1 год назад
Нету коментариев

Внимание! Информация устарела. Текст имеет только историческую научную ценность!

Любой значительный успех клинической практи­ки, вызванный тем или иным крупным достижением в медицинской науке, неизбежно порождает социаль­ные и правовые проблемы. Пересадки почки и серд­ца — лишь два недавних тому примера. «Новая гене­тика», лучшей иллюстрацией возможностей которой служит пренатальная диагностика, вызвала, как и ожидалось, серьезные волнения как в семьях, так и в обществе в целом. Принятие этих новых возможно­стей зависит прежде всего от личных убеждений и моральных принципов и, конечно, от идеологии и за­конов государства. Именно поэтому возникают про­блемы и дилеммы, которые затрагивают и плод, и родителей, и врачей, и наши общественные инсти­туты.

РОДИТЕЛИ

Все родители, имея выбор, предпочли бы, несом­ненно, иметь нормального и здорового ребенка. Одна­ко сама возможность такого выбора появилась лишь недавно, в конце 60-х годов, когда научились определять, является ли плод носителем тяжелого генетического дефекта или нет. Понятно, что если обнаруживается неизлечимое заболевание, родители могут своевременно предпочесть аборт. Решение Вер­ховного Суда США о легализации абортов (1973 г.) устранило последнее препятствие в тех случаях, ког­да родители предпочли бы выбрать круциальный диагностический тест, каковым является пренаталь­ное исследование плода.

Предварительное обязательство

Есть родители, которые отвергают аборт и скорее предпочитают не знать, является ли плод дефектным. Другие, обеспокоенные моральными аспектами абор­та, часто соглашаются на проведение амниоцентеза и пренатального исследования плода в надежде, что дефект не будет подтвержден и тем самым вопрос об аборте не возникнет. Учитывая это, некоторые исследовательские центры требуют от родителей, об­ращающихся с просьбой о проведении амниоцентеза, предварительного обязательства подвергнуться опера­ции аборта, если будет установлен генетический де­фект плода. Это, как я полагаю, недопустимое тре­бование, поскольку родители обладают исходным правом знать все не только о собственном здоровье, но и о здоровье будущего ребенка. Центры, настаивающие на упомянутом предварительном обязатель­стве, ссылаются на расходы и возможные осложне­ния, связанные с пренатальным генетическим иссле­дованием. По их мнению, подобные затраты не могут быть оправданы, если даваемые на их основе реко­мендации игнорируются. В моей лаборатории, в све­те моих убеждений, пренатальное исследование до­ступно без предварительного обязательства на аборт всем, кто желает и имеет основания подвергнуться амниоцентезу. В конечном счете те родители, кото­рые терзаются сомнениями, вовсе не неизменны в сво­ем отношении к аборту: сталкиваясь со столь непри­ятной информацией о том, что плод действительно имеет серьезный генетический дефект, большинство родителей независимо от их национального происхо­ждения предпочитают прервать беременность.

Абортировать ли дефектный плод?

Фундаментальный принцип пренатальной диагно­стики сводится к попытке убедить родителей с повы­шенным риском в том, что они могут избирательно иметь непораженных детей. В самом деле, только примерно в 3% всех исследованных беременностей (с повышенным риском) плод оказался столь дефе­ктным, что в этих случаях можно было с уверен­ностью говорить о развитии в будущем умственной отсталости или другого тяжелого (даже фатального) генетического заболевания. Следовательно, только примерно в 3% всех исследованных беременностей возникает вопрос о проведении операции аборта, ко­торая обычно и осуществляется. Однако именно пре­натальная диагностика позволила тысячам родитель­ских пар, которые были слишком подавлены, чтобы оценить значение грозящего им риска, иметь здоро­вых детей. Действительно, все больше супружеских пар благодаря пренатальному диагнозу могут теперь иметь детей и лишь иногда вынуждены прервать бе­ременность.

Те же родители, которые предпочли бы скорее подвергнуться высокому риску иметь дефектного ре­бенка, чем делать аборт, имеют право оставаться верными своим убеждениям, хотя на протяжении всей последующей жизни они будут мучиться, созна­вая, что обрекли своего ребенка на боль, уродство и, возможно, на трагедию постоянного пребывания в больницах. (Я не могу здесь добавить ничего ино­го, кроме как воспроизвести точку зрения, сформули­рованную Верховным судом штата Род-Айленд: «Лю­бой ребенок имеет законное право начать жизнь в здравом уме и со здоровым телом».)

Возможно, кто-либо ожидает, что те, кто отвер­гает абортирование явно дефектного плода, должны сами осуществлять уход за своим страдающим ре­бенком, который не держит кал и мочу, может ни­когда не научиться самообслуживанию, лишен зре­ния и слуха, глубоко слабоумен и нуждается в ухо­де день и ночь. Полагаю, вы были бы изумлены, узнав, как много семей, отвергающих аборт по «мо­ральным причинам», помещают своих больных детей в дома для хронически больных. Но, на мой взгляд, это также их право.

Я очень часто видел отчаяние и полнейшую без­надежность у родителей, которые пытались осуще­ствлять уход за своими тяжело больными детьми в домашних условиях. Но и те, кто помещал таких детей в больницы, почти всегда были глубоко пода­влены чувством вины. В любом случае я тверд в от­ношении их права выбора. Я решительно не согласен с той точкой зрения, разделяемой все возрастающим числом людей, что родители, которые отказываются от пренатального диагноза и потому производят де­фектных детей (а этого можно было бы избежать), должны нести финансовую ответственность за уход и обеспечение таких детей. (Точка зрения этих роди­телей основана на том, что все мы так или ина­че благодаря налогам платим за обеспечение дефект­ных детей.) Мне кажется, однако, что родители, ждущие ребенка, обязаны думать о предстоящем им будущем, прежде чем отказываться от пренатального диагностического исследования. Но, повторяю, я не считаю, что обязанность или право врача или обще­ства «указывать» родителям, как им поступать.

Жена или муж?

Затруднительные ситуаций возникают в тех слу­чаях, когда муж, настроенный против аборта, не со­глашается с женой, желающей абортировать дефект­ный плод. Вы можете представить себе (если уже не встречались с этим) женщину — носителя сце­пленного с полом заболевания, такого, например, как мышечная атрофия, которая намерена прервать беременность, если плод мужского пола, тогда как ее муж, считающий, что право решающего голоса принадлежит ему, настаивает на сохранении бере­менности. Суды уже сталкиваются с такими пробле­мами, а недавно в штате Иллинойс суд отказал в иске мужу, который пытался воспрепятствовать жене сделать обычный медицинский аборт. По моти­вировке суда, право собственности «расширяется в такой степени, чтобы включать решение женщины, прерывать или не прерывать беременность». Такая позиция согласуется с установленным юридическим принципом, в соответствии с которым каждый взрос­лый, будучи в здравом уме, имеет право решать, что будет сделано с его собственным телом.

ОПРЕДЕЛЕНИЕ ПОЛА ПЛОДА

Многим лабораториям, включая нашу, неодно­кратно предлагали осуществлять пренатальное опре­деление пола со следующей целью: если плод не от­носится к конкретно желаемому полу, родители мо­гут сделать попытку осуществить аборт. Лично я придерживаюсь той точки зрения, что пренатальное определение пола с целью «планирования семьи» не является веским аргументом в пользу проведения очень дефицитного и трудоемкого диагностического метода, и на этом основании всегда отказываюсь от предоставления такого рода услуг. Казалось бы, эта позиция находится в противоречии с моими основными принципами о том, что родители имеют право знать о плоде все, включая его пол. Однако когда мы сталкиваемся с тем фактом, что только в США примерно 200 000 женщин ежегодно нуждаются в пренатальном исследовании в связи с их относи­тельно поздним возрастом или по другим причинам и что в 1974 г. удалось исследовать лишь около 3000 женщин, я без колебаний обслуживаю только тех, кто относится к группам с повышенным риском,

ВРАЧ

Вопрос о доверии и общении

Иногда родители пораженного ребенка могут на­стойчиво требовать от своего врача, чтобы он ни­коим образом не вступал в контакт с другими чле­нами семьи, которые также рискуют завести ребенка с той же болезнью. При мышечной атрофии, напри­мер, сестры матери (пораженного ребенка) подвер­жены повышенному риску оказаться носителями со­ответствующего гена болезни.

Будете ли вы считать, что врач прав, если он, минуя супругов, с которыми имеет дело, обратится к сестрам матери и проинформирует их об угрожаю­щем им риске и о доступных возможностях уточнить опасность, например с помощью пренатального диаг­ноза? Не полагаете ли вы, что врач, поступающий таким образом в интересах сестер, подвергающихся риску, может или даже должен быть привлечен к суду за разглашение профессиональной тайны и злоупотребление доверием за передачу частной ин­формации? Явным прецедентом, оправдывающим врачей, нарушающих доверие консультирующихся, являются параграфы закона, требующие, чтобы врач сообщал о лицах с некоторыми заразными болезня­ми, в частности менингитом. В подобных случаях за­кон гарантирует врачу полную неприкосновенность, В просвещенном обществе вы вправе ожидать до­верительного общения внутри семьи, следствием ко­торого должна быть осведомленность о тяжелой наследственной болезни у их собственных (возможно, умерших) сибсов или у других близких членов семьи. К сожалению, как уже отмечалось, родители нередко скрывают от своих детей факты пребывания в спе­циальном медицинском заведении или смерти от на­следственной болезни дефектного ребенка или близ­кого родственника. Не считаете ли вы, что такие дети (которые сами могут быть носителями этого ге­нетического дефекта) имеют юридическое право знать о нарушениях у их сибсов или других членов семьи? Какую правовую помощь получат эти индивиды, и какова роль, врача в раскрытии истории семьи? За­кон не очень-то помогает в таких ситуациях, а во многих американских штатах за намеренное разгла­шение профессиональной тайны врач может даже быть лишен разрешения на врачебную практику. Если вы намерены вступить в брак и обеспокоены возможностью, что ваш будущий супруг (супруга) окажется пораженным наследственной болезнью, бу­дете ли вы ожидать, что врач вашего супруга озна­комит вас с историей болезней в его семье? Как бы вы чувствовали себя, если бы у вас, в вашей семье была эта болезнь и ваш врач рассказывал бы об этом? Сочли бы вы его поступок этичным и за­конным?

ПЛОД

Вопросы, вопросы…

Поистине целый каскад, вопросов обрушивается на нас во время бесед и консультаций относительно плода и прав родителей. Кто может оспаривать пра­во супругов иметь детей? Сохраняется ли за ними это право, если они. подвержены высокому риску произвести на свет дефектного ребенка? Если мать, например, страдает от болезни, называемой фенилке­тонурией, то практически все ее дети будут или ум­ственно отсталыми, или носителями тяжелых врож­денных дефектов. Некоторые утверждают, что в подобных ситуациях родители не имеют права продол­жать производить на свет дефектных детей. Но впра­ве ли общество, действующее для блага всех своих членов, взять на себя ответственность выносить ре­шения и даже издавать законы, запрещающие (или разрешающие) появление на свет генетически ано­мальных детей? Может ли общество ограничивать рождаемость (как это делают, например, в Индии)? Или даже детей определенного цвета кожи? Имеет ли право какая-нибудь группа людей, исходя из ре­лигиозных или идеологических соображений, запре­щать родителям предотвращать рождение ребенка с дефектом? Уместно ли утверждать, что плод не просто часть тела женщины, но самостоятельное су­щество, которое ей предоставлено только для осуще­ствления божьей воли? А если плод действительно должен рассматриваться как живое существо с рав­ными правами, разве не имеет каждый плод (или ребенок) неотъемлемое право родиться без физиче­ских и умственных дефектов? Иными словами, обла­дает ли плод правами в обществе, и если обладает, то когда он их приобретает, на каком сроке беремен­ности?

Плод и закон

Размышления о правовом статусе плода осложня­ются двумя существенными проблемами. Во-первых, Верховный Суд США не дал плоду определения «личности», узаконенного в конституции. Во-вторых, до сих пор не пришли к единому мнению, когда на­чинается жизнь. Некоторые религии утверждают, что жизнь начинается с зачатия. В своих стремлениях по возможности точно определить, когда начинается жизнь, медицина приняла концепцию жизнеспособ­ности, определяемой как способность существовать вне организма матери. До недавнего времени жизне­способным, т. е. способным существовать вне мате­ринского тела, считался плод в возрасте около 28 недель беременности. Однако по мере прогресса меди­цины момент наступления жизнеспособности отнесен на более ранние сроки, где-то между 24-й и 28-й не­делями беременности.

Сейчас уже совершенно ясно, что плод обладает юридическими правами. По этому вопросу состоя­лось немало судебных решений и всякий раз за пло­дом признавалось право наследования имущества. Некоторые суды наделяли плод юридическими пра­вами с момента зачатия при условии, что он родится живым — даже если успеет сделать хотя бы один вдох. И действительно, бывали случаи, когда лица, ответственные за смерть отца, подвергались судеб­ным преследованиям по искам детей убитого, хотя к моменту его смерти эти дети были еще в утробе матери. Другие суды в таких случаях признавали право плода, только если преступление против отца совершалось, когда плод был уже жизнеспособным.

Иск за «неправедную» смерть

Существует несколько причин, которые могут привести к смерти плода: самопроизвольный аборт, внутриутробная смерть, роды мертвым плодом, смерть сразу же после рождения, рождение живым, но с повреждениями или дефектами. Американские суды непоследовательны в принятии решений об уплате денежного возмещения за мертворожденных младенцев и детей, родившихся преждевременно жи­выми, но умирающих тотчас же или вскоре после рождения. Некоторые суды, игнорируя понятие жиз­неспособности, присуждали возмещение за вред, на­несенный зародышу в первые недели беременности.

Иск за «испорченную» жизнь

Более тяжелыми и трудными оказываются судеб­ные процессы, возникающие как следствие так назы­ваемого иска за «испорченную» жизнь. Весьма пока­зательно дело, которое было представлено на решение Верховного суда штата Нью-Джерси. Мать под присягой утверждала, что рассказала врачам о том, что на сроке беременности в два месяца переболела коревой краснухой. Она, ее супруг и их ребенок предъявили врачам иск за небрежность на том основании, что они не предупредили женщину о возмож­ном появлении на свет ребенка с врожденными уродствами и тем самым помешали ей сделать аборт. Ребенок действительно родился с тяжелыми дефек­тами зрения, слуха и речи. Суд поставил перед истцами вопрос: был ли бы вообще ребенок рожден, если бы врачи не пренебрегли своими обязанностя­ми? И еще: что лучше — жить, хотя и с тяжелыми дефектами, или не жить вообще? Таким образом, в этом случае жалоба на врача, по сути дела, есть не что иное, как иск за «испорченную» жизнь. Вер­ховный суд штата Нью-Джерси отказал в иске, по­скольку закон не усматривает преступления в раз­решении родить ребенка, даже с дефектами.

В другом случае беременность была следствием изнасилования умственно отсталой женщины другим больным, содержавшимся в том же государственном заведении. Позднее ее сын предъявил иск штату, ко­торый будто бы проявил халатность, не устранив условия, сделавшие возможным его зачатие. И в этом случае суд отказал истцу в компенсации.

Когда возникает жизнь?

Суды уже принимали решения относительно юри­дических прав плода, между тем как общество и его законодательные органы только приступали к дис­куссиям и выработке законов. Тем не менее ни суды, ни общество никогда не будут в состоянии удовлет­ворительно решить серьезнейшие морально-этические проблемы, возникающие в связи с новейшими дости­жениями пренатальной диагностики. Вновь и вновь задаются вопросы: когда плод начинает вести инди­видуальное существование? В момент зачатия или когда оплодотворенное яйцо имплантируется в стен­ку матки? Происходит ли это в момент начала сердцебиения или когда обнаруживается электриче­ская активность клеток мозга? Или только тогда, когда плод становится жизнеспособным (между 24-й и 28-й неделями), т. е. способным существовать вне организма матери? Поскольку никогда не удается примирить взгляды тех, кто считает, что жизнь начинается с зачатия, со взглядами тех, кто трак­тует жизнь в терминах ее качества, достоинства и гуманности, мне кажется, было бы разумным предо­ставить людям следовать их собственным верованиям, но не позволяя им навязывать свои религиозные и прочие взгляды другим.

Человеческая природа такова, что если может быть сделано что-нибудь хорошее, как в случае пре­натальной диагностики, оно в конце концов делается. Однако то, что нам с вами кажется хорошим и пра­вильным, другому может показаться дурным с мо­ральной и этической точек зрения. Как же в таком случае выработать законы, отражающие наши гуманистические интересы? По мнению бывшего профес­сора Университета штата Виргиния Джозефа Флет­чера, признанного знатока этики, «если права чело­века вступают в конфликт с его нуждами, нужды должны восторжествовать… Права — это не что иное, как формальное признание обществом изве­стных человеческих нужд, и поскольку с изменение ем условий нужды меняются, права также должны подвергнуться изменениям».

ОБЩЕСТВО

То, что хорошо для вас и вашей семьи, отнюдь не обязательно должно быть хорошо для общества в целом. Процесс достижения определенного соот­ношения выгод между нуждами индивидуума и целями общества непрерывен. Возможность предупре­ждать наследственную болезнь с помощью прена­тальной диагностики стала реальной на фоне стреми­тельного развития науки во всем мире. В то время как с горизонта некоторых стран все еще не исчез­ли призраки голода, болезней, стихийных бедствий и войн, многие страны обеспокоены другими забота­ми, в том числе ростом населения, правами женщин, последствиями легальных и нелегальных абортов, вопросами эвтаназии новорожденных с врожденными дефектами и лиц, страдающих неизлечимыми повреж­дениями мозга, а также непрерывно растущей стои­мостью длительного медицинского лечения и ухода за безнадежными больными.

Если рассматривать проблему в историческом плане, западное общество в целях достижения обще­го блага своих членов сделало некоторые шаги по пути улучшения служб здравоохранения. В отдель­ных американских штатах создано для этого немало необходимых условий. Так, законодательно оговоре­но прохождение вакцинации или иммунизации про­тив оспы, кори, коревой краснухи и полиомиелита. Власти одного штата требуют проверки на венери­ческие болезни и резус-несовместимость, а другого даже обязывают лечить венерические болезни, тубер­кулез и инфекционную болезнь глаз у новорожден­ных. Администрация штата оставляет за собой право заключать умственно неполноценных граждан в спе­циальные медицинские ‘заведения. В большинстве штатов запрещены браки между близкими родствен­никами — двоюродными братьями и сестрами и др. В ряде штатов приняты законы о принудительной стерилизации, а значительное число кодексов даже предлагает властям стерилизовать умственно непол­ноценных, содержащихся в специальных заведе­ниях1. В отдельных штатах разрешена стерилизация некоторых осужденных уголовных преступников.

Выявление носителей наследственной болезни

В настоящее время в различных штатах США по­явилось множество законов, регулирующих вопрос о скрининге для выявления носителей наследствен­ной болезни. Некоторые из них принимались в та­кой спешке, что, например, в одном штате (Джорд­жия) настойчиво добивались абсурдного— иммуни­зации против серповидноклеточной анемии! Чтобы обеспечить максимум возможностей, разумнее всего предоставить молодым людям, вступающим в брак, возможность прежде всего пройти обследования, чтобы определить, не являются ли они носителями известных наследственных болезней. Это наилучший путь предотвратить любую неожиданную трагедию в дальнейшем. Пока же вступающие в брак обязаны проходить только одно обследование с целью исклю­чения венерического заболевания сифилисом.

С другой стороны, проведение широких программ скрининга (в особенности на серповидноклеточную анемию) наталкивается на множество проблем. Сле­дует надеяться, а в действительности необходимо требовать, чтобы любая информация о носителях наследственной болезни оставалась строго конфи­денциальной. Имеется несколько инстанций, где сис­тема сохранения тайны иногда оказывалась нару­шенной, тем самым польза и ценность таких программ была снижена. К числу такого рода наруше­ний прав личности относятся особого рода осложне­ния для лиц (носителей болезни), когда, например, комиссия по страхованию жизни, получив соответ­ствующую информацию, могла отказать в выдаче страхового полиса или, на худой конец, лишить стра­ховой премии. Хотя для подавляющего большинства заболеваний носители их сами не подвергаются сколько-нибудь повышенному риску заболеть, одна­ко можно ожидать (и это научно обосновано), что срок их жизни укорочен.

Расходы и выгоды пренатальной диагностики

Кое-кому из читателей может показаться бесцель­ным размышлять о выгодах профилактических про­грамм, когда нет еще способов лечения и единствен­ной реальной возможностью выбора остается аборт. Однако некоторые факты неопровержимы. Даже пе­регруженный налоговым бременем налогоплательщик часто понимает, что там, где предупредительные меры возможны, на них следует соглашаться. Постоянно увеличивающиеся расходы на содержание в спе­циальных медицинских заведениях для хронических больных можно уподобить дренажной канаве, по которой постоянно утекают наши финансы. Известно, что планируемая стоимость пожизненного содержа­ния в таком заведении одного больного с болезнью Дауна составляет по меньшей мере 250 тыс. долла­ров; пожизненное содержание детей со спинномозго­вой грыжей оценивается в 100—250 тыс. долларов. Есть над чем задуматься налогоплательщику! Еже­годно в США рождаются около 20 000 детей с различного рода хромосомными аномалиями и при­мерно 8000 — с анэнцефалией или спинномозговой грыжей (см. гл. 9), если ограничиться напоминанием только об этих двух наиболее распространенных врожденных дефектах. Стоимость их содержания в специальном заведении в настоящее время соста­вляет примерно 6 тыс. долларов в год. Следователь­но, общество ежегодно затрачивает 2 млрд. долларов только на детей с этими врожденными дефектами. Оплата текущих расходов за 20 лет превысит 40 млрд. долларов!

Вот почему волей-неволей мы вынуждены думать об экономических аспектах пренатальной диагности­ки, памятуя о том, что эти новые методы медицины используются в основном применительно к заболева­ниям с неизлечимыми умственными дефектами или к тяжелым и смертельным наследственным болезням. Принимая во внимание стоимость амниоцентеза и пренатальных исследований, а также стоимость изби­рательного аборта, можно подсчитать стоимость всех профилактических расходов. Если учесть только женщин в возрасте 35 лет и старше в одних лишь США, общие необходимые расходы на проведение исследований у таких женщин достигнут 63 млн. дол­ларов. Как мы уже говорили, американки от 35 лет и выше, составляя всего 5% женщин детородного возраста, рожают примерно 25% всех детей с бо­лезнью Дауна. Запланированные расходы на пожиз­ненное содержание больных детей, рожденных матерями в этом возрасте, показывают, что общество должно ассигновать на эти цели примерно 2 млрд. дол­ларов в год — почти в 32 раза больше расходов на профилактическую пренатальную диагностику и из­бирательные аборты!

Закон и пренатальные исследования

В середине 70-х годов пренатальные исследова­ния, ставшие уже вполне доступными в США, при­менялись все еще совершенно недостаточно. Вполне возможно, что для эффективной программы в конеч­ном счете необходима законодательная поддержка­. Но если эта возможность осуществится, возникнет новая проблема разграничения между добровольной и обязательной пренатальной диагностикой и добро­вольным и обязательным абортом дефектного плода. Добровольная программа амниоцентеза и, следова­тельно, добровольное устранение генетически дефект­ного плода с точки зрения религии или по каким-либо иным соображениям будут представляться людям наиболее справедливыми и наименее оскор­бительными. Любая программа, которая сделает ам­ниоцентез обязательным, будет, по всей вероятности, в такой, же мере жесткой и в отношении абортирования дефектных плодов. Поскольку статуты о при­нудительной стерилизации существуют по меньшей мере в 21 американском штате, общество тем самым уже создало предпосылку предотвращать зачатие потенциально дефектных детей. Как уже отмечалось выше, попытки принятия таких законов стали более реальными после принятия Верховным Судом США постановления об аборте. Но, как я полагаю, любой закон о введении обязательного амниоцентеза и при­нудительного аборта, вероятно, будет отвергнут, по­скольку он представлял бы собой покушение на су­губо интимный характер деторождения и на права, запрещающие исследования и потрясения организма, не вызываемые необходимостью.

На мой взгляд, наиболее мудрым решением проблемы будет, если законодатели и правитель­ство направят свои усилия на ознакомление людей с новейшими успехами медицины и в этой связи ассиг­нуют средства на предотвращения генетических де­фектов. Если обществу все же придется смириться с введением законов о пренатальной диагностике, то важным утешением для него, как я надеюсь, будет помощь дальнейшему развитию технологии, чтобы сделать ее доступной для тех, кто больше всего в ней нуждается. Любой закон подобного рода должен обязательно иметь непринудительный и лишенный каких-либо дискриминационных элементов характер, делая особый упор на уважение свободы выражения собственного мнения и прав индивидуума. В то же время каждый из нас должен всегда быть на стра­же, памятуя трагедии, о которых поэт сказал: «Да, это так, но допускать того мы были не должны».