4 месяца назад
Нету коментариев

К сожалению, вокруг горы Ариваитава совсем не водились скальные петушки. Оставалось только сделать новую попытку в районе, где я пы­тался снимать этих птиц годом рань­ше. Хоть бы на этот раз вирусная ли­хорадка не сорвала работу…

Дени не приходилось рассчитывать на иммунитет, поэтому я решил ехать в Моко-моко без него; оттуда вместе с Атти и Вильямом доберусь до горы «золотых петушков». Я запасся палат­кой, надежно защищающей от кома­ров, и специальной жидкостью, призванной отпугивать всяких насекомых. Утром, перед выходом из палатки, я намазывался этим зельем с ног до го­ловы; по вечерам мы не зажигали фо­нарей, чтобы не привлекать крылатых мучителей. Возможно, эти меры пре­досторожности были излишними. В прошлом году в это же самое время, почти в том же месте нас по ночам осаждали тучи мошкары. Теперь же Атти и Вильям спокойно спали в га­маках под открытым небом, и никто их не тревожил. Если не считать хора ревунов (Ревуны — обезьяны фауны Южной Америки). Да и то этот хор я не на­звал бы помехой, мне он по душе, го­лоса ревунов еще больше, чем крик филина или дуэт краснозобых гагарок, оттеняют атмосферу дикой природы.

Токовище «золотых петушков» с прошлого года почти не изменилось, но ямки переместились, так что из старого укрытия я не видел целиком новую арену. Тем не менее я там же соорудил себе шалаш из тряпок, про­волоки, палочек и пальмовых листьев и приготовился наблюдать из зелено­го убежица.

На другое утро я был на посту. Быстро провел в полумраке шалаша репетицию, чтобы без лишнего шума включать ту или иную аппаратуру, до­ставать печенье и консервированный компот, убедился, что рука дотяги­вается до углубления под камнем, где лежала фляга с водой и запасные пленки. И вот уже зашелестели крылья, а точнее — вторые маховые перья. Они заканчиваются еле види­мыми бородками, придающими пе­ру особую, заостренную форму, и это-то острие и создает в полете характерный свистящий звук. Пернатые рыцари в оранжево-красных доспе­хах собрались на турнир. И разыграл­ся спектакль, который я видел годом раньше, но на этот раз никакие хвори не мешали мне наслаждаться зрели­щем. Кокетливые позы, кивание округлым хохлом-гребнем, напоми­нающим шлем, быстрые подскоки, крики, ложный бой, резкие переходы от покоя к бурной активности…

Первым токование этих птиц описал географ и картограф Роберт Шом-бургк, который в 1839 г. путешество­вал в пограничных районах Гвианы. Он рассказывает:

«Странствуя по этим горам, мы ви­дели изысканно красивых птиц кок-оф-зе-рок, или скальных манакинов (Манакины — семейство мелких птиц, обитающих в тропических лесах Центральной и Южной Америки), и мне представился случай наблю­дать их своеобразнейшие прыжки; мне рассказывали об этих прыжках индейцы, но раньше мне трудно бы­ло поверить их описаниям. Услышав столь характерный для рупикола чи­рикающий звук, я вместе с двумя проводниками подкрался поближе к полянке вблизи тропы. Полянка была не больше полутора метров в диамет­ре, и казалось, руки человека повы­дергали здесь все травинки до единой и выровняли землю. Здесь мы уви­дели, как один петушок совершал свои скачки, встречаемые явным одобрением других представителей вида. То расправит крылья и вскинет голову вверх или расправит хвост вее­ром, то важно расхаживает кругом и роет землю, подпрыгивая; наконец он устал, проквохтал что-то, и его сменил другой. Так три птицы выступили по очереди и покинули арену с чувством собственного достоинства, занимая место на низко свисающей ветке».

Брат Роберта Шомбургка, Рикард, ботаник и орнитолог, примерно так же описал виденное им в горах Кануку в 1841 г.:

«На гладкой поверхности скалы ис­полняла свой танец стая изумитель­нейших птиц; многие орнитологи от­казывались прежде верить в возмож­ность такого спектакля, о котором я очень много слышал от индейцев.

С десяток птиц сидели в кустах во­круг токовища, издавая необычные звуки и как бы образуя восхищенную аудиторию, а один самец прыгал на ровном камне. То важно поднимет широко расправленный хвост, то опус­тит его, хлопает расправленными та­ким же образом крыльями и продол­жает исполнять свои па. Наконец силы его очевидно истощились, и он вер­нулся в кусты, а его место занял дру­гой самец».

В 1958 г. ботаник Николас Гэппи так писал о токовании скальных петушков:

«Внезапно один из них прыгнул в круг, распушил перья, наполовину расправил крылья и хвост и побежал вприпрыжку, то поднимая, то опуская голову. Миг — и он перекувырнулся, стал на ноги и прыгнул на ветку… потом затих, словно удивленный и оза­даченный собственной лихостью».

И что поразительно в этих трех описаниях: хотя наблюдения, сделанные в разных местах, во многом совпадают, они так же далеки от дейст­вительности, как схватка борцов от па-де-де. Гэппи никак не мог видеть кувырков, о которых он говорит. Наверно, на него повлияли рассказы ин­дейцев и записи братьев Шомбургк, да и собственная фантазия сыграла свою роль. В свою очередь, братья Шомбургк тоже находились под влия­нием рассказов местных жителей, а также описаний глухариного и тетере­виного токования. Неверно говорить о каком-то «чирикающем звуке», о том, что скальный петушок вскидыва­ет голову вверх и расправляет хвост. Данные о том, что несколько птиц по очереди выступают на общей аре­не, представляли бы немалый инте­рес — будь они верными. На самом деле такой порядок известен только у синеспинного манакина; два или больше самцов этого вида и впрямь исполняют нечто вроде хоровода. Ин­дейцы всегда очень красочно описы­вают виденное ими, часто сопровож­дая рассказ имитацией слышанных звуков; не удивительно, что братья Шомбургк были введены в заблужде­ние.

Есть индейцы — взять хотя бы мое­го друга Атти, — которые поразитель­но много знают о разных животных и явлениях, но и они подчас допускают грубые ошибки. А то и нарочно сооб­щают неверные сведения. Я столько раз бывал обманут, что научился чуть ли не ко всем рассказам местных жи­телей относиться критически.

Одним из самых выдающихся и опытных орнитологов в мире был То­мас Гийяр. Личные наблюдения он со­четал с фото-, и киносъемкой и зву­козаписью, это обеспечивает гораздо более надежную основу для последу­ющих сравнений и проверок. То, что мне довелось увидеть и записать, поч­ти полностью совпадает с данными, которые сообщает Гийяр.

Скальных петушков привлекают мелкие углубления в почве среди кустов с длинными вертикальными прутьями, напоминающими годичные побеги вербы. Углубления вовсе не выкапываются птицами, образование их обусловлено совсем другими фак­торами. Во время дождей на токови­ще ложатся мокрые скользкие листья. В эту пору петушки, хотя они весьма активны задолго до брачного перио­да и после него, не токуют, во вся­ком случае, на землю не спускаются. Когда же наступает засушливая пора, листья высыхают, и птицы, тормозя в воздухе крыльями перед приземле­нием, разметывают их в стороны. Ни Гийяру, ни мне не довелось видеть, чтобы скальные петушки скребли землю лапами; кстати, лапы у этого вида устроены так, что крепко обхва­тывают и вертикальные, и горизон­тальные ветки, причем когти длинные и острые, почти как у хищников.

Я проверил на себе хватку моло­дого скального петушка, посадив его на свою руку; он цеплялся куда силь­нее, чем сова или хищная птица таких же размеров. Клюв тоже не участву­ет в уборке листьев, взмахи крыльев достаточно эффективны. За три сезо­на наблюдений на одном и том же току я убедился, что каждый год ям­ки перемещаются, иногда чуть-чуть, иногда довольно далеко. Это и понят­но при таком способе расчистки. За­то уж когда петушок облюбует себе место, он остается ему верен; хотя до площадки соседа будет всего два десятка сантиметров, он остается именно на облюбованном для себя месте.

Понятно, число самцов на току варьирует, однако их редко бывает больше десяти. На току, где я наблю­дал, было всего пять птиц. Индейцы много раз уговаривали меня пере­нести наблюдения на другое место, дескать, там скальные петушки соби­раются десятками. Но я не сомневал­ся, что от поисков «другого места» выиграют только проводники, я же потеряю драгоценное рабочее время. Ведь и Гийяру индейцы-проводники сулили по меньшей мере пятна­дцать — двадцать токующих птиц; на самом деле из его описания явствует, что он видел не больше пяти самцов в брачном наряде.

Ритуал петушков каждый день один и тот же.

Около восьми часов утра, когда лу­чи утреннего солнца дотягиваются до скал и переливаются на трепещущих листьях в птичьем танцзале, можно услышать свистящий шорох крыльев и сразу затем громкое, многократное «кавао». Первый самец дает знать, что он прибыл на место и готов уделить внимание как соперникам, так и бла­госклонно расположенным самкам. Словом, звучит сигнал сбора.

Один за другим слетаются к токо­вищу другие самцы. Первый приветст­вует их, щелкая клювом, — словно ло­мается сухой сучок. Похоже, этот звук служит «паролем» у половозрелых самцов.

Самка щелкает так лишь в том случае, если ее потревожат на гнезде, причем она не трогается с места. А у самцов щелканье сопро­вождается серией молниеносных дви­жений, которые кинолента позволяет различить. Образуемый хохлатой го­ловой круг движется слева направо, затем спускается к самым ногам, од­новременно смыкается клюв; на все это уходит полсекунды. Щелканье клюва в мире птиц — демонстрация готовности дать отпор: «Я начеку, без боя не отступлю!»

Снова и снова щелкая клювом, сам­цы этап за этапом приближаются к своим площадкам. Садятся на тонкие прутья, раз-другой взлетают повыше, опять спускаются вниз. Вот один опу­стился на корень в нескольких санти­метрах над площадкой и щелкает. Сильно взмахивает крыльями, так что листья разлетаются в стороны, и за­мирает в своеобразном положении — будто самка, которая приготовилась лечь на яйца. При этом «балетные пач­ки» расправлены. Однако хвост не за­дирается кверху, как у глухаря или тетерева, напротив, он подогнут, поч­ти как у дятла. На самой площадке все агрессивные действия прекра­щаются, здесь петушок не щелкает клювом. Казалось бы, углубленная площадка, центр активности самца, — желанный объект, за который не грех и подраться, но это не так. Поединки никогда не происходят на площадках, только на прутьях, да и то речь идет о ложных боях, самцы не касаются друг друга и не теряют ни пушинки. Сколько я ни рыскал по токовищам (обещал семилетнему сыну прислать перо «золотого петушка»!), ни одной пушинки не нашел, только два-три ма­ховых пера. Словом, в отличие от глу­харей и тетеревов у скальных петуш­ков до потасовок дело не доходит.

Проверив свои площадки, самцы занимают места на прутьях, где и сидят без движения по полчаса кряду. Хвост подогнут, но не касается пру­та; иначе говоря, он не служит для опоры, как у дятла. Неуловимый ве­терок колышет длинный наряд, пачки расправлены, птица красуется — и по праву, она чудо как хороша!

Два дня подряд среди половозре­лых оранжево-красных петушков по­являлся молодой самец, почти совсем коричневый, лишь несколько пушинок обрели апельсиновый цвет. Я ждал, что ему зададут трепку: если моло­дой тетерев осмелится выйти на то­ковище, его гонят прочь весьма гру­бо. Здесь молодого встречали щел­каньем, но он не отвечал. Очевидно, эта черта поведения появляется толь­ко у половозрелых особей. Все взрос­лые кругом щелкали клювами — и никто не нападал на молодого, даже когда он приблизился на метр к од­ной из площадок, над которой в кус­тах сидел «хозяин». Взрослый пету­шок обязан отвечать на щелканье, самка — двигаться особым образом, а поведение недоросля не вызывало реакции отпора, самцы относились к нему безучастно, все было тихо-мир­но. Я мог спокойно поразмыслить о некоторых деталях.

Два вида скальных петушков теперь выделены в особое семейство, а рань­ше их относили к котинговым. Назва­ние, которое дал этой птице Роберт Шомбургк — «скальный манакин», — было вполне оправдано. Сходство с некоторыми манакинами несомненно, оно включает и особый шелест крыль­ев, и пристрастие к вертикальным прутьям, и громкое щелканье клю­вом. Токование черно-белого манаки-на очень напоминает брачные игры «золотых петушков». Его крылья «жужжат» в полете, самцы манакина устраивают одиночные танцы среди кустов, плавно семеня туда и обрат­но. Наконец, самец черно-белого ма­накина щелкает клювом так громко, что на Тринидаде его называют фран­цузским словом «касс-нуазетт» («щелкунчик»). Так что скальный пе­тушок, пожалуй, ближе к манакинам, чем к котингам, чьи брачные игры сильно отличаются от тока двух пер­вых.

Название «скальный петушок» дез­ориентирует так же, как и придуман­ное мной наименование «золотой пе­тушок». В обоих случаях у человека невольно возникает параллель с кури­ными. Хорошее название придумал ответственный секретарь газеты «Экспрессен» Ларе Персон, когда ре­дакция решила дать цветную фото­графию птицы в воскресном прило­жении: «Ну, как получилась твоя апельсиновая ворона?» Скальный пе­тушок и впрямь ближе к врановым, чем к куриным, а одну из котинг на­зывают красношейной плодоядной вороной.

Оранжевый манакин!.. Звучит и кра­сивее, и экзотичнее, чем «скальная птица». Возможно, английское «кок-оф-зе-рок» («скальный петушок») произошло от «каванорох» — так на­зывают эту птицу индейцы, причем название это, скорее всего, звуко­подражательное. Одно время я ду­мал, что дело обстоит наоборот, ин­дейцы небрежно выговаривают анг­лийское наименование, но ведь Ро­берт Шомбургк еще в 1838 г. за­писал, что индейцы называют петушка «кабануру». Довольно похоже на звук, который иногда «бормочут» оранжево-красные самцы.

Первая половина дня на токовище проходит спокойно, и когда солнце добирается до зенита, птицы, кажет­ся, готовы уснуть. Обычное явление для большинства животных в этих ши­ротах.

Около часа все вдруг начинается снова. Щелканье клювами, порхание между площадкой и прутьями. Но те­перь в движениях больше живости, что-то назревает. Самцы громко кри­чат, в кустах снова и снова вспыхи­вают «схватки» — опасные только с виду, на самом деле птицы друг дру­га не трогают. Крылья сердито бьют по листве, они полуразвернуты, так что видны коричневые и белые махо­вые перья, часто птица подолгу зами­рает в горизонтальном положении, вытянув ноги отвесно, прежде чем возобновить бурную «потасовку», со­провождаемую громкими криками и прерывистым бормотанием звука «ка­ванорох». То и дело этаким сопрано на фоне «мужских» баритонов звучит тягучий, жалобный клич, сначала вда­леке, потом все ближе. Клич этот словно подстегивает самцов, они ме­чутся туда-сюда, часто все вместе, а в паузах головы обращены к опреде­ленной точке над токовищем или ря­дом с ним. Если самка сидит прямо над самцом, он держит голову почти горизонтально, глядя на нее.

Она подлетает еще ближе — и вдруг самцы садятся каждый на свою площадку. И приседают, следя за сам­кой. Кажется, они окоченели, только наряд колышется от ветерка. Впро­чем, иногда то один, то другой пету­шок чуть подпрыгнет, как бы устраи­ваясь поудобнее, по-прежнему с при­чудливо изогнутыми головой и туло­вищем. Видимо, в этой позе должно быть что-то крайне обольстительное для дамы. Но что?

Гийяр предложил гипотезу, которая мне кажется весьма правдоподобной. У воробьиных принято, что оба суп­руга вьют гнездо и заботятся о по­томстве. Но здесь самец и от этой работы освобожден — тут играет роль и токование, и полигамия, и яркий на­ряд, способный привлечь к гнезду хищников. Все же инстинкт настолько силен, что эволюция не стерла его совсем, а как бы переключила на то­ковище. Недаром поза самца на пло­щадке человеку напоминает насижи­вающую птицу; наверно, она стимули­рует самку на сооружение гнезда. А стимулы тут нужны, ведь это работа надолго, слепленное из комочков гли­ны гнездо весит до четырех килограм­мов. Поэтому самка снова и снова — возможно, каждый день — возвра­щается на токовище, чтобы почерп­нуть вдохновение. Не исключено, что особенно сильно привлекает самку большой гребень-хохол с глазом в центре.

Ревун...

Ревун…

Спаривание не входит в ритуал; вряд ли оно вообще происходит на токовище. Ни Гийяру, ни мне не до­велось наблюдать что-либо подобное. Лишь однажды Гийяр видел действие, которое он называет выбором самца самкой. Внезапно самка камнем упа­ла рядом с самцом и тут же взмыла вверх, сопровождаемая им. Но это, пожалуй, крайний случай. Мне пред­ставляется более обычным обмен сти­мулами на расстоянии. Самец видит, что взгляд самки устремлен именно на него, она нервно двигается, мотает головой, открывает клюв, иногда кри­чит. По всему видно, что собирается лететь, — но не вниз, к самцу, а куда-то в сторону. И в самом деле улетает, когда избранник поднимается к ней и преследует ее в лесу.

Иногда самка, прилетев на токови­ще, сидит спокойно, чистит потихонь­ку перышки и не проявляет особен­ного интереса к самцам. Впоследст­вии, ежедневно наблюдая несколько гнезд, я заметил, что около часа-двух дня, в самую жаркую пору, самки улетают, хотя их никто не спугивает. Крик их слышен издалека — и когда они убывают, и когда возвращаются. Конечно, самке нужна пауза, чтобы кормиться, однако не исключено, что самцы и токовище притягивают самок так сильно, что они продолжают туда летать долго и после того, как от­ложат яйца. Ведь игры продолжают­ся вплоть до мая, пока не начинают­ся дожди.

Гийяр провел всего полтора месяца в области обитания скальных петуш­ков, поэтому он почерпнул у Атти сведения о том, когда токование этих птиц достигает кульминации. Атти, как и все индейцы, заверил его, что пе­тушки особенно интенсивно играют на рождество и на пасху. Увы, это совсем не так. Кульминация приходит­ся на вторую половину февраля, но индейцам представляется, что пти­цам положено больше играть на праздники…

Токование растягивается надолго. Наверно, и в период дождей, стоит проглянуть солнцу, как птицы соби­раются к токовищу, но липкая под­стилка из влажных листьев не позво­ляет устраивать танцы на земле. За­то с приходом засушливой поры игры становятся все активнее. Казалось бы, кульминация с последующим высижи­ванием птенцов должна прийтись на конец первого засушливого периода, то есть на ноябрь, но это не так, во всяком случае, в районе Кануку. Гийяр покинул район 9 марта, и в четы­рех гнездах, за которыми он следил, еще не было ни одного яйца. Зато 29 марта Дэвид Сноу нашел яйца в одном из них. В семи случаях, про­контролированных мной, яйца от­кладывались примерно от февраля до начала мая. Но только в одном случае я могу указать совершенно точную дату — 19—21 марта.

Интересен выбор места для гнезда. Уже когда я, используя инфрасвет, снимал гуахаро (Гуахаро — птицы отряда козодоев, рас­пространены в Южной Америке) в пещерах на Трини­даде, меня занимала мысль — срав­нить условия гнездования двух видов. Гуахаро гнездятся в пещерах от устья и вглубь, до самых темных мест. Ори­ентируются они с помощью эхолока­ции, издавая звуки, напоминающие щелчки.

Скальный петушок порой тоже гнездится в пещерах, но не в таких темных, чтобы самка нуждалась в эхолокации. Чаще всего гнездо устроено в трещине на гладкой, отвес­ной поверхности скалы или огромно­го камня. Трещины широкие, в метр и больше. И стенки птица выбирает достаточно высокие, до десяти-пятна­дцати метров, чтобы хищник ни свер­ху, ни снизу не добрался до гнезда. Во всяком случае, гнездо недоступно для взрослого ягуара, любителя по­лакомиться дичью. К тому же тре­щина служит надежной защитой от солнца, от ветра и, главное, от дож­дя. А дожди здесь бывают чудовищ­ной силы…

Лишь в двух случаях видел я гнез­да скальных петушков на открытом месте — не в трещине, а на каменной стене с отрицательным уклоном. Дневные пернатые хищники здесь редки; каракара — большой охотник до яиц — совсем не водится. А если бы и водилась, все равно не так-то просто обнаружить яйца или птенцов скального петушка. Яйца — их всегда два — сероватые с коричневыми пят­нами, гнездо окраской сливается с фоном, ведь оно слеплено из обра­ботанной термитами земли и корне­вых волосков. Когда невзрачная ко­ричневая самочка насиживает яйца, рассмотреть ее почти невозможно. Понятно, когда вылупятся птенцы, она чаще вылетает из гнезда, но тело птенцов покрывает такой длинный пух, и сами они так жмутся на дно, что даже самый любопытный глаз мо­жет принять их за пучок бурых ко­решков.

Зато когда самка садится на гнез­до, очень хорошо видны разинутые пасти птенцов — они желторотые, причем уголки особенно велики, как у многих других воробьиных. В свете карманного фонарика их можно при­нять за огоньки, так что самка даже в темной пещере видит эти пасти, сти­мулирующие ее на кормление.

Птенцы поедают ягоды и косточко­вые плоды. Я собирал косточки под тремя гнездами, но пока не удалось определить, о каких плодах идет речь. Когда птенцы поднимаются на крыло, они не больше птенца сойки, но проводят гораздо больше време­ни в гнезде — два месяца с лишним. Этонесомненно обусловлено низким содержанием белка в корме.

Самки, как и самцы, держатся стай­ками, гнезда по возможности лепят вблизи друг от друга. В одной пеще­ре я нашел два гнезда — одно с яйцами, другое с птенцами. Да еще две самки трудились над гнездами; воз­можно, это были новые сооружения, но скорее всего, старые, нуждающие­ся в ремонте. Что касается упомяну­того выше гнезда на открытой плоско­сти, то из своего укрытия я слышал, как самка, вылетая, кричала, и ей от­зывались по меньшей мере две сосед­ки.

Но их гнезд мы так и не сумели отыскать на поросшем кустарником, неровном склоне.

Самки всегда проводят ночь в гнез­де. Возможно, они ночуют «дома» круглый год. Так что если самка си­дит в гнезде, это еще не значит, что она собирается откладывать яйца. А вот когда начинается ремонт краев гнезда с применением корневых во­лосков и глины — можно со дня на день ждать кладки.

Самки и молодые птенцы очень по­хожи между собой. По сути дела, их на вид вообще не отличишь — тот же коричневый наряд, тот же короткий гребешок на голове вместо большого и круглого, как у взрослых самцов. Казалось бы, столь ярко окрашенным самцам трудно укрыться от врагов, и их должно быть намного меньше, чем самок. Но это не так! В этом районе вокруг обычного токовища с пятью самцами и число удобных мест для гнездования не больше пяти. По со­седству с токовищем, изученным Гийяром, по-прежнему насчитывается только четыре гнезда, и находятся они в тех же местах, хотя с 1961 г., на­верно, какую-то из самок постарше сменила молодая. То же можно ска­зать о других трещинах, гнезда поме­щаются там много лет.

Так почему же самцам, несмотря на красочный наряд, удается все же уцелеть?

Я долго ломал голову над этой за­гадкой, а ответ получил случайно.

Изучая в Стокгольме отснятый ма­териал, я заказал одну черно-белую копию. Включил проектор — где же птицы? Пропали! Хотя нет, вот что-то отделилось от фона — и тут же снова исчезло. И тут меня осенило. Подобно Гийяру, я полагал, что оперение сам­ца, цвет которого кажется то оран­жевым, то ярко-красным в зависимо­сти от освещения под пологом леса, служит сигналом для самок, но вме­сте с тем выдает птицу хищникам. Так оно и есть, но только для тех хищни­ков, которые обладают цветовым зре­нием.

У пернатых представителей отряда хищных превосходное цветовое зре­ние; у сов светочувствительные клет­ки часто преобладают над цветочувствительными. И хищные, и совы разных видов, большие и малые, широко представлены на равнине, особенно по краю саванн, но чем выше в горы, тем их становится меньше — как и других птиц. Гийяр наблюдал несколь­ко пернатых хищников в районе токо­вища скальных петушков, но ведь мес­то, где он занимался исследованиями, расположено всего в полусотне мет­ров выше саванны. Для сравнения можно сказать, что токовище у ска­лы Иламикипанг, которая торчит над лесом, словно нос лежащего велика­на, расположено на высоте около 820 м.

Гийяр видел следы оцелота по со­седству с токовищем, а у пещеры, где слепили свои гнезда самки, он обна­ружил отпечатки лап ягуара. Ягуарунди, тигровая кошка и другие представители кошачьих в этой области — рьяные охотники на птиц; тайры, но­сухи и лесные собаки тоже непрочьсъесть птичку, но все они не разли­чают цветов!

Если бы скальные петушки все вре­мя кричали и порхали вверх-вниз, они, понятно, все равно привлекли бы вни­мание какой-нибудь кошки. Но пер­натые актеры по много минут сидят неподвижно, выступление длится все­го пять—десять секунд. Покричат, ис­полнят свои па и снова замирают не­подвижно, сливаясь — скажем, для оцелота — с фоном. Этому способст­вует и форма головы, не такая, как обычно у птиц, а круглая, будто лист.

Известно, что дальтоникам особен­но трудно различать зеленый и крас­ный цвета, которые являются допол­нительными. Быть может, оранжево-красное оперение в этом смысле иде­ально сочетается с окружающей зе­ленью. Проделайте небольшой экспе­римент с цветным снимком, на ко­тором изображен скальный петушок. Пристально смотрите с полминуты на» оранжево-красную птицу среди зеле­ни (освещение должно быть достаточ­но сильным), потом переведите взгляд на лист белой бумаги. Вы увидите зе­леную птицу на фоне оранжевой лист­вы!

Пума...

Пума…

Конечно, вопрос цветового зрения млекопитающих — да и птиц тоже — еще недостаточно изучен, но отнюдь не исключено, что оранжево-красная окраска скальных петушков фактиче­ски является защитной.

Гийяр сообщает, что часто видел поблизости от токовища агути (Агути — грызун размером с кролика), и вы­сказывает предположение, что это животное играет роль «сторожа» для птиц и, в свою очередь, извлекает для себя какую-то пользу. Какую именно, он не указывает, но у меня есть своя догадка на этот счет. Я тоже часто видел и слышал агути вблизи токови­ща скальных петушков и думаю, что тут играет роль пристрастие птицы к косточковым плодам. Косточки от­рыгиваются, и на небольшом участке их накапливается довольно много, а надо сказать, что эти косточки — лю­бимое блюдо агути! И вполне возмож­но, что виденный Гийяром оцелот подстерегал именно агути, а не скаль­ных петушков, для которых кошка днем вряд ли опасна.

Ягуар...

Ягуар…

Да, повезло мне, что я смог так подробно проследить за поведени­ем удивительно красивой и своеоб­разной птицы. Однако первый же день удачных наблюдений мог для меня кончиться весьма печально и стать последним днем в моей жизни…

Завороженный необычным зрели­щем, я прилежно снимал, нетерпели­во перезаряжая камеру, и мне все казалось, что надо бы двигаться еще быстрее. Правая рука то- и дело ны­ряла в углубление под скалой за но­вой кассетой.

Вдруг токование прервалось, птиц будто ветром сдуло. Впрочем, они быстро вернулись и заняли места сре­ди ветвей в метре-двух над своими площадками. Крики, общее волне­ние, но танцы не возобновляются. Так прошло полчаса, если не больше.

У меня еще раньше было задумано сменить позицию для укрытия. Ведь токовища сместились по сравнению с прошлым годом, вот и мне не ме­шало слегка переместиться, чтобы лучше видеть всю арену. И решил я, раз уж все равно птицы отвлеклись, перебазироваться немедленно. При­чина их волнения оставалась непонят­ной — никто не ступал по сухой лист­ве по соседству, и на деревьях не по­явились никакие обезьяны.

Охота на оцелотов...

Охота на оцелотов…

Я выбрался из шалаша, потянулся, сделал два-три шага по направлению к ближайшей площадочке и повернул­ся лицом к своему укрытию. Там, в полумраке, чуть поблескивал объек­тив кинокамеры, словно глаз Циклопа. Камуфляж хороший, ничего не ска­жешь. Прикинув, куда теперь надо перебраться, я шагнул в сторону. Нет, не шагнул, а подпрыгнул! Там, куда я собирался опустить ступню, лежала свернутая в кольцо змея. Красивая, на золотисто-розовом фоне черные ромбы, и каждый ромб украшен дву­мя розоватыми пятнами. Бушмей­стер — правда, не из самых больших, чутьподлиннее полутора метров.

Змея глядела на меня, я — на нее, сердце отчаянно колотилось. Палку бы… Сразу за моей правой ногой ле­жала палка. Я стал медленно наги­баться. Мои ступни по-прежнему на­ходились в пределах досягаемости бушмейстера, и я внимательно следил за его шеей, чтобы уловить движение мышц, предшествующее атаке. Дотя­нулся до палки… К сожалению, все сучья, лежащие на лесной подстилке, изъедены здесь термитами. Эта палка не составляла исключения, но у меня не было выбора. Я давно мечтал о встрече с этой замечательной змеей, чтобы выяснить целый ряд вопросов. И вот мне впервые представился слу­чай поймать ее.

Очковая сова...

Очковая сова…

Бушмейстер продолжал лежать не­движимо, если не считать щупающего воздух языка. Змея вся напряглась, не менее моего озадаченная внезап­ной встречей. Я осторожно протянул конец палки вперед, сделал паузу, по­том прижал палкой шею змеи к зем­ле. Последовал форменный взрыв. Крутились и мелькали желтые и чер­ные кольца. И только правая моя рука приготовилась схватить змею позади головы, как палка сломалась. Бушмей-стер устремился к камню, я продол­жал лихорадочно орудовать палкой, и мне удалось выбросить змею прямо на токовище. Она свернулась коль­цом, и сразу было видно, что змея разъярена. Кончик хвоста дрожал, она громко шипела. Я стал медленно при­ближаться, снова уловил момент и прижал бушмейстера к земле палкой, которая теперь была меньше полуметра длиной. Стараясь не повредить змею палкой, я ждал, когда она хоть немного угомонится. Полуоткрытая пасть резко повернулась, все змеи­ное тело напряглось — и снова про­клятая палка сломалась! И стою я с палочкой не длиннее зубной щетки, с дурацким выражением лица, а змея улепетывает под камень…

Теперь мне стало понятно, почему птицы прервали игру и поднялись по­выше. Возясь со своими кассетами, я нарушил покой змеи, которая отды­хала в норе после ночных трудов, и она решила поискать более тихий уго­лок. Когда же она выбралась нару­жу, поднятая птицами тревога заста­вила ее остановиться. А тут и я еще вмешался…