4 месяца назад
Нету коментариев

Часто указывают на странное об­стоятельство: человек уже ступил на поверхность Луны — и в то же время некоторые племена в глухих уголках Земли по-прежнему живут на уровне каменного века. А меня куда больше поражает, что в цивилизованном ми­ре дамы высшего света по-прежнему ходят одетыми в шкуры. Причем «сливки общества» в индустриализи­рованных странах — не такой уж тон­кий слой, число дам, полагающих выс­шим шиком украшать себя останками красивых животных, достигает мил­лионов. Каприз моды нередко обора­чивается страшными мучениями для фауны, и знай об этом женщины, они ни за что не согласились бы с этим мириться. Посетительницы стокгольмских универмагов и ателье наверно возмутились бы, если бы кто-то на их глазах стал мучить кошку или соба­ку. Не сомневаюсь в их реакции, доведись им проследить за муками оце­лота (Оцелот — дикая кошка фауны Южной Америки), подстреленного индейцем. Го­ворят, кошки живучи… И агония тя­нется не один день. Несколько дро­бинок поразили легкое, тучи насеко­мых круглые сутки вьются около вы­текшего глаза, весь бок испещрен гноящимися ранками. Оцелот не спо­собен добыть себе пищу, силы посте­пенно покидают его, а боль нараста­ет. Только вода и доступна раненому зверю, и он умирает на пути к водо­пою. И лежит разлагающееся тело, облаченное в красивейшую шкуру, рас­цветка которой так удивительно от­вечает природным условиям. Та самая шкура, что потом обеспечит даме хо­рошее настроение и зависть подруг.

Атти рассказал мне, что бразиль­ские торговцы мехами только пять или шесть лет назад начали скупать шкуры оцелота и ягуара, раньше спроса не было. Откуда же вдруг та­кая потребность?

Мир — особенно животный мир — испытывает на себе действие лихорад­ки, обуревающей тех дам, которые не полагаются на собственную внеш­ность и рядятся в чужие перья. В бук­вальном смысле слова.

В мире пернатых самый яркий на­ряд у райских птиц и колибри. Тор­говля шкурками этих птиц стала до­ходным делом, и в конце прошлого века из Новой Гвинеи ежегодно вы­возили около 50 тыс. шкурок. Они пользовались огромным спросом в Париже, Лондоне и других средото­чиях цивилизации. Колибри добыть было еще легче, их шкурки вывози­лись миллионами. Одна лондонская фирма только за год вывезла из Вест-Индии 400 тыс. шкурок колибри. Но главным центром экспорта была Бо­гота — Колумбия по числу пернатых стоит на первом месте в мире, из 319 известных видов колибри здесь водят­ся 135.

Не один вид оказался под угрозой полного истребления. Но около 1920 г. Новая Гвинея прекратила тор­говлю шкурками райских птиц, и те­перь ввоз птичьих шкурок запрещает­ся законом в США и большинстве ев­ропейских стран.

Когда будет запрещена торговля шкурами пятнистых кошек?

Неужели придется ждать, пока и они не окажутся на грани вымирания? Сколько еще животных будут мучить и убивать?

В некоторых африканских странах закон охраняет леопардов. Правда, остаются еще браконьеры и контра­бандисты. Становится обычным под­брасывать леопардам отравленную приманку. Это позволяет добыть не­поврежденную шкуру, да только года через два она начинает лезть, к ве­ликой досаде обладательницы краси­вой шубки.

Не так давно на Франкфуртской ярмарке только для одной шубы бы­ли приобретены шкурки высшего ка­чества общей стоимостью 130 тыс. марок. Скорняк, который сообщил мне эти данные, сам был удручен тем, до чего же состоятельные женщины гонятся за престижем.

Там, где пахнет большими деньга­ми, браконьерства не остановишь. Единственная разумная альтернати­ва — категорический международный запрет торговать такими шкурами.

Другое дело зверофермы. Взять, скажем, норку — тут вполне можно обойтись без того, чтобы калечить и мучить зверька. К тому же такой промысел не нарушает природного баланса. Норковые шубки хороши при любом освещении, и ведь можно подобрать шкурки любого оттенка. Подозреваю, что дамы, отдающие предпочтение пятнистым кошкам, ру­ководствуются не столько эстетиче­скими соображениями, сколько тем, что девять кинозвезд из десяти ще­голяют шубами из шкур больших ко­шек. Из-за капризов моды падает спрос на норку, недавно многим крупным зверофермам пришлось выбраковать множество животных, что­бы избежать демпинга.

Иной читатель, согласный пожалеть маленьких симпатичных колибри, скажет, возможно, что крупным хищ­никам туда и дорога. Конечно, ягуар и впрямь опасен для человека; он крупнее леопарда, на счету которого числится немало двуногих жертв. Я вовсе не хочу приукрасить ягуара, изобразить его этаким котиком-пере­ростком. По своим габаритам он за­нимает среди кошачьих третье место после тигра и льва, и все же не поль­зуется такой дурной славой, как лео­пард, несомненно, по той причине, что плотность населения в местах обитания ягуара не так велика. Ягуар реже встречается с человеком, да и добычей он вполне обеспечен. Так что случаи нападения на людей очень редки, да и то вряд ли можно гово­рить о намеренной агрессии. Тайни Мактэрк рассказал мне про ягуара, которого привлек запах рыбы в меш­ке удачливого рыболова. Рыболову было жаль расставаться с уловом — поплатился жизнью. Можно понять и тех ягуаров, которые бросаются на выстрелившего в них охотника. От того же Тайни я услышал про случай, когда возле убитого зверем охотника нашли искусанное мощными клыками ружье.

Интересные сведения получил я и от Атти — лучшего охотника в горах Кануку.

Охотники-индейцы часто подра­жают звучаниям агути, когда не удается выследить более интересную добычу. И бывает, что обманутый агу­ти попадается на эту уловку. Я и сам выманивал агути из логова, имитируя свистом контактный звук. Мясо этого зверька очень вкусное, но, подражая агути, охотник сам себя подвергает немалому риску. Первый ягуар, кото­рого удалось убить Атти, бросился на охотника, привлеченный именно та­кой имитацией.

Тот же Атти рассказал мне такой случай.

Двое — отец и сын — отправились на охоту. Дело шло довольно плохо, тогда сынишка принялся имитировать свист агути. Тотчас из кустарника желтой молнией выскочил ягуар и сбил имитатора с ног. Зубы хищника тянулись к голове паренька. Отец вскинул ружье, выстрелил… Ягуар бросился наутек, а парень остался лежать. Выстрел попал ему в бок.

На счету Атти четыре ягуара и три пумы. Двух пум он убил ночью, посчитав, что светящиеся глаза при­надлежат ягуару; с третьей столкнул­ся утром, когда уже было достаточно светло, и он отчетливо рассмотрел желто-бурую кошку. Атти замер, на­деясь, что пума отступит. Она вместо этого начала медленно кружить око­ло него. Он почувствовал, что она вот-вот пойдет в атаку, вскинул ружье и одним выстрелом уложил ее напо­вал.

— Не хотелось мне стрелять в нее, — сказал он мне, и я мысленно похвалил его, но тут услышал конец фразы: — Здесь ведь туго с патро­нами.

Кажется, все встречи с пумами и ягуарами происходят на тропах. Я сам случайно убедился, что большие кош­ки охотно пользуются тропами, кото­рые проложил человек.

По словам Атти, в засушливую пору нет никакого смысла охотиться на ягуаров, то ли дело после дождя — сразу любой след заметно. Но вот в один прекрасный, сухой день, за­писывая на магнитофон птичьи голо­са, я занял такую позу, что чуть не уткнулся носом в тропу. И через не­которое время поймал себя на том, что слышу отчетливый запах кошки. Окончив запись, я решил пройти по следу. Если бы вы меня видели в те минуты, наверно заключили бы, что долгое одиночество отразилось на моей психике: я передвигался на чет­вереньках, водя носом над землей. Интенсивность запаха менялась от одной точки к другой; в конце кон­цов след и вовсе исчез, пришлось до­вольно долго искать, прежде чем я снова взял его. Видимо, кошка вска­кивала на камень рядом с тропой. Умением чуять след я обязан руч­ным росомахам, которых держал до­ма, в Швеции. Когда им надо «про­явить» запах, особенно в прохладную погоду, они опускают нос совсем низ­ко и сильно выдыхают. Почва нагре­вается выдыхаемым воздухом, и па­хучие частицы лучше отделяются от нее. Применяя этот способ, я шел по следу около сотни метров. Вдруг за­пах резко усилился — передо мной лежал огромный камень, а под ним была нора. Очевидно, я прошел в обратную сторону, потому что кошки в убежище не было.

Потом я еще раз учуял запах кош­ки примерно в том же месте. К мое­му великому сожалению, Атти неко­торое время спустя застрелил оцело­та недалеко от упомянутого выше камня…

Как бы то ни было, мои наблюдения склоняют меня к выводу, что ягуар переходит в нападение тогда, когда ему что-то угрожает, скажем, при встрече с человеком на тропе. Спер­ва он замирает на месте, и самое разумное — последовать его приме­ру. Несчастный мальчуган, который обратился в бегство, сам того не ве­дая, заставил сработать столь легко возбуждаемый охотничий инстинкт. Тот же инстинкт побуждает ягуара атаковать агути — действительного или мнимого. Слух вообще играет важную роль, когда ягуар преследует небольших животных. Убежден, что ягуар бросается на человека по ошиб­ке. Случаи такого нападения очень редки, а ведь ягуар, наверно, часто видит проходящих мимо людей, сам оставаясь незамеченным благодаря камуфлирующей окраске.

Пятнистая окраска указывает на то, что ягуар приспособлен для жиз­ни в лесу. Но когда поселенцы стали разводить в саваннах скот, легкая до­быча соблазнила зверей, и они нача­ли совершать ночные налеты на ста­да, вынуждая владельцев ночами де­журить на высоких платформах над коралями, куда загоняют скот после дневного выпаса. Теперь-то такие на­леты большая редкость, но все же отдельные ягуары специализируются на домашнем скоте.

Пока не было спроса на шкуры, од­ни только поселенцы и стреляли ягуа­ров. Для индейцев ягуар был чуть ли не священным животным, в старые времена его охраняло табу, и нару­шителя запрета ожидала кара не­бес — верная смерть грозила его сы­ну. Атти убил своего первого ягуа­ра, обороняясь. И впоследствии по­терял одного сына; по местным по­нятиям это и было карой.

Но поскольку он уже поплатился, его примерно через год попросили застрелить другого ягуара, нападав­шего на скот. Вместе с еще одним охотником Атти устроил ночную за­саду на дереве, под которым лежа­ла зарезанная зверем корова. Услы­шав, что хищник вернулся к добыче и рвет ее зубами и когтями, Атти по­светил карманным фонариком и вы­стрелил. Ягуар бросился к дереву, на котором сидел охотник, и повис на суку возле его ног.

— Я не знал, что и делать, сижу и свечу на него фонариком, — рас­сказывал потом Атти: он не успел перезарядить ружье.

Зверь ревел от ярости и боли, на­конец сорвался, упал на землю и ис­пустил дух.

Рассказывая про свои встречи с ягуарами, Атти выражает сожаление, что в то время на шкуры совсем не было спроса.

Атти — искусный охотник; не один оцелот был обманут его подражани­ем голосу агути, попавшего в беду. Атти и еще десяток тысяч искусных или скверных охотников выслежи­вают, убивают, подранивают ягуаров, пум и оцелотов. Понятно, скупщики бракуют немалую часть добычи — одни шкуры испорчены дробью, дру­гие источены термитами. Глядишь в Стокгольме на какую-нибудь наряд­ную даму, увлеченную закупками на рождество, и спрашиваешь себя: сколько же всего животных было убито, чтобы она могла пощеголять в пятнистой шубе, если учесть, что на шубу из ягуара уходит минимум пять хороших шкур, а на шубу из оцелота — и все четырнадцать… Только в одном из наших универма­гов я насчитал тридцать две шубы из шкур пятнистых кошек.

То, что сказано здесь о ягуарах и оцелотах, в такой же мере относится к леопардам. Целая вереница людей, от охотника в дебрях до скорняка в индустриализированной стране, дей­ствует, ничуть не задумываясь над последствиями своих поступков. А между тем многим представителямкошачьих угрожает полное истребле­ние.

Когда будет запрещена торговля шкурами пятнистых кошек?