­бегнув смерти, они приносят в жертву то, что обещали, и думают, что спасение ими куплено ценой этой жертвы. Они почитают и реки, и нимф, и всяких других демонов, приносят жертвы всем им и при помощи этих жертв про­изводят и гадания. . .»

Нарисованную Прокопием Кесарийским картину до­полняет автор «Стратегикона»: «Племена славян и антов … сходны по своим нравам, по своей любви к свободе, их никоим образом нельзя склонить к рабству или подчине­нию в своей стране. Они многочисленны, выносливы, легко переносят жар, холод, дождь, наготу, недостаток в пище. К прибывающим к ним иноземцам они относятся ласково, оказывая им знаки своего расположения, [при пе­реходе их] из одного места в другое охраняют их в случае надобности, так что, если бы оказалось, что по нераде­нию того, кто принимает у себя иноземца, последний потерпел [какой-либо] ущерб, принимавший его раньше начинает войну [против виновного], считая долгом чести отомстить за чужеземца. Находящихся у них в плену они не держат в рабстве, как прочие племена, в течение неограниченного времени, но, ограничивая [срок рабства] определенным временем, предлагают им на выбор: желают ли они за известный выкуп возвратиться восвояси или остаться там, [где они находятся], на положении свобод­ных и друзей?

Скромность их женщин превышает всякую челове­ческую природу, так что большинство их считает смерть своего мужа своей смертью и добровольно удушает себя, не считая пребывание во вдовстве за жизнь. . .

Каждый [из них] вооружен двумя небольшими копьями, некоторые имеют также щиты, прочные, но труднопере­носимые. Они пользуются также деревянными луками и небольшими стрелами, намоченными особым для стрел ядом. . .

Не имея над собой главы и враждуя друг с другом, они не признают военного строя, неспособны сражаться в правильной битве, показываться на открытых и ровных местах. Если и случится, что они отважились идти в бой, то они во время его с криком слегка продвигаются вперед все вместе, и если противники не выдержат их крика и дрогнут, то они сильно наступают, в противном случае обращаются в бегство, не спеша помериться с си­лами неприятелей в рукопашной сватке. Имея большую помощь в лесах, они направляются к ним, так как среди теснин они умеют отлично сражаться. Часто несомую добычу они бросают [как бы] под влиянием замешатель­ства и бегут в леса, а затем, когда наступающие бросаются на добычу, они без труда поднимаются и наносят неприя­телю вред. Все это они мастера делать разнообразными придумываемыми ими способами с целью заманить про­тивника».

Обрисованный общественный строй удержался у славян недолго. Спустившись с гор и выйдя вновь на берега Ду­ная, славяне совершили быстрый скачок вверх по соци­ально-политической лестнице. Через несколько десяти­летий после того, как византийцы впервые столкнулись со славянами, у последних уже появились крупные пле­менные вожди и знать, владевшая землей, рабами и че­лядью и державшая в своем подчинении более бедных своих сородичей. Византийские писатели упоминают имена некоторых из этих вождей: Ардагаста, повелителя целой «страны»; Мусокия, которого «подданные» ему варвары «на своем языке» называли, по словам Феофилакта Симо­катты, «рексом», т. е. царем; Пирогаста; Мезамира, сына Идаричева, брата Келагастова, имевшего «великое влия­ние между антами», и др.

Освоили в совершенстве славяне и военное дело. «Приблизительно в это время войско славян, — пишет Прокопий, — перейдя реку Истр, произвело ужасающее опустошение всей Иллирии вплоть до Эпидамна, убивая и обращая в рабство всех попадавшихся навстречу, не раз­бирая пола и возраста и грабя ценности. Даже многие укрепления, бывшие тут и в прежнее время казавшиеся сильными, славяне смогли взять. . . и обходили все места, где хотели, производя опустошения. Военачальники Ил­лирии с 15-тысячным войском следовали за ними, но по­дойти к неприятелям. . . нигде не решались». И далее: «. . . Около этого же времени войско славян, собравшись не больше чем в 3 тыс. человек, перешло через реку Истр, не встретив ни с чьей стороны противодействия, и за­тем без большого труда, перейдя реку Гебр, разделилось на две части. В одной части было 1800 человек, вторая вклю­чала всех остальных. Военачальники римского войска вступили с этими войсками в открытое сражение, но хотя эти части и были разъединены, однако римляне были раз­биты их внезапным нападением, и одни из них были убиты, другие в беспорядке бежали, спасаясь от них. Когда начальники римлян были таким образом прогнаны обоими отрядами варваров, хотя те были намного сла­бее римлян, то один из неприятельских отрядов вступил в сражение с Асбадом. Этот был из отряда телохраните­лей императора Юстиниана, зачисленный в состав так называемых кандидатов; он командовал регулярной кон­ницей, которая издавна имела пребывание во фракийской крепости Тзуруле и состояла из многочисленных отличных всадников. И их без большого труда славяне обратили в бегство и во время этого позорного бегства очень многих убили. .. После этого они стали безбоязненно грабить все эти местности и во Фракии и в Иллирии, и много крепо­стей тот и другой отряд славян взял осадой».

Отряды славян проходят весь Балканский полуостров до Ионийского моря, Фессалии, Аттики и Пелопоннес­ского полуострова, «зимуя здесь как бы в собственной земле», сетует Прокопий Кесарийский. Юстиниан I, прославленный византийский император, напрасно строит крепости и восстанавливает старинные заброшенные укреп­ления по Дунаю и внутри страны — славяне берут их приступом или после осады, как взяли, например, круп­ный приморский город Топер всего в 12 днях пути от сто­лицы империи. «Позднее император послал против них отборное войско, во главе которого между прочим, — добавляет тот же писатель, — стояли Константин, Аратий, Назарес, Юстин. . . и Иоанн по прозвищу «Фага». Глав­ным начальником над ними он поставил Схоластика, од­ного из дворцовых евнухов. . . Произошел сильный бой, и римляне были разбиты наголову. Здесь погибло много прекрасных воинов; вожди же, которым грозила близ­кая опасность попасть с остатками армии в руки врагов, с трудом спаслись бегством, кто куда мог. Варвары за­хватили знамя Константина и, не обращая внимания на римское войско, двинулись дальше. Они получили воз­можность ограбить местность, так называемую Астику, с древнейших времен не подвергавшуюся разграблению, и поэтому им удалось получить отсюда большую добычу. Таким образом. . . варвары подошли к «Длинным стенам», которые отстоят от Византии не больше одного дня пути». Со времени Юстиниана славяне совершали свои набеги на Балканы почти ежегодно, «так что эта страна повсюду [стала] подобной скифской пустыне», — заключает Про­копий.

При императоре Тиверии, как сообщает Менандр (Протиктор), «славянский народ в числе около 100 тысяч человек [вновь] опустошал Фракию и многие другие об­ласти». Сирийский церковный историк Иоанн Эфесский, касаясь последнего события, писал: «На третьем году по смерти императора Юстина и правления державного Тиверия двинулся проклятый народ славян, который про­шел через всю Элладу и по стране Фессалонике и по фра­кийским провинциям, взял много городов и крепостей, сжег, разграбил и подчинил себе страну, сел на ней властно и без страха, как в своей собственной. И вот в продолже­ние четырех лет и до тех пор, пока император был занят Персидской войной и отправил все свои войска на восток, вся страна была отдана на произвол славян; последние заняли ее и растеклись по ней на время, какое назначил бог. Они опустошают и жгут и грабят страну даже до внеш­них стен, так что захватили и все императорские табуны, много тысяч голов скота и другое. И смотри, вот — 895-й год (584 г. по современному летосчислению. — В. К.) — они живут и сидят, и грабят в римских провинциях без забот и страха, убивая и сжигая; они стали богаты, имеют золото и серебро, табуны коней и много оружия. Они научились вести войну лучше, чем римляне, [и это] люди простые, которые [еще недавно] не осмеливались показаться из лесов и степей и не знали, что такое ору­жие, исключая двух или трех дротиков».

Походы славян против Византийской империи привели со временем к заселению славянами долины Дуная и севера Балканского полуострова и ассимиляции ими местного фракийского, иллирийского и отчасти гречес­кого и романизованного населения. G точки зрения исто­рии это было, однако, не столько завоевание, сколько возврат народа на земли своей древней прародины, утра­ченной им почти тысячелетие назад. Так, в частности, расценивали балканские войны ранние средневековые и славянские хронисты, опиравшиеся, по-видимому, на какую-то древнюю (позднее позабытую) устную тради­цию.