4 месяца назад
Нету коментариев

В серии экспериментов в лабора­тории Стокгольмского университе­та в 1962—1964 гг. мне удалось с большой точностью замерить силу света, при которой сетчатка некото­рых шведских сов начинает воспро­изводить четкую картину. Цифра для каждого вида была контрастной, по­зволяя расставить их по световым сту­пенькам. Подобно тому, как сове нужен какой-то минимум света, что­бы охотиться, так и дневные птицы должны ясно видеть окружающее, чтобы отважиться петь. Очевидно, их тоже можно расставить по све­товым ступенькам согласно мед­ленно нарастающей силе света на по­роге ночи и дня. Совсем как в настоя­щем концерте, можно выделить части симфонии по типичным птичьим голосам; исполнители группируются по своей восприимчивости к свету.

Так же обстоит дело и в Южной Америке — с той разницей, что там светило выкатывается из-за гори­зонта гораздо быстрее и ступеньки видов оказываются намного короче. Гимн солнцу быстро достигает пол­ной силы и очень скоро стихает, и отдельным голосам тесно в общем хоре.

Чтобы проследить за стремитель­ным чередованием птичьих голосов и записывать их на пленку, я ставил свою палатку на лесных тропинках. Тонкие стены позволяли мне слышать не только ночные и утренние голоса, но и шорохи, по которым можно уз­нать вышедших на прогулку млеко­питающих. Правда, пумы и ягуары меня не навещали, хотя я, судя по все­му, работал в их угодьях, и все же каждую ночь выдавались увлекатель­ные часы для любителя распознавать звуки. Заодно я развлекался тем, что дразнил козодоев, сов, тинаму (Тинаму — отряд птиц до 50 видов, рас­пространены в неотропической области) и потто (Потто — исполинский козодой), которым никак не удавалось выяснить, где же прячется «со­перник». Порой ответы на мой вызов звучали прямо над палаткой, а красноногий тинаму готов был даже зайти внутрь.

Но, конечно, не все шло гладко. Тысячи помех, которыми всегда пол­ны родные северные леса, — шорох листьев, внезапные порывы ветра, то да се, — все это налицо в пол­ной мере и здесь.

Ариваитава — гора ветров — оправдывала свое название. В мертвой ночной тишине вдруг рождался нарастающий шум. Проследить за его направлением было очень удобно с помощью параболического звукоуло­вителя. У ветра была своя опреде­ленная магистраль. Вот опускается, слегка петляя, вниз по склону… Примерно через полчаса он добирает­ся до меня. Поставишь палатку в стороне от его трассы — все кон­чается благополучно, но если забу­дешь об этом, окажешься на его пути, того и гляди, придется сдирать палатку с кустов. Заслышав знако­мый шум, я уже знал, что Эол вы­слал своих ребят в ночной обход, можно упаковывать звукозаписы­вающую аппаратуру до другого раза.

А многочисленные насекомые… Назойливый стрекот какого-нибудь представителя саранчовых или зу­дение цикады невероятно усилива­ется «параболой» и забивает даже весьма голосистых птиц. И не так-то просто изменить прицел. Дома за­просто прыгаешь через камни и ветровал в просторном, светлом ле­су, подбираясь к пернатому певцу; в Южной Америке совсем другое дело: тут ставь палатку да прима­нивай имитацией.

В одно прекрасное утро все было, как надо. Безветрие, изумительный птичий хор, запись шла как по маслу. Прошло некоторое время прежде чем я заметил, что чего-то недоста­ет. Не хватало партии петуха.

А когда я через некоторое время вернулся к хижине, неся рекордер и «параболу», оказалось, что сей солист замолчал раз и навсегда. Он лежал неподалеку от жилья, выста­вив вверх одно крыло под неестест­венным углом. И вместе с ним лежа­ла завитая в несколько колец анаконда. Наш трубадур, как говорится, отдал богу душу, и, честно говоря, я об этом отнюдь не пожалел. Одной помехой меньше!

Вообще же анаконда зря стара­лась, заглотать петуха она не смогла, в ней было всего-то немногим боль­ше двух метров. Впрочем, даже у небольших анаконд мышцы доста­точно мощные. Тайни Мактэрк по­терял одну собаку только потому, что она решила потягаться с «водя­ной змеей» длиной меньше метра. Одной петли вокруг шеи оказалось достаточно, чтобы задушить бедняж­ку.

Поскольку было совершенно оче­видно, что петух не пролезет в змеиную глотку, я вмешался и рас­путал петли. После чего взял кино­камеру и змею и отправился к обме­левшему ручью. Мне много раз до­водилось снимать анаконд и на воде, и под водой, однако я был готов ис­тратить несколько метров пленки на сей красивый экземпляр.

В это утро я еще не успел поздо­роваться с нашей выдрой, и вскоре она явилась на свидание со мной, громко крича свое «виа». Анаконда лежала на песке, я приготовился сни­мать, как она с присущим виду изя­ществом заскользит в воду. Выдра частью плыла, частью скакала вниз по ручью, и я нажал спуск, запечат­левая интересную встречу. Вот выдра заметила змею и стала пригляды­ваться к ней с разных точек, при­ближаясь шаг за шагом. Внезапно анаконда заструилась прямо к выдре. На самом деле целью ее движения были кусты позади зверька, но тот оказался на пути, и последовал мгно­венный выпад змеиной головы. Она чуть не схватила выдру за морду. Пораженная таким оборотом, выд­ра бросилась наутек.

Крупная анаконда — опасный про­тивник для выдры, мощные мышцы змеи вполне могут придушить чет­вероногую обитательницу вод. Тем не менее мне приходилось слышать, будто несколько гигантских выдр совместными усилиями способны все же одолеть даже крупную анаконду.

Случай этот подсказал мне одну мысль. Что, если провести экспе­римент: свести анаконду с приручен­ными нами представителями разных видов млекопитающих и посмотреть, как они себя поведут?

Первым подвергся испытанию мой друг ошейниковый пекари (Звери отряда парнокопытных, объеди­ненные в семейство пекари, по внешнему виду похожи на кабанов, но меньше размером). Надо сказать, пекари пользуется недоброй славой, индейцы с великим почтени­ем относятся к его острым клыкам. Куш-куш был главарем нашего ма­ленького зверинца. Он бесцеремон­но отнимал еду у других, сам же никому и крошки не уступал. Зарычит, зацокает зубами — не подходи! Этот нахал позволял себе забирать­ся в хижину или на кухню и воровать у нас еду со стола. Чтобы прогнать «зверя», мы вооружались метлой, которую он с детства боялся как огня. Стоило только взмахнуть ею, как он обращался в бегство. Правда, я предпочитал другой способ — возь­му кусок хлеба и ласково зову: «Куш-куш». И он послушно семенил за мной.

Куш-куш вообще очень любил меня. И я привязался к нему тоже. Я бы мог и полюбить его, если бы не запах, а попросту — вонь. Стадо пе­кари распространяет вокруг страш­ное зловоние, и не надо быть Тар­заном, чтобы выследить его по за­паху.

Когда Куш-куш навещал меня на каком-нибудь из моих постов в лесу, он обычно тыкался мне в ногу своим плоским рылом — «целовал». И за­мирал в этой позе, пока я, смило­стивившись, не принимался поче­сывать его щетинистую спину. Тотчас спинная железа выделяла жидкость молочного цвета, и Куш-куш, бла­женно улыбаясь и скаля свои острей­шие желтые клыки, мешком шлепался на землю.

Ошейниковый пекари не столь крупный и агрессивный, как бело­бородый; стадо этих животных ред­ко превышает десяток особей. Бело­бородый пекари покрупнее, и сотен­ные стада этого вида яростно атакуют любого врага. Они способны даже окружить и разорвать клыками на куски ягуара. Недаром индейцы, заслышав характерное хрюканье и стук копыт, спешат залезть на дерево.

А вот, можно сказать, прямо про­тивоположный случай, которого я, наверно, никогда не забуду.

Я возвращался домой после попыт­ки записать на пленку вечерние пес­нопения ревунов. Иду и свечу туда-сюда фонариком — не сверкнет ли где глаз млекопитающего? (Сколь­ко раз меня обманывало отражение в глазах… паука!) Мои усилия не про­пали даром: из огромного полого ствола поваленного дерева на меня сверкнуло целое созвездие глаз. Что за наваждение… Я осторожно приблизился к отверстию, напоминавшему пушечное жерло. И вдруг — залп! Нет, в самом деле, из этого жерла будто снаряд вырвался: стая животных выскочила наружу и бро­силась врассыпную, издавая резкие, лающие звуки. И напугался же я, волосы дыбом поднялись. В ту же секунду мой нос уловил острый за­пах пекари, который до того относи­ло в сторону слабым ветерком. По­валенное дерево служило ночным логовом для ошейниковых пекари…

И вот теперь, когда я свел нашего хвата Куш-куша с маленькой ана­кондой, реакция оказалась пример­но такой же. Он вздрогнул, на миг замер на месте, весь ощетинился, потом повернулся и бросился бежать через ручей, так что брызги взмет­нулись стеной. Испуганный пекари, да когда он один, — явно не герой.

Позднее мне пришлось еще раз наблюдать, что Куш-куш не так уж отважен, когда сталкивается с неизвестностью.

Мы с Дени часто покидали лагерь утром потихоньку, предоставляя Франсиско исполнять роль звериного отчима. А то ведь вся орава увяжет­ся за нами; между тем, когда сни­маешь животных, желательно, чтобы их кругом было не слишком много.

Но Куш-куш не мог долго выносить разлуку с нами. Однажды вечером, когда начало смеркаться и мы уже направились домой, неподалеку вдруг показался пекари. Мы останови­лись — гляди-ка, вот и нам посчаст­ливилось напасть на след стада, ко­торое Франсиско видел на днях! Стоим, не шевелимся — как бы не спуг­нуть! — и ждем, не покажутся ли на опушке другие члены стада. Нет, не видно. А пекари явно искал что-то в траве. Вдруг меня осенило: идет на наш запах! И правда, добродушно что-то лопоча на своем языке, ко мне подбежал Куш-куш и ткнулся в колено рылом. Как тут не растрогаться! Весь обратный путь Куш-куш про­вожал нас, но почему-то отчаянно трусил. То и дело останавливался, подскакивал, отбегал на несколько шагов и опять прижимался к нашим ногам. Его чутье сообщило ему, что место это опасное для пекари; и в самом деле, через некоторое время на этой самой тропе брат Франсиско застрелил пуму.

Реакция зверей на анаконду зани­мала меня все больше. Я повторил эксперимент во время очередного посещения ранчо в Даданаве. Среди подопечных хозяина ранчо были четыре представителя одного из самых редких и наименее изучен­ных животных на свете — кустарни­ковой собаки (вернее было бы назы­вать ее лесной собакой).

Это совсем маленький зверь, ноги почти как у таксы, голова гиеноподобная, с широкой пастью, короткий хвост обычно торчит вверх. Лесную собаку считают родичем африкан­ских и азиатских диких собак; сле­довательно, она состоит в родстве и с нашими домашними псами. Все, что написано исследователями о лес­ной собаке, основано на изучении одного экземпляра в Лондонском зоопарке да на рассказах индейцев. Сам я не встречался с этими живот­ными в местах их обитания, только однажды видел череп лесной соба­ки под гнездом гарпии, но индейцы уверяют, будто стаи собак встреча­ются им в саванновых лесах и в гор­ных районах. Стаи немногочисленные и серьезную опасность представ­ляют разве что для мелких броне­носцев и водосвинок. Лесные собаки очень живые, почти как наши ласки, и такие же любопытные, если судить по тем, с которыми я познакомился. Лесные собаки устроили настоящие пляски вокруг анаконды. Чуткие, осто­рожные, все время начеку, они явно были не прочь перейти в атаку, одна­ко не торопились это сделать скорее всего потому, что у них не было опы­та охоты на анаконд!

Любопытство выдры, которое было выражено в каждом ее движении, паническое бегство пекари, осторож­ный танец лесных собак вокруг ана­конды — три совсем разных формы поведения. Представители трех ви­дов фауны каждый по-своему реаги­ровали на один и тот же феномен общей для них среды.

Но всего интереснее было наблю­дать встречу анаконды с капибара­ми (Капибара — водосвинка).

Снова я поместил главное дей­ствующее лицо, двухметровую ана­конду, на песчаном берегу и приго­товил все для встречи. Дени вел капибар вдоль ручья, и как только они оказались в пределах слышимости, я выступил в роли гамельнского кры­солова, который, как говорит сказка, играя на флейте, выманил из города всех крыс. Итак, я засвистел напо­добие капибары. Тотчас грызуны от­кликнулись и поспешили на зов от­чима. Исполнитель роли злодея на­ходился между ними и мной. То, что последовало дальше, не было для меня неожиданностью. Капибары не проявили агрессивности, как выдpa, не бросились наутек , как пека­ри, не предались осторожному ис­следованию, как лесные собаки. Про­ходя мимо змеи, они вдруг заметили ее, отскочили на полшажка в сторо­ну и… оцепенели!

Именно оцепенели. Почти не шеве­лясь, таращились они на змею ми­нуту… две… пять… десять минут… Медленно сели, не отрывая глаз от несимпатичной змеиной головы. Ана­конда тоже не трогалась с места. Моя кинокамера прилежно стреко­тала, хотя с таким же успехом я мог снимать фотоаппаратом. Все застыло. Калибары продолжали глядеть на змею так, словно весь остальной мир перестал для них существовать. Превосходный пример гипнотическо­го действия, приписываемого боль­шим змеям.

Конечно, гипноз тут не при чем, но я сам не раз наблюдал, что не­которые грызуны впадают в некий транс при встрече со змеями, особен­но с удавами. Слышу, как некото­рые читатели — многие! — фырка­ют: «Чепуха!». Но факт от этого не перестает быть фактом. Много­кратно видел я в террариумах об­ращенный на рептилию отупелый взгляд грызуна. И если змея голод­на, она может, не торопясь, выхо­дить на исходную позицию; сама атака, следующая затем, молниенос­на. У представителей подсемейства удавов, к которым относится ана­конда, а также у питонов верхнегуб­ныещитки снабжены чувствительны­ми к теплу клетками, и похоже, что атака происходит, когда раздраже­ние терморецепторов достигает опре­деленного предела.

В эксперименте, поставленном мной, о влиянии обстановки тер­рариума говорить не приходилось, капибары могли в любую минуту уйти. Они не уходили. Они присталь­но глядели в глаза змеи. И так ми­нута за минутой. В конце концов все разрешилось самым потешным обра­зом, нашелся рыцарь и на этого дракона…

Капибарам часто докучает насе­комое величиной со шмеля. Похо­же, оно норовит отложить свои яички в глаза или уши грызунам; во всяком случае, насекомые эти так и крутятся вокруг названных мест, надсадно жужжа. Вот и теперь явился такой мучитель. Но он не стал донимать капибар, а подлетел к свернутой кольцами змее и при­нялся жужжать над ее ноздрями. Змея терпела-терпела, потом изобразила нечто вроде гримасы, глубоко вздох­нула — и заскользила прочь, пресле­дуемая маленьким победителем.

Позже я повторил опыт с анакон­дами и капибарами. Двухметро­вая змея все равно ведь не смогла бы одолеть и проглотить капибару, и скептик мог бы заявить, что реак­ция грызунов была не чем иным; как обыкновенным любопытством в отношении странной твари, кото­рая им не была опасна.

И вот три месяца спустя, когда ка­пибары стали постарше, покрупнее, а возможно, и поумнее, в моем рас­поряжении оказалась только что пойманная анаконда, размеры ко­торой вполне позволяли ей заду­шить и съесть капибару. Правда, она незадолго перед тем перекусила — оттого-то и удалось ее поймать, — и добычу все еще было видно в фор­ме эллиптического вздутия на теле змеи ближе к хвосту. 8 этой анакон­де было четыре метра сорок сан­тиметров, и весила она пятьдесят четыре килограмма. Самые крупные представители вида превышают в длину восемь метров, но они очень редки. В 1943 г. в Колумбии была измерена анаконда длиной 11,3 м; это рекорд для всех известных змей.

Словом, наша анаконда не отно­силась к настоящим великанам, одна­ко выглядела вполне внушительно; такая и для человека представляла опасность. Институт Бутантан и по­лиция Сан-Пауло зарегистрировали смертный случай, когда анаконда длиной три и три четверти метра за­душила человека; правда, и он успел изранить ее ножом так, что она по­том околела. Их нашли в реке, и бы­ло назначено следствие, чтобы уста­новить, не имело ли место преступ­ление. Но никакие третьи лица не бы­ли замешаны, преступником оказа­лась змея.

Атти рассказал нам про траги­ческий случай, сравнительно недав­но произошедший в одной из дере­вень, расположенной на территории Рупунунийской саванны. Двое маль­чишек лет по двенадцати отправи­лись убирать сахарный тростник. Чтобы сократить путь, они пошли напрямик через заболоченное место, хотя родители строго-настрого за­претили им это делать — и были правы… Мальчишки благополучно добрались до поля, угостились са­харным тростником, затем один из них, вооруженный тесаком, нарезал две добрых охапки, и они направи­лись домой. Вдруг тот, что шагал первым, провалился в лужу. Он тут же поднялся, но второй с ужасом увидел, что его приятеля обвила свои­ми кольцами змея. Взмахнув теса­ком, он изо всех сил рубанул змею. Но когда анаконда напрягает свои мышцы, они становятся тугими, как автомобильная шина. Тесак отскочил, не причинив змее вреда. Когда нако­нец подоспела помощь, было поздно. Анаконда сжимала в своих объятиях мертвого мальчугана.

Словом, задуманный нами опыт был довольно рискованным для капибар, но за технику безопасности отвечали пятеро: Франсиско с бра­том, Дени, индеец-мальчуган и я.

Открыли мы ящик, в котором дер­жали змею, и стали ждать. Прошло некоторое время, наконец медлен­но-медленно из ящика высунулась змеиная голова. Язык принялся про­щупывать воздух, проверять окру­жающее на вкус, на запах. Якобсо­нов орган сообщил, что, кажется, все в порядке. Змея высунулась даль­ше, дальше. Удивительное это зре­лище, когда появляется такая огром­ная змея; можно подумать, ей ни­когда не будет конца. Мускулистое тело скользнуло в воду через не­сколько поваленных стволов и оста­новилось в небольшой заводи почти совсем пересохшего ручья, между двумя песчаными отмелями. Анакон­да держалась спокойно, можно было приступать к опыту.

Дени поспешил к нашей хижине за капибарами, мы остались ждать на месте. Змея устроилась поудоб­нее в заводи, тихие струи гладили ее бок. Наконец Дени окликнул ме­ня, и я начал пересвистываться с ка­пибарами. Понятно, анаконда не ве­дала об этом концерте, у нее ведь нет органа слуха.

Показались капибары, они оживлен­но мне сигналили. Змея лежала не­подвижно, оба грызуна протрусили примерно в метре от головы, которая медленно поворачивалась, следя за ними. Внезапно до них дошло, что это лежит за темный ствол. Они тявкнули, отскочили в сторону и… остановились. Никуда не стали убегать, а оцепенели, как и в прошлый раз, таращась на змею. Потом мед­ленно двинулись к ней! Проследо­вали вдоль ее тела и снова остано­вились — перед самой головой ана­конды. Словно их заморозили. Глаза устремлены на рептилию, морда отупелая, какая-то сонная.

Этакий необычный натюрморт. Но вот опять зашевелился язык змеи. Затем и тело сдвинулось с места. Еле заметно анаконда за­скользила к грызунам, то и дело щу­пая воздух языком. Камера продол­жала стрекотать, но я уже весь напрягся, готовый мгновенно вме­шаться, если дело примет скверный оборот. Атака анаконды обернулась бы для одного из наших четверо­ногих друзей тяжелыми травмами, а то и гибелью. Стоит острым, загну­тым назад зубам впиться в добы­чу, как тело тотчас обвивает ее свои­ми петлями и мышцы неумолимо сокращаются. А я по собственному опыту знаю, что такое каменные объятия анаконды, когда она вклю­чает полную мощность. У мускулов удава нет тормозов, они расслабля­ются постепенно уже после удачной атаки, когда мертвое животное дав­но лежит бездыханно в змеиных кольцах.

Впрочем, обошлось без моего вмешательства. Анаконда чуть изменила курс и заскользила мимо капибар на более глубокое место. Общими силами мы водворили ее в ящик.

На этом можно бы и кончить от­чет о встречах анаконды с предста­вителями разных видов млекопитаю­щих, но мне хотелось бы еще рас­сказать о встрече змеи с Гомо сапиенс, сиречь с человеком.

На другой день после съемки эпизода с капибарами мы пересе­лились к «райским водопадам», как мы назвали один из облюбованных нами уголков. Между двумя поро­гами речушка расширялась, обра­зуя прозрачную заводь, и эту за­водь мы назвали «Анакондовым пру­дом». Во-первых, Аттивидел здесь крупную анаконду, а во-вторых, тут разыгралась сцена, которую я опи­шу ниже.

Место это отлично подходило как обитель для анаконды, к тому же прозрачная вода позволяла произво­дить подводные съемки, и мне очень хотелось запастись кадрами, пока­зывающими одного из самых зна­менитых обитателей «страны вод» в его стихии. Условились, что Дени снимает с берега, я — под водой. Я надеялся, что это позволит потом смонтировать интересный эпизод для будущего фильма.

Просвет в листве над заводью пропускал солнечные лучи, обеспе­чивающие достаточно яркое осве­щение, что так важно при подвод­ных съемках. Вместе с молодым индейцем Вильямом я отбуксиро­вал ящик со змеей к большому кам­ню; глубина кругом составляла два-три метра. Поднатужившись, мы извлекли анаконду из ящика, и она приняла идеальную для съемки позу на камне. Теперь осталось запечат­леть желанный кадр: снятая снизу зеркальная гладь воды… вдруг зеркало расступается и пропускает голову змеи… и змея скользит, скользит навстречу мне и телезри­телю.

Если такая анаконда по ошибке нападает на человека, она вполне может его убить

Если такая анаконда по ошибке нападает на человека, она вполне может его убить

Мы живо поплыли обратно к бе­регу, надеясь, что анаконда со­изволит задержаться на камне. Она пошла навстречу нашим пожелани­ям.

Место было незнакомое, неизве­данное, поэтому она лежала тихо, изучая обстановку языком. Я тоже быстро оценил обстановку. Все в порядке. Кроме одной детали: пого­ды. Туча, закрывшая просвет в лист­ве, оказалась не случайным прохо­жим. Предвещая обложной дождь, она неумолимо заволокла всю небес­ную синь и погасила столь необхо­димый мне свет. Тут дай бог над водой поснимать!..

Самка гигантского муравьеда долго носит своего детеныша на спине...

Самка гигантского муравьеда долго носит своего детеныша на спине…

Обидно было терять такую воз­можность. Выходит, рано отпускать змею. В прошлый раз мы впятером затолкали эту самую анаконду в ящик. Это было не очень трудно, и я даже подумал, что вот ведь пугают народ, публикуют снимки, на которых целая вереница служащих зоопарка возится со змеей такой же величи­ны, водворяя ее в террариум. Да я и сейчас так думаю.

Считая Дени, нас было трое. Я по­просил Вильяма сбегать в лагерь за большим мешком, в котором мы обычно держали наши рюкзаки. Конечно, камень не совсем удоб­ный, и рядом достаточно глубокая вода, но все же как-нибудь справимся, затолкаем змею в мешок, пусть посидит там, пока мы будем пере­жидать непогоду.

Дени стоял около камеры, я мед­ленно направился к анаконде, чтобы не терять времени, когда вернется с мешком Вильям.

У ревунов всегда унылый вид...

У ревунов всегда унылый вид…

Осторожно ступаю на затонувший ствол, от поверхности до него пол­метра, и он доходит до самого кам­ня. Змея продолжает старательно изучать обстановку высовывающим­ся языком.

Ждем. Проходит минута. Другая. Вдруг змеиная голова поднимается, язык нацелился на поверхность во­ды. Аппаратура сработала, сообщи­ла анаконде, где ей надлежит на­ходиться. Сила анаконды в мышцах, а не в мозгах, мне в этом пред­стояло убедиться лишний раз.

Осторожно приближаюсь к змее по стволу, рассчитывая отвлечь ее внимание от воды. Она замирает и приветствует меня хриплым, не очень громким шипением.

Меня осеняет, и я прошу Дени стоять наготове у камеры. Пусть снимет, как мы с Вильямом будем ловить змею. Кстати, где же Вильям запропастился? Целую вечность ждем!

Змея опять наклоняет голову к воде, петли расправляются, тело по­дается вперед. Еще немного — и нырнет, а тогда ищи-свищи. Ждать больше нельзя.

Тапир...

Тапир…

Я схватил змею обеими руками сра­зу за головой и метнулся прочь от ствола, к берегу, чтобы анаконда не успела обвить дерево хвостом и затащить меня под воду.

Дальше все происходило так бы­стро, что я помню только железное объятие. Хорошо, что пленка в кинокамере Дени все запечатлела. Петля за петлей обвили мои руки и шею, и то, что прежде представля­лось мне ничуть не опасным, вдруг обернулось совсем иначе. Хватка анаконды оказалась куда крепче, чем я ожидал. У меня перехвати­ло дыхание. Будто не мускулы, а какая-то сплошная масса стискивала меня с каждым вдохом все сильнее и сильнее. Как я ни работал ногами, вес змеи увлек меня под воду. Я от­талкивался ступнями от дна, ста­раясь выбраться на более мелкое место. Не в пример анаконде, я отнюдь не чувствовал себя в воде, как в родной стихии. Высунул голову из воды… Уперся ногами в песчаное дно… Одна петля сместилась и за­жала мне рот, вторая обвилась во­круг шеи. Кончик хвоста лег на гла­за и надавил так, что в мозгу за­мелькали белые и красные пятна. Казалось, голова сейчас будет отор­вана от тела. Я попытался выпрями­ться, но снова упал, судорожно сти­скивая пальцами змеиную шею. От­крыл рот, чтобы сделать вдох, — и чуть не подавился живым кляпом. Впился в змею зубами — петля по­двинулась, зато остальные сжались еще сильнее, как бы в злобе. Похо­же, лучше не рыпаться, вести се­бя спокойно. Животные, попавшие в объятия удава, только себе хуже делают, когда начинают биться. Каждое движение помогает змее сильнее сжать оковы.

Прижимая одной рукой голову анаконды к ноге, я другой быстро отдернул змеиный хвост от лица. При этом я старался не дышать слиш­ком глубоко. Мне оставалось толь­ко ждать, тем более что я в отличие от попадающих в такой переплет чет­вероногих мог рассчитывать на по­мощь.

Как только прибежал Вильям, мы вместе раскрутили петли. Я продол­жал стискивать пальцами шею змеи, и казалось — уже не смогу их раз­жать. Вдруг голова анаконды с рази­нутой пастью метнулась к моему ли­цу. Я едва успел отвернуться.

Но вот наконец змея находится, в мешке, мешок лежит на земле, и я могу вдохнуть полной грудью. И да­же улыбкой встретить слова Дени:

— Жуткое зрелище, но зато какие кадры!

Как хорошо, что можно было обой­тись без дублей.