5 лет назад
Нету коментариев

Это действительно так. Все то новое, что в последние годы удалось узнать о поверхности моря, поражало преж­де всего своим запоздалым открытием.

Объяснить это незнанием того, что все существенные преобразования в природе происходят у поверхности раз­дела тел, никак нельзя. Ученые знали, что на границе любых двух соприкасающихся тел сосредоточен избыток энергии — так называемая поверхностная энергия, что у поверхности тел протекают явления теплообмена, испаре­ния, замерзания, выветривания, окисления, коррозии и т. п. Знали, что почва — самый верхний слой земной коры — представляет собой результат взаимодействия ее с атмосферой и живыми существами. Однако глубокая осведомленность физиков и химиков в данном вопросе по­чему-то очень долго не распространялась на область раз­дела моря и атмосферы.

В 1959 г., когда на Первом Международном океано­графическом конгрессе, состоявшемся в Нью-Йорке, из­вестный шведский океанолог Пьер Веландер начал свой доклад словами «практически все физические, химические и биологические процессы, протекающие в море, объясня­ются главным образом тем фактором, что море обладает свободной поверхностью, находящейся во взаимодей­ствии с атмосферой», специальным изучением жизни приповерхностного слоя моря во всем мире занимались только два гидробиолога. Один — в Институте океаноло­гии Академии наук СССР, второй — на Одесской биологи­ческой станции Академии наук УССР. Первым был Ана­толий Иванович Савилов, безвременно ушедший из жизни одаренный исследователь, вторым — автор этих строк. Тогда об этих работах знали лишь немногие и еще мень­ше было тех, кто понимал перспективность научного по­иска на рубеже моря и атмосферы.

Все остальные специалисты исходили из предположе­ния, что водная толща — пелагиаль — постоянно и до значительных глубин перемешивается волнами, а потому ее население должно быть однородным на протяжении десятков метров по вертикали. Если же и заходила речь о самой верхней пленке пелагиали, то лишь для того, что бы еще раз подчеркнуть ее непригодность для развития богатой жизни. Причину предполагаемой бедности поверх­ностной пленки морей и океанов усматривали в различ­ных факторах. Здесь и волны с их разрушительной силой, и температурные крайности (перегрев и замерзание), и постоянная угроза со стороны прожорливых морских птиц. Однако как главный отрицательный фактор чаще всего называли коротковолновые ультрафиолетовые лучи Солнца. Это они в лабораторных экспериментах отпуги­вали пли убивали многие виды морских растений и жи­вотных. Те самые ультрафиолетовые лучи, которые в мор­скую и океаническую воду не проникают глубже чем па несколько сантиметров от поверхности. Этот слой и счи­тался наименее заселенным в дневное время. «Наиболее вредные ультрафиолетовые лучи поглощаются очень силь­но»,— писал в 1955 г. профессор С. Н. Скадовский. И да­лее: «Вода, содержащая органические вещества и продук­ты обмена водных организмов, является превосходным экраном, защищающим водное население от губительного действия ультрафиолетовых лучей». Известные француз­ские ученые Ж. М. Перес и Л. Девез указывали, что «смертельные ультрафиолетовые лучи, длиной волны 210—296 миллимикрон, поглощаются на 50% после про­хождения через 10-сантиметровый слой воды».

В учебнике гидробиологии, изданном в 1963 г., утверж­далось, что «нейстонные организмы отсутствуют в круп­ных водоемах, где частые волнения нарушают поверх­ностную пленку». Как видим, независимо от причины, вы­вод был один: поверхностная пленка морей и океанов не­пригодна для жизни и потому необитаема.

Важно подчеркнуть, что почти все аргументы, приво­дившиеся учеными, были правильными. Действительно, волны убивают многие живые существа на морской по­верхности, ультрафиолетовые лучи губят многих обитате­лей морей и океанов, а морские птицы поедают все, что им удается схватить у поверхности воды. Недооценива­лись лишь приспособительные возможности живых су­ществ. Те самые, которые делают возможной жизнь даже на поверхности ледников, в горячей воде гейзеров или в ядерных реакторах. На фоне этих примеров ультрафиоле­товые лучи Солнца, под которыми развивались все назем­ные существа, право, не выглядят столь убийственными… Но недаром говорят, что наука… консервативна. В этом парадоксе есть доля истины. Мы часто забываем прове­рить то, что кажется несомненным. Не так давно все были твердо убеждены в том, что подсолнечник поворачивает свое соцветие за Солнцем, и никому не приходила в голову мысль проверить и измерить это вращение. А когда такой усомнившийся нашелся — это был член-корреспондент АН УССР Г. Г. Поликарпов — и открыл поразительный факт: цветущая корзинка подсолнечника неподвижно на­целена на восток, ему не сразу поверили, ибо «все знали», что она вращается. Здесь — непочатый край для исследо­ваний психологов и науковедов. «Эффект подсолнечника» (как можно в шутку назвать подобные случаи всеобщей убежденности без научной проверки) довлел и над вопро­сом об обитаемости поверхностной пленки моря. «Все зна­ли», что она необитаема, ибо жизнь здесь «невозможна». В соответствии с этой убежденностью и действовали. На­пример, пробы поверхностного планктона отбирали путем процеживания 10-метрового столба воды планктонной сетью, протянутой вертикально с глубины 10 м до поверх­ности. Это полностью соответствовало убежденности в том, что в море «все перемешивается» и жизнь (численность и состав организмов) равномерна на большой протяжен­ности по вертикали. В полученном таким способом улове действительно «все перемешивалось» и никаких призна­ков слоистости структуры водного населения (ярусности) не обнаруживалось. Разве мог бы, скажем, геолог разли­чить в керне состав проходимых в процессе бурения по­род, если бы предварительно он разрушал этот керн? А гидробиологи так поступали. Иными словами, представ­ление о жизни на самой поверхности моря фактически получали без облова сетью собственно поверхности. Да и как было это делать, если первое описание орудий сбора гидробиологического материала, специально рассчитанных па облов поверхностной пленки моря, появилось только в 1959 г.? Точно такими же, не предназначенными для учета поверхностной пленки, были приборы для получе­ния образцов воды на гидрохимический анализ. Пробы воды с «нулевого» горизонта, как принято называть по­верхность моря, отбирались практически на расстоянии около полуметра от поверхности.

Другое дело, глубинные слои морей и океанов. Туда были нацелены самые совершенные приборы: глубоковод­ные батометры, дистанционные термометры, всевозможные тралы, самописцы глубины и течений, подводные фо­тоаппараты, телевизоры, подводные роботы и, наконец, батискафы, в одном из которых человек в 1960 г. опустил­ся в Марианскую впадину (Тихий океан). Ее глубина — около 11 км — предельная на нашей планете. Что поде­лаешь, океан всегда манил своими глубинами. И действи­тельно, в пучине находили редчайших, неизвестных науке животных, «живых ископаемых», которых давно считали исчезнувшими с лица Земли. По работе со студентами и с некоторыми любознательными школьниками мне хорошо известно, как нелегко бывает преодолеть очарование глу­биной в душе иного будущего исследователя моря, дока­зать ему, что не меньше важных нераскрытых тайн оста­лось для него на исхоженной, банальной водной поверх­ности.

Главная цель книги состоит в том, чтобы показать, что нельзя больше смотреть на поверхность морей и океанов как на безжизненную область, неинтересную для науки и практики.