3 месяца назад
Нету коментариев

Во время вылазок в Оропуче жи­ряки впервые были запечатлены на кинопленке, однако эти кадры пока­зывали птицу в неестественной для нее обстановке, ведь в жизни жиряки не сталкиваются с таким ярким светом.

Мне же, конечно, хотелось заснять этих птиц в естественных условиях и по возможности добыть новые сведения о пернатом «князе тьмы».

Не один исследователь после Гум­больдта занимался гуахаро. Я уже сказал об исследованиях Дональда Гриффина, призванных показать, что гуахаро лоцирует при помощи щел­каний. Но особенно тщательно изу­чал эту птицу Девид Сноу, три с по­ловиной года он выяснял вопрос о распространении жиряков на Трини­даде, подсчитывал число их на три­надцати гнездовьях, проследил, что они едят, когда размножаются, сколь­ко яиц откладывают и так далее. Опубликованные им статьи говорят об огромной кропотливой работе, так что естественно спросить себя: да можно ли узнать еще что-нибудь о животном, которое было предметом тщательного изучения?

Пожалуй, и впрямь все было извест­но. Кроме одного, притом достаточ­но важного момента — как ведут себя птицы в полной темноте? Как манев­рируют, насколько чутки их уши, ка­ковы взаимоотношения с птенцами?

Темнота понятие относительное. Для неясыти и самая темная швед­ская ночь не темна. Зажгите свечу в пятистах метрах — этого света неясыти достаточно, чтобы рассмот­реть добычу.

А вот в глубине пещеры и неясыть ничего не увидит. Не увидел бы и я без ноктовизора — трубки ночного видения.

На интересующий вас предмет на­правляется источник света с фильт­ром, пропускающим только инфра­красные лучи. На тот же предмет смотрит трубка, воспринимающая отраженный инфрасвет и дающая зеленоватое видимое изображение.

Ноктовизор применялся на войне для ночных боев, но можно найти ему и куда более приятные примене­ния. Мне он очень помогал при на­блюдении сов как в лабораториях Стокгольмского университета, так и в поле.

Волшебный бинокль пришелся очень кстати при работе с гуахаро, я видел птиц в мягком зеленом све­те, о котором они и не подозревали. Все снимки летящих, приземляющих­ся, кормящих гуахаро сняты с исполь­зованием ноктовизора как видоиска­теля. Без этого было бы невозможно определить момент для экспониро­вания.

Для таких съемок существует, кро­ме того, особая пленка — инфрапленка с повышенной чувствитель­ностью не к световым, а к тепловым лучам. И надо сказать, эта теплочувствительность была для меня нема­лой проблемой. В тропиках пользо­ваться инфрапленкой — это пример­но то же, что ходить по канату на коньках.

Я купил инфрапленку в Нью-Йорке в январе и тотчас спрятал ее в холо­дильник. Чудесный тридцатиградусный климат Тринидада — смерть для инфрапленки, и если бы она проле­жала в местной таможне все три дня, что шла проверка моего багажа, ни­какие съемки жиряков не были бы возможны. Но мне посчастливилось сразу пронести сумку с пленками и без промедления поместить драго­ценное содержимое в морозильник.

Перед съемками я каждый раз пе­реносил пленку из морозильника в обычный холодильник, затем в мешо­чек со льдом, из которого я ее вы­нимал уже в прохладном ночном воз­духе пещеры…

После съемки — в Порт-оф-Спейн, где от зноя плавится асфальт. В пе­реносном холодильнике пленку до­ставляли в заранее предупрежден­ную лабораторию с кондиционером, где ее тотчас проявляли.

И все же мне довелось убедиться, как трудно уберечь теплочувствительную инфрапленку…

Утром, когда я шел домой после съемок, одна катушка выскользнула из мешочка со льдом в моем рюк­заке и скатилась к спине. Когда ее проявили, она была наполовину черная.

Ох, непростое это дело — инфрасъемки… Каждый раз, когда меняешь объект, надо сперва де­лать пробу. Различные поверхности по-своему отражают инфрасвет, и тут тебя никакие экспонометры не выручат, надо снимать пробные кадры.

Необходимо также вносить по­правку при установке резкости, если — как это делал я — сперва устанавливаешь ее при обычном свете.

А сколько груза таскали мы на себе каждый раз! Автомобильный ак­кумулятор, ноктовизор, рамки для фильтров, три штатива, светильник с батареей, кинокамера с батареей, фотоаппаратура, электронная вспыш­ка — все это каждое утро выносилось из пещеры для чистки и протирки, а вечером волокли обратно в пещеру…

— Поглядите на ослика!— кричала владелица участка миссис Райт, при виде согнутой в три погибели чело­веческой фигуры.

Впрочем, голос ее звучал сочувствен­но, и я не обижался, тем более что она разрешила нам работать в той самой пещере, где до нас занимался исследованиями Дев ид Сноу.

Один из людей миссис Райт помог нам с Джоном Данстоном соорудить в пещере платформу для съемок. Для этого мы сперва доставили к вхо­ду в пещеру два огромных бревна. После чего начали пилить, стучать и кряхтеть… От такого шума у меня стало тревожно на душе. В голой пе­щере любой звук невероятно усили­вается, и как мы с Джоном, уподо­бившись муравьям с громоздкой но­шей, ни старались тихонько уклады­вать колоды, стоял непрерывный грохот.

Но вот наконец перед закоулком с гнездами уложена на полу платфор­ма, можно на время удалиться. Ка­жется, обошлось — птицы скоро вернулись на гнезда как ни в чем не бывало. Добавлю, что хотя я не одну неделю наведывался в пещеру, это никак не отразилось на насижива­нии. На скальных полках двадцать пять птенцов благополучно развились и достигли зрелого возраста.

Обычно я ждал, пока взрослые птицы вылетят из пещеры за кормом, потом быстро шел со своим грузом через бурлящий поток вверх по отлогому мостику и быстро взбирался на платформу. Там я расставлял ап­паратуру, включал обычный свет, на­водил резкость, гасил свет, после чего остаток ночи сидел тихо, как мыш­ка, до половины четвертого, когда птицы в последний раз вылетали за провиантом. Меня они даже на за­мечали.

Благополучному развитию птен­цов помогло и то, что почти каждую ночь я вылавливал больших крабов, подбирающихся к гнездам. Эти живые танки безжалостно щиплют птенцов своими мощными клешнями и поедают их заживо. Я сам видел такую расправу в ноктовизор. Дело происходило на полочке, которая была для меня недосягаема, но с того раза я старался заблаговре­менно вмешаться в дела природы, хотя обычно держусь в стороне.

Ночи на платформе пещеры Дья­вола — одно из самых замечатель­ных воспоминаний в моей жизни. Для невооруженного глаза кругом мрак кромешный. А ноктовизор от­крывает вам дверь в иной мир, свое­образие которого подчеркивается странным зеленоватым светом.

Около семи, через час после за­ката, когда сгущается ночная тьма, в колонии гуахаро ленивая дремота сменяется заметным оживлением. Тонкие шейки птенцов — словно хи­лые стебли в подвале — качаются влево-вправо, глаза закрыты, но клю­вы теребят родителей. Волнами зву­чит хор голодных голосов. Одна за другой срываются с полок птицы, и вот уже в воздухе, пощелкивая, носится целая стая ночных навига­торов.

Стаями вылетают они на волю, и стаями опускаются в какой-нибудь пальмовой роще в километре от пещеры. Стайерские дистанции гуа­харо покрывают быстро, а дома, в пещере, могут подолгу зависать в воздухе, легко работая крыльями метрового размаха.

И вот пещера опустела, однооб­разное журчание воды оттеняет мои размышления в те два часа, что от­сутствуют взрослые жиряки.

Птенцы притихли, круглые тельца, будто мешочки с жиром, непод­вижны, если не считать ровного ды­хания. Есть время поразмыслить, в частности, над поразительной туч­ностью птенцов. В чем ее смысл?

Доктор Сноу взвешивал птенцов разного возраста. Они развиваются очень медленно, в гнезде остаются около четырех месяцев, один изучен­ный им птенец провел в гнезде 158 дней — это намного больше цифры, известной для других птиц таких размеров. Вылупившийся птенец ве­сит 12—15 граммов; к 70—80 дням вес достигает 625 граммов. Родители весят 400 граммов с лишним. После 70 дней птенцы начиняют постепенно сбавлять вес, дней 40—50 они «сидят на диете», после чего поднимаются на крыло.

В одной из своих статей Сноу вы­сказывает предположение, что запас жира связан с переходом на расти­тельный корм; недостаток белков определяет и затяжное развитие.

Я сомневаюсь в верности такого объяснения.

У других столь же крупных плодо­ядных птиц, обитающих в тех же рай­онах, — скажем, у попугаев и тука­нов, — птенцы развиваются куда быстрее. Конечно, в их корме больше белка, чем в корме жиряков, но ведь птенец гуахаро уже на 40—50-е сутки догоняет в весе взрослую птицу.

Мне сдается, что долгое развитие птенцов жиряка обусловлено слож­ной нервной системой этих птиц.

Эхолокация — способность в тем­ноте определять расстояние до окру­жающих предметов и маневрировать в тесных, извилистых проходах — требует от гуахаро, который кажется великаном рядом с летучей мышью, очень тонкой нервной организации, какой могут похвастаться немногие пернатые. Саланганы (Птицы семейства стрижей) — строители знаменитых «ласточкиных гнезд», которые так ценятся гурманами на Востоке, — тоже способны к эхоло­кации, но они летят в свои пещеры вечером и остаются там всю ночь. Гуахаро рождаются во мраке, живут и умирают, не видя дневного света. Поэтому у них необычно развиты мозговые центры, управляющие равновесием. Им присуще также ост­рое зрение и, что у птиц довольно редко, обоняние.

Без преувеличения можно сказать, что высоко развитые нервные цент­ры ставят гаухаро в особое положе­ние. Уверен, что изо всех пернатых у гуахаро самый сложный мозг.

Когда гуахаро испытывает свои органы управления, первая ошибка может стать и последней. Жиряку попросту нельзя ошибаться, слишком опасна среда его обитания. Один просчет — и молодую птицу ждет верная смерть в потоке.

Не сомневаюсь, что именно этими факторами обусловлено долгое пре­бывание птенца в гнезде.

Далее. Полки с гнездами часто покрыты влагой; после сильных дож­дей, когда в пещерах усиливается циркуляция воды, по стенкам струй­ками стекает конденсированная вла­га. В местах обитания гуахаро, в го­рах, ночной холод может быть опас­ным для птиц. В таких условиях густой пух не годится как теплоизоля­ция. Птенцов спасает жировая ткань. Недаром морские млекопитающие и птицы — хотя бы пингвины — пред­почли жир как изоляционный мате­риал.

…Приближающиеся щелчки преры­вают мои размышления. Ноктовизор и кинокамера регистрируют возвра­щение первого жиряка.

Словно танцующая бабочка ока­зывается в конусе невидимого света. Посередине пещеры щелканья зву­чат реже, когда же птица приближа­ется к полке с гнездом, частота воз­растает, словно вы сильнее нажали педаль швейной машины.

В метре от гнезда птица вдруг сворачивает назад, к центру зала. Туловище — вертикально, крылья

часто машут. Новая серия учащаю­щихся сигналов — и опять птица от­ступает почти от самого гнезда.

Так повторяется снова и снова, наконец, на седьмой или восьмой раз вытянутые ноги касаются полки, и щелчки тотчас прекращаются.

Самка сидит на краю гнезда, птен­цы молчат. Она делает несколько ша­гов и щиплет одного птенца. Длин­ная шея с криком тянется к ее клюву.

Птенец совсем маленький, ему чуть больше трех недель, и голосок у него писклявый. Он долго, настойчиво просит еды, вот и два других птенца начали размахивать тонюсень­кими шейками. Самка наклоняется и с полминуты, словно насосом, пере­качивает корм в разинутый воронкой клюв. Потом повторяет ту же про­цедуру с другими малышами.

Тем временем и другие птицы вернулись к своим гнездам. И каж­дая примерялась несколько раз, прежде чем сесть. Видимо, семь ты­сяч колебаний дают птице гораздо более размытую «картинку», чем ультразвук летучих мышей.

На одном гнезде крупные, им дней по сто, птенцы донимают мамашу. Или отца — по виду супругов не от­личишь. Я наблюдаю форму поведе­ния, которая, вероятно, присуща толь­ко жирякам. И притом она вполне целесообразна.

Спасаясь от жадных клювов, кормя­щая птица поворачивается к ним за­дом. Птенцы безжалостно щиплют ее. Возможно, это ускоряет отрыгивание корма; во всяком случае, птица мгно­венно оборачивается и затыкает пор­цией пищи пасть очередного мучи­теля. После чего опять садится спи­ной к птенцам.

Что ж, очень практично. Голову лучше беречь! Клюв гуахаро легко срывает плоды с пальмы, а плоды эти сидят крепко, можете мне по­верить.

Закончив кормление, птица уле­тает. Слышу ее морзянку, а вот птен­цы, которые скрипели, будто несма­занные петли, мгновенно смолкают.

Родители опять собираются стая­ми и летят в ночь, на свет. Да-да, после кромешного мрака в пещере на воле, под звездным небом совсем светло. Я много раз убеждался, что при выходе из пещеры жиряки тотчас перестают издавать щелканья. На во­ле им эхолокация не нужна, они от­лично видят ночью.

Только Джон Данстон слышал, как гуахаро щелкают вне пещеры. Ночью он ехал на машине в горах и вдруг услышал непонятный треск. Неужели что-то в колесе застряло. Он оста­новился и сразу понял, что это щел­кает стая жиряков.

Видимо, их случайно ослепил свет фар, и тотчас заработал механизм эхолокатора.

…Снова в пещере тишина, взрос­лые птицы в последний раз отпра­вились за провиантом. Можно выпря­миться, потянуться, собрать снаря­жение и выносить его через тесные ходы по колено в воде. Странно, на­сколько тяжелее стала аппаратура по сравнению со вчерашним вечером!