3 года назад
Нету коментариев

Петроглифы на севере Ойкумены

Археологические изыскания последних лет свидетельст­вуют о том, что 4—6 тыс. лет назад, т. е. в послеледни­ковый термический оптимум, заселение Крайнего Севера шло путем освоения нетронутых охотничьих угодий. А началось оно, по мнению академика А. П. Окладникова [21], не менее 20—25 тыс. лет назад, в эпоху палеолита. Безлюдная долина р. Лены, от ее верховьев до Витима и далее на север, постепенно обживалась. Однако обшир­ные области, лежавшие в стороне от основных путей рас­селения палеолитических охотников оставались пустын­ными. Окончательное освоение необозримых северных пространств выпало на долю их потомков, живших в эпоху неолита.

От Карелии до Чукотки вскрыты многочисленные сле­ды пребывания древних неолитических людей: стоянки, захоронения, наскальные рисунки. Кремневый инвентарь: наконечники стрел, резцы, ножевидные пластины, скреб­ки различной формы; многообразные предметы из олень­его рога, шлифованные топоры и другие орудия труда, а также находки костей диких животных свидетельству­ют о том, что здесь жили охотники.

Наиболее древним стоянкам в Якутии, на Чукотке, в бассейне р. Амгуэмы, около 6600 лет. А. П. Окладников отмечает, что особенно важным было изобретение и рас­пространение лука и стрел: без них невозможно предста­вить человека неолитической эпохи. Лук являлся несрав­ненно более дальнобойным и действенным оружием, чем палеолитические дубины, копья, метательные дротики. Введение лука и стрел резко повысило эффективность охоты и тем самым обеспечило более постоянную, чем прежде, добычу мясной пищи при меньшей затрате сил. Мясо стало основным в рационе питания, а охота — глав­ной отраслью труда. Наиболее удачливой и добычливой была охота на дикого северного оленя в местах сезонных переправ через реки. Именно здесь подолгу задержива­лись охотники.

А. П. Окладников отмечает, что развитие искусства выделки глиняных сосудов тоже способствовало облегче­нию борьбы человека за существование, так как улучши­ло способы приготовления пищи, сделало ее разнообраз­ной и позволило шире использовать естественные ресур­сы, доставляемые животным и растительным миром.

Таким образом, эпоха неолита на Севере, по А. П. Ок­ладникову,— это эпоха лука и стрел, шлифованных топо­ров и глиняных сосудов. Значительное накопление куль­турных слоев на стоянках, в которых встречаются фраг­менты тонкой лепной посуды из глины, говорит об известной оседлости первобытного населения. Однако, если охота была почему-либо неудачной, люди пешком, налегке (в то время еще не было оленеводства, а значит, и оленьих упряжек) уходили из стойбища, либо умирали от голода.

В суровых условиях Крайнего Севера с небогатыми природными ресурсами подспорьем охоте была рыбная ловля (в прибрежных водах охотились на морских жи­вотных: моржей, белух, а позднее — и китов) и собира­тельство съедобных растений.

Бытовые сцены из жизни первобытных охотников можно видеть запечатленными в петроглифах — наскаль­ных изображениях. В III—I тыс. до н. э. эти памятники искусства широко распространяются по всему Евразиатскому Северу: в Норвегии, Швеции, Финляндии, Каре­лии, в бассейнах Ангары и средней Колымы, в низовьях Лены, на Омолоне, а также на Чукотке — в низовьях р. Пегтымель. Наскальные изображения Пегтымеля за­нимают большую площадь, протянувшись по берегу реки на несколько сотен метров и вмещают в себя сотни ком­позиций, а также множество отдельных животных, вы­полненных в разных стилях и в разное время.

Рисунки отдельных животных, в основном оленей, удивительно реалистично выполненные, относятся к на­чалу II тыс. до н. э. Композиции более позднего времени менее натуральны, но они связаны сюжетно — это слож­ные сцены охоты, в частности на воде с лодок, которые напоминают каяки, т. е. водонепроницаемые, обтянутые со всех сторон кожей со специальным люком для гребца (рис. 1, 2). Видимо, в охоте на дикого северного оленя в местах его сезонных переправ («поколки») через реки маленькие, легко управляемые лодочки играли решающую роль. Охота на оленей с собаками восходит к I тыс. до н. э.: этот сюжет обнаружен на скалах Пегтымеля. Мечта об обильной добыче определяла общий смысл на­скального искусства. Все то, что более всего интересова­ло первобытного охотника, запечатлено на скалах. И именно поэтому так часто в петроглифах Севера — на берегах Белого моря [25] и на Чукотке [11, 12] — встречаются рисунки дикого северного оленя, очень боль­шого и тучного по сравнению с остальными изображе­ниями.

Охота на плывущих оленей с лодок...

Охота на плывущих оленей с лодок…

Охотник, бросающий с лодки гарпун в оленя...

Охотник, бросающий с лодки гарпун в оленя…

Кроме дикого северного оленя, собаки и волка попа­даются, правда реже, и другие животные: бурый и белый медведи, лахтак, морж, водоплавающие птицы. Однако эти объекты охоты в жизни людей играли меньшую роль.

Композиции с многоместными лодками показывают охоту на морских животных — нерп, моржей, белух, ки­тов и свидетельствуют о том, что на берегах Белого моря и на северо-востоке Азии сложилась культура морских зверобоев.

Нарисованы на скалах и касатки, но, по-видимому, на них не охотились. Это не только сильные, но и опас­ные хищники, извечные враги китов. Касатки подгоняли их к берегу, чем существенно облегчали китобойный промысел. Поэтому касаток древние охотники обожеств­ляли и боялись.

На скалах Пегтымеля изображены примитивные ору­дия охоты, труда и быта, без которых не могли существо­вать древние охотники: прежде всего лодки, весла, гарпу­ны, стрелы, ножи, копья, кирка, тесло на длинной рукоятке.

Сравнивая петроглифы чукотского Пегтымеля [11] и Карелии [25], видим, что, несмотря на некоторые разли­чия в изображениях (в Карелии преобладают лоси, лисы, выдры), сюжетная основа петроглифов одинакова — охо­та на зверей (рис. 3). Основным объектом добычи лес­ных охотников в неолитическое время был лось — хозяин тайги.

Охотник стреляет в животное, сидящее на дереве...

Охотник стреляет в животное, сидящее на дереве…

Наглядный изобразительный материал подтверждает­ся, обогащается и уточняется раскопками древних стоя­нок и могильников того же возраста, что и петроглифы. На Чукотке Н. Н. Диков [13] обнаружил обсидиановые, халцедоновые и кремневые наконечники стрел, скребки, ножи, резцы, отщепы, топоры, тесла, каменные жирники, каменный пест, молот; изделия из кости: гарпунные по­воротные наконечники, пики, ложки, кинжалы, грузила, мотыги из моржовых клыков, затычки от гарпунного надувного поплавка; бусинки, сделанные из раковин; изделия из глины: простая лепная и украшенная затей­ливым ленточным и арочным узорами посуда.

На крайнем северо-востоке Азии для перевозки добы­чи использовались примитивные салазки с полозьями из стесанных моржовых клыков. Это свидетельствует о том, что оленеводства, даже транспортного в то время не было. Вместе с тем обилие и разнообразие орудий труда и быта говорит о начавшемся на всем Севере очень важном со­бытии — общественном разделении труда. Морской зверо­бойный промысел ознаменовал собой существенный сдвиг в развитии производительных сил древнего населения Севера.

Находки в погребениях Усть-Бельского могильника разнообразного охотничьего инвентаря, изделий из брон­зы — маленького четырехгранного шила и двух резцов, а также анализ всего комплекса археологических мате­риалов позволили Н. Н. Дикову [13] сделать вывод о наличии традиций у древнего населения, не только выра­ботанных на месте, но и воспринятых от соседей. Так, устьбельские изделия из бронзы трехтысячелетней дав­ности показывают, что бронзовый век пришел на Чукот­ку из Восточной Сибири. Пришел, но развития не получил.

В это время уже наблюдается ослабление связей с внутриконтинентальной Азией, а в железном веке они и вовсе прекращаются.

В более благоприятные для существования людей природные зоны железный век принес высокий уровень развития производительных сил и производственных от­ношений. Однако на Севере, в условиях изоляции, исто­рия развития пошла как бы назад, к каменному веку. Его черты, по мнению Н. Н. Дикова, были присущи почти всей Чукотке и Камчатке вплоть до XVII в. и даже позднее.

Система природопользования

Как же влияли древние охотники, рыболовы на природу Крайнего Севера? Примитивными орудиями — луками и стрелами, копьями с костяными или кремневыми наконеч­никами, гарпунами из моржовых клыков и камня — они убивали зверей, птиц и были как бы составной частью природных экологических систем. Численность людей определялась в основном количеством пищи, т. е. обилием животных и возможностью их добычи.

Некоторое представление о жизни охотников, их воз­действии на природу могут дать наблюдения и описания путешественников и этнографов, работавших на Севере в XIX и первой половине XX в. Так, В. В. Чарнолуский [35], исследовавший жизнь лопарей (саамов) Кольско­го п-ова, записал еще в 1927 г. со слов старика Ласьмитрая легенду, в которой рассказывалось, как охотники-саамы жалели диких оленей (дикарей), потому что они давали людям жизнь, как предостерегали от неразумного уничтожения этих животных. Весьма красноречива в этом отношении легенда «Молитва Мяндаша», также записан­ная Чарнолуским.

…Мяндаш-Хирвас сидел на задних ногах и молился о своем. И к нему, к хирвасу, пришел человек, охотник, и сел напротив него. И стали они разговаривать. Мяндаш укорял человека, он напоминал ему, как он, Мяндаш, научил его охотиться на дикарей, как научил прятаться за кусты, рядиться в еловые ветки и надевать на себя оленьи рога, и за камень хорониться — не был бы виден охотник дикарю, берегся бы он человека, опасался бы его хитростей. И не он ли, Мяндаш, вложил в руки человека лук. И дал великий завет: в хирвасном стаде диких оле­ней не убивать — одну только важенку на прокорм семье, но не больше того, а на самого хирваса — запрет…

— Так я учил! И это было вестимо всем!

А теперь хитер стал человек: ложится на землю, пол­зет на животе и делает удар неведомый, и выстрелы с разных сторон, и мы не знаем, откуда этот страх. Дикари слышат гром, но неведомо, откуда делает его человек. Мы боимся кормиться, мы жить боимся. Теперь охотники добывают и одну важенку, и другую, и много берут сразу в один день удачной охоты. И хирвасов бьют, и даже сонного, и в осеннем стаде! Так ли я учил тебя, не­бесное отродье?

Охотник же засмеялся. Неразумен душой, он стал по­хваляться своею хитростью, своей удалью и удачей, сво­им умением делать удар и прятаться.

На это Мяндаш сказал:

— Теперь, когда ты перестал жалеть хирвасов и ва­женок, мяндашевых детей, придет время и не станет охо­ты на дикаря!

Мяндаш еще раз сказал тому человеку:

— Пусть охотники жалеют важенок и хирвасов дикарьих. Не будут жалеть — кончится им охота на дикаря…

Действительно, в 20-х годах нашего столетия дикие северные олени на Кольском полуострове были на грани истребления, в западной популяции их насчитывалось всего около 100 голов. В 1930 г. был создан Лапландский заповедник, одной из главных задач которого стала охра­на и восстановление стада дикого северного оленя.

Старик Ласьмитрай не знал, конечно, что нарушение запретов, выработанных охотниками-саамами (обусловив­шее в конечном счете почти полное истребление оленей), принесли переселенцы с юга — новгородцы, русские про­мышленники, вооруженные огнестрельным оружием. Это свидетельство различного отношения к природе, диким зверям, в частности к северным оленям, с одной сторо­ны — охотников, с другой — всех тех, чья жизнь не за­висела от охоты.

Говоря о диком северном олене, нельзя не вспомнить и о его неизменном спутнике — волке. Отношение к волку у охотника и у оленевода — прямо противоположное. Сей­час, когда у нас на Севере имеется около 2,2 млн. до­машних оленей и примерно 800 тыс. диких, волков ста­раются истребить в местах выпаса домашних оленей. Для отстрела их используется авиация, мотонарты. О необхо­димости истребления волков пишут непрерывно, в том числе и в последние годы. Это понятно, если вспомнить о тех огромных уронах, какие наносят волки стадам до­машних оленей. Однако имеются и некоторые факты, свидетельствующие о том, что хищники оздоровляют по­пуляцию диких животных, выполняя своеобразную сани­тарную роль.

Установлено, что здоровый олень может продолжи­тельное время бежать со скоростью 80 км/час; волк с такой скоростью бежит не более 3—5 мин, после чего его бег замедляется. Если дикий олень не может уйти от волка, значит, он болен копытной или какой другой болезнью или его легкие поражены ленточным червем, ноздри за­биты личинками носового овода и т. п. В любом случае гибель его от волка — это быстрое избавление от мук для него самого и прекращение распространения болезни в стаде. Фарли Моуэт [20], проводивший наблюдения за волками, пишет, что они очень редко обременяют себя «выбраковкой» в стаде сытых взрослых быков-оленей по­тому, что не могут догнать их и знают это. Гораздо боль­ший интерес волки проявляют к смешанным стадам, состоящим из важенок с телятами и молодых оленей, потому что больных и уродливых особей больше среди молодняка, не прошедшего еще сурового естественного отбора. Молодых оленей волки испытывают упорнее, чем взрослых. Моуэт отмечает, что волк иногда преследует молодого оленя 300 м, и если на этой дистанции олень не проявляет слабости и усталости, погоня прекращается. Но если олень болен, волк догоняет его и убивает.

Санитарную роль волка уже понимали охотники прошлого. В одной из легенд саамов [35] Каврай — старший брат в семье богов, который заботится о здо­ровье людей и зверей, избавляет их от болезней, решил навести порядок в делах своей невестки Разнайке-Настай — владелицы оленей и пастбищ. В ее хозяйстве жи­вотные так расплодились, что им стало тесно. Они вы­грызли все пастбища и ягель вплоть до голого песка и камня. Начался падеж оленей от голода. Для людей Саамеедны (так называют саамы свою землю) наступили тяжелые времена. Хорошо, что Каврай вовремя спохва­тился и создал волка. А для защиты от волка он подарил человеку собаку, его верного друга. Волки набежали и сразу очистили всю землю от падали. Жили волки, жили и олени. Волки не давали оленям размножаться без меры. Вот почему саамы обычно волков не били: волка создал сам Каврай, и сотворен он не зря, он — лесная собака.

Бережное отношение к зверям, вообще к природе, было свойственно охотникам минувших времен.

К. М. Рычков [24], изучавший быт эвенков, с удив­лением отмечал, что они не видят разницы между собой и животными и даже признают превосходство животных во многих отношениях над людьми. По их представле­ниям, полезные животные имеют такие же души, как и человек. Рычковписал: «Животное, не нужное тунгусу, он никогда не убивает напрасно, считая это тяжким пре­ступлением под страхом возможности убить какого-либо сородича в образе животного» [24, с. 95].

Охотники древних времен причисляли себя к какой-либо группе зверей или птиц. Животное рассматривалось как существо разумное, которое не терпит оскорблений и понимает речь человека. Звери добровольно или под влия­нием духа-покровителя, дававшие себя убить, после смер­ти не прекращали своего существования. Отсюда — ри­туалы по умилостивлению убитого животного: охотники пытались накормить его самыми лакомыми кусочками, приговаривая, что это не они убили его, а кто-то другой.

Особое место в ритуалах отводилось медведю. Боль­шинство племен охотников полагало, что медведь когда-то был человеком. Медведи считались умными животными, способными слышать и понимать, что о них говорят. По исследованиям Е. А. Крейновича, нивхи считали мед­ведей своими родственниками, горными людьми. Медведи-люди, по их мнению, живут родами, как и нивхи-люди. Отсюда — сложные церемонии обращения с медведем. Поэтому убивать зверя можно было только для еды и ни в коем случае для продажи или на обмен.

В. А. Туголуков [31], изучавший жизнь эвенков-охот­ников, тоже обратил внимание на их бережное, заботли­вое отношение к природе. Неукоснительное следование давним традициям при добыче диких зверей эвенки-охот­ники объясняют кратко и точно: «Боимся, что прекра­тится».

Охотники древних времен бережно относились и к птицам. Из гнезд диких птиц, например, не полагалось забирать все яйца. При загоне линных — неспособных летать — гусей охотники разговаривали с ними, благода­рили их за то, что гуси пришли к людям, убеждали их, что ничего плохого им не сделают. Всех гусей не убивали, часть обязательно выпускали на волю.

Гуси, утки, куропатки и другие промысловые птицы считались, по-видимому, неисчерпаемым ресурсом. Мало­численное население Севера не могло существенно умень­шить многомиллионное поголовье промысловых птиц. Да и время охоты на них было кратким и менее прибыльным по сравнению с охотой на оленя. Еще и сейчас старики на Севере, в частности нганасаны, перелетных гусей на­зывают «вечным мясом».

Бережливое отношение к природе называют промыс­ловым культом. Основа этой традиции — материальная, свидетельствующая о понимании необходимости сохране­ния природных ресурсов, от которых зависит жизнь охот­ника. Здесь необходимо различать и идеалистическую сто­рону — одухотворение, «очеловечивание» природы. Кста­ти, эвенки так же, как и другие охотники, не стреляли в спящего зверя, неспособного к обороне или бегству. Не убивали обычно и хищников: волков, орлов, воронов, сов. Это — немясные животные.

По воззрениям северных охотников прошлого все жи­вотные и растения живут родами. Так, олени, лоси, мед­веди, орлы, т. е. каждый вид животного, это обособлен­ный род разумных существ, равный людям. Любому роду зверей так же, как и любому роду людей, свойственна родовая месть, родовая собственность. Отсюда и опреде­ленная этика охотников: норма убивания зверя. Дух-по­кровитель рода того или иного вида зверей разрешает убивать зверя только для еды. Да и охотник-то как будто не убивает его — зверь сам к нему идет по велению духа-покровителя.

Д. К. Зеленин [15] считает, что коренные народы Се­вера не едят грибов именно потому, что это еда самого главного их животного — оленя. Многие народы Севера не ели «ягоды медведя»: малину, морошку, смородину, хотя вообще-то растительную пищу употребляют: черем­шу, корни и листья трав.

Интересны наблюдения И. С. Гурвича [9], проведен­ные в северной Якутии. Он отмечал, что у охотников раньше существовал обычай, по которому запрещалось уничтожать всех диких оленей из стада, загнанного в глубокий снег или в загон. Часть животных выпускалась. В противном случае обиженный дух мог наказать охот­ников длительной неудачей, т. е. голодом.

Это отношение к природе коренных охотников Севера, живущих в условиях первобытного родового строя, лю­бопытно сопоставить с отношением к природе, животным людей феодального строя, бывших земледельцами.

В низовьях р. Индигирки, в селении Русское Устье, среди якутов проживало около 300—400 русских — по­томков землепроходцев. Жили они там с середины XVII в., сохранив язык и обычаи 250—300-летней давно­сти. Подобное же изолированное население было и в низовьях р. Колымы. Жили они оседло, занимались рыбо­ловством, оленеводством, собаководством, охотой. Имели лошадей, а некоторые семьи — даже крупный рогатый скот. В отличие от местных охотников (якутов, юкаги­ров) русские ели грибы и заготавливали их впрок, в пищу употреблялись многие виды растений: дикий лук, щавель, брусника, смородина, голубика, морошка, малина.

Эти малочисленные изолированные группы русских многое переняли от местных жителей — иначе они не смогли бы выжить. Но религия, хотя и претерпела боль­шие изменения, осталась в основном православной. До­бывая средства к существованию различными видами деятельности и не будучи зависимы только от охоты, они не приняли религии своих соседей охотников.

По наблюдениям Н. М. Алексеева [4], у русско-усть­инцев не было традиций по охране зверей. Напротив, они старались перебить всех животных из окруженного стада. Считалось, что если хотя бы один зверь убежит, то он расскажет другим своим сородичам-оленям об истребле­нии, и тогда стада оленей пойдут по другим маршрутам. Рптуалов по умилостивлению убитого зверя, в том числе и оленя, у русско-устьинцев не существовало. Но вот от­носительно рыбы, которая была основной пищей русско-устьинцев, уже начали вырабатываться поверья. А. Л. Биркенгоф [6] отмечает, что у них соблюдалось правило: не каждую нельму брать, часть нужно отпу­скать, иначе рыболов может умереть или утонуть, либо это случится с кем-то из его родственников.

В верованиях народов Севера особое место занимают Земля-Мать, Вода-Мать. Земля представлялась в виде огромного животного, тело которого покрыто шкурой — почвой; мех Земли-Матери — это трава. Как и любое жи­вотное, Земля ежегодно линяет. Мать-Земля рожала рыб, птиц, оленей и других зверей. Ее нужно любить и беречь. У нганасан, энцев, юкагиров, саамов и других землю нельзя колоть ножом, копьем, копать без нужды или за­бивать в землю колья. В одной из саамских саг о леген­дарном Няле есть эпизод о том, что Нял ударял ножом в замерзшее тело реки. Немалую сделал нарубку, когда подумал: «Смерть мне придет за это: Мать-Воду поколол ножом» [36, с. 197].

У многих народов Севера существовали поверья, будто нельзя безнаказанно рубить деревья: березу, ель, сосну, лиственницу. При добыче ореха запрещалось рубить кедр. Это считалось тяжким преступлением.

В сказках и легендах саамов и других народов Севера часто рассказывается, что старик со старухой выдают сво­их дочерей замуж за воронов, тюленей, медведей, волков, но самым лучшим зятем считался олень. Поэтому так широко были распространены у саамов сказки о мянда­ше — олене-человеке. В эвенкийских сказках и преданиях говорится о том, что те или иные роды эвенков произо­шли от медведей, волков, оленей и других животных. Та­кие же воззрения были распространены среди американ­ских индейцев и других народов Севера.

Понимание охотниками и рыболовами, ведущими на­туральное хозяйство, необходимости бережного отноше­ния к природе и рационального использования ее ресур­сов зафиксировано и в том, что у них имелись своеобраз­ные заповедники и заказники, в которых они или вовсе не охотились и не рыбачили, или же занимались промыс­лом только в определенное, строго ограниченное время. Об этом писали А. Шренк, А. Ф. Миддендорф.

В. В. Чарнолуский отмечает, что на реках и озерах саамы не шумели, не кричали; сети не забрасывали — их очень осторожно опускали в воду.

У лесных северных народов не принято было громко кричать в лесу. Шум распугивает животных и это ухуд­шает охоту, а успешная охота зависит от духа-покрови­теля леса. Значит, не нужно их гневить, нельзя шуметь в лесу.

Анимистические воззрения, бережное отношение к жи­вотным и растениям, свойственное первобытным охотни­кам и дошедшее до нас в виде легенд, обычаев, примитив­ные орудия, непрерывные кочевки и стремление не остав­лять следов-ран на теле Земли — все это способствовало сохранению экосистем и животных, свойственных им.

Переход к оленеводству происходил на Севере очень медленно. У чукчей, например, оленеводство начало раз­виваться где-то в середине XVII в., а у таймырских нга­насан оно не стало преобладающей формой хозяйства и в 30-е годы нашего столетия.

Наиболее древний тип оленеводства, по-видимому, был транспортным, вьючно-верховым и предшествовал мясно­му и мясо-шкурному. Это подтверждается и наблюдения­ми А. А. Понова [23] за бытом нганасан в 30-е годы XX в. Домашние олени использовались у нганасан только в транспортных целях. На мясо их убивали в исключи­тельных случаях, например весной, до прихода мигри­рующих диких северных оленей и прилета птиц, при позднем вскрытии водоемов, т. е. в самое голодное время.

Но однажды возникнув, оленеводство внесло в жизнь элементы неравенства и стало расшатывать основы перво­бытно-общинного строя.

Оленеводческое, более прогрессивное хозяйство имело уже несколько иную основу, чем охота и рыболовство. Если раньше поселения древних охотников часто кон­центрировались в долинах, в местах сезонных переправ диких северных оленей через реки, то теперь осваивались обширнейшие междуречные пространства. От присваива­ния того, что давала дикая природа, оленеводы перешли к производству средств существования. Новая форма хо­зяйствования была связана с постоянным перемещением вслед за стадом домашних оленей по необозримым про­сторам тундры. Она вызвала активизацию средств пере­движения. Появились оленьи упряжки, нарты. Одновре­менно оленеводство способствовало усилению воздействия на природу. Если раньше охотники и рыболовы эксплуа­тировали практически только один компонент природы — животный мир, то теперь использовался и растительный покров, в особенности лишайники.

У всех кочевых народов существовал обычай: соби­раться родами перед началом сезонных кочевок и распре­делять угодья — пастбищные, рыболовные, охотничьи. Места кочевок закреплялись за определенными родами, но они могли и перераспределяться. Оберегая пастбища от выбивания, оленеводы постоянно кочевали, возвра­щаясь на старые места через несколько лет. Выручала огромная территория, слабая плотность населения и не­большие стада домашних оленей — обычно несколько де­сятков голов.

Так же, как и охотники, оленеводы со своим прими­тивным хозяйством и малыми стадами вписывались в при­родные экосистемы. Если оленеводы превышали оленеем­кость пастбищ, т. е. предел допустимых нагрузок на эко­системы, то происходила стихийная саморегуляция: начинался падеж оленей, и поголовье приходило в соот­ветствие с емкостью пастбищ.

А. Шренк, совершивший в 1837 г. путешествие по северо-востоку Европейской России, отмечал опустошитель­ный падеж оленей в 1831 —1833 гг.: «Такие истоптанные пастбища зачастую можно встретить около палаток, когда номады (кочевники.— В. К.) чуть несколько дольше оста­ются на одном месте, между тем как пастбища эти в состоянии произвести новую растительность не раньше как по прошествии многих лет. Соображая все эти обстоя­тельства, очень легко всякий поймет, каким образом бес­численные стада в тундре в каких-нибудь три десятиле­тия могли до того опустошить такое неизмеримое про­странство земли, как Большеземельская тундра, что не без оснований уже начинают опасаться за существование здешнего народа в будущем, так как оно тесно связано с существованием северных оленей» [39, с. 502].

Бережное отношение к пастбищам, к ягелю зафикси­ровано в сказках и легендах саамов. Этнограф В. В. Чарнолуский [36] записал любопытную на этот счет сказку саама Е. А. Данилова, назвав ее «Урок».

— Мы не пахари, мы не косари… Мы о ленный народ. Наш хлеб — олень-батюшка. Его кормом живем: мох бе­лый, ягель… Мудрый зверь олень, и корм его не простой. Хочешь быть сытым — знай, как беречь и холить оленя, ну а первая причина все-таки ягель. Умей пасти оленя на ягеле, и будешь счастлив, человек,— так надо сказать!

Мокро — ягелю плохо; не хочет он расти на прямой болотине. А вот где посуше — ну, однако, не вовсе сухое место выбирает,— родится хорошо: подушками расстила­ется и разрастается, заполняет собою всю землю. Оленю раздолье, а пастуху глаз да глаз: не слишком ли сухой ягельный росток? Сухой ягель очень хрупок. Олень, когда пасется в жаркий день, травой кормится, ягель не тро­гает, а ногами он его крушит и рушит, отбивает живую верхушку, в которой вся сила ягеля. Думаешь, беда? — нет, это еще не беда! Это даже хорошо. Олень порушит ягельный покров — свежий воздух проникнет в середину ягельной подушки, каждому ростку ягеля легче дыхание, лучший рост. Это во благо! А вот беда бывает, когда не­умелый или лихой пастух в сухой жаркий день, да хоть бы и не в жаркий, а в мокрый, когда земля топкая, про­гонит стадо густо. Есть такие, что всегда стадо держат густо. Тысячи оленьих ног порушат ягель, повалят ростки, вомнут их в землю, черная земля выступит — это черная тропа называется. Это горе! Это беда! Болеет ягель, бо­леет земля.

Ягель растет тихо, очень медленно — это надо знать. Побитый ягельник возродится только через 15 лет.

Теперь побили нашу землю, наши ягельники, напо­ловину побили их стадчики — крупные оленеводы.

Деды и прадеды и прадеды наших прадедов учили нас: «Землю надо беречь. Как она досталась нам в порос­ли трав и во мхах, поросшая лесами и кустами и всякой зеленью, так и беречь ее надо зеленую. Будешь беречь и холить землю зеленую, веселую — и сам ты будешь сыт, здоров и весел, человек». Вот как говаривали стари­ки, наши прадедки.

А еще в старину говорили: Землю люби, не брани землю: ты на ней живешь, ты ею кормишься: ягель-мох кормит оленя, олень кормит тебя; грибы, ягоды и травы кормят оленя, да и тебя также, а еще и лечат тебя. То надо знать, и землю надо любить. Ты хозяин — береги землю, она твоя кормилица.

Не брани Землю, не кори ягеля, и травы, и дерева… Это все твое, это ты, тебе на благо дано. Береги их, пусть растет и цветет, не ломай, не обижай землю без на­добности.

Не любит кровь, чтобы ее на свет показывали. Ви­дишь, тело-то твое кожей покрыто, твою кровь бережет? Великая беда, если кожу нарушить, если кровь на солнце окажется. Это рана, это боль, отсюда и болезнь и смерть случаются. Так же и Земля: нельзя ее черною показы­вать! Пойдешь ли сам или оленей погонишь так, что они ногами сделают черную тропу,— то грех, то нельзя… Беда будет…

Вот что было у нас здесь недалечко.

Один парень пошел в лес перевязать оленей: надо было поставить их на свежую траву, на ягель. Уже вечер настал, роса выпала, веревки, которыми были привязаны олени к березкам, намокли и набухли. Не удавалось ему отвязать веревку последнего оленя. Парень ругнулся и со злобой дернул вязку — земля вывернулась черная; за­стонало, заскрипело деревцо, к которому был привязан олень; сломилось оно.

Парень узел развязал, к которому был привязан олень, оленя переставил в кусты, где корму больше, и пошел к себе домой. Лег спать и крепко заснул.

Тяжело заснул. Во сне забрался в него бес — чонкап­пер. Заболел парень. Всю ночь черт шалил в больном. И горячка его трясла, и било его, и трепало так, что вся рубаха на нем изорвалась. Боялись, помрет. Тут и сознал­ся он матери, как он Землю обидел, как Земля стонала.

На другой день спозаранку мать пошла на то место, где сын ее деревцо выдернул и черную землю обнажил, где земля стонала.

Пришла. На землю пала, сказала Земле:

— Землюшка, прости!..

Путешествуя с саамами-оленеводами, В. В. Чарнолуский не раз отмечал их заботливое отношение к ягелю, оленям. Как-то в один из привалов Чарнолуский надрал кучу ягеля и положил на нее шкуру. Проводник саам Афоня увидел и сказал:

— Негоже так землю обдирать, смотри, сколько земли обидел. Мы ягель бережем.

Как видим, северные народы знали о бедности родной природы, ее ранимости. Они понимали — ягельные паст­бища быстро истощаются. Именно поэтому их обычаи за­прещали дважды гонять оленей по одному и тому же маршруту. На Таймыре до сих пор говорят: «нельзя за­крывать дорогу», т. е. нельзя идти по маршруту, по ко­торому уже прошло стадо оленей.

С возникновением имущественного неравенства богачи-оленеводы все чаще нарушали обычаи охотников общинно-родового строя: били зверя и ловили рыбу не только себе на «варево», но больше всего для продажи; не признавали заповедных мест, на малых территориях концентрировали большие стада оленей. Подобные процессы шли по всему Северу.

Присоединение северных районов к Русскому государ­ству, обложение северных народов ясаком, развитие оле­неводства ускоряло разрушение натурального хозяйства и возникновение товарно-денежных отношений.

Все это не могло не сказаться на природе.

Началась интенсивная охота на пушных зверей: собо­ля, песца, бобра, белку, куницу, лису, горностая и др., на которых коренные жители Севера до этого охоти­лись мало.

Д. К. Зеленин отмечал, что взгляд на животных у охотников общинно-родового строя был иным, чем у зем­лепроходцев. Так, например, собачьи меха северными охотниками ценились выше соболиных, мясо соболей счи­талось более важной продукцией, чем их шкурки.

Вслед за землепроходцами тянулись промышленники и купцы, что способствовало классовому расслоению ко­ренного населения.

Но на Севере хищному веку эксплуатации не суждено было в полной мере вступить в силу. Из патриархально-родового строя Север и его народы шагнули в социализм.

В ноябре 1917 г. Советское правительство провозгла­сило «Декларацию прав народов России». Один из прин­ципов Декларации — свободное развитие всех наций, на­циональных меньшинств и этнографических групп, насе­ляющих территорию России. 13 марта 1922 г. при Нарко­мате по делам национальностей был создан Подотдел по охране и управлению первобытных племен Севера России, главными задачами которого являлись: организация управления первобытными племенами применительно к их культурным, бытовым особенностям и условиям их жизни; охрана этих племен от всякой эксплуатации; снабжение коренных жителей через соответствующие ор­ганы необходимыми средствами производства, одеждой и продовольствием; урегулирование пользования охотничьи­ми и рыболовными участками, а также местами выпаса оленей.

Но Подотдел Севера, хотя и стал важным этапом в истории народов Севера, не мог сделать много, так как не располагал ни достаточным количеством кадров, зна­комых со спецификой Севера, ни материальной базой для осуществления своей программы. Поэтому ЦК РКП (б) решил заменить эту организацию более полномочным органом при Президиуме ВЦИК. 20 июня 1924 г. Прези­диум ВЦИК образовал Комитет содействия народностям северных окраин — Комитет Севера.

На Комитет Севера были возложены огромные, небы­валой сложности задачи по преобразованию жизни север­ных народов. В частности, он должен был заниматься вопросами водо- и землеустройства, которое должно было стать базой демократических преобразований сельского и промыслового хозяйства Севера, где сохранились патриар­хальные отношения. 10 сентября 1930 г. ВЦИК и СНК РСФСР утвердили «Положение о первоначальном земель­но-водном устройстве трудового промыслового и земледельческого населения северных окраин РСФСР», ликви­дирующее вотчинное и родовое право на землю.

Земельно-водное устройство проводилось местными земельными органами. Для этой цели были образованы производственные партии (экспедиции), включающие: землеустроителей, топографов, агрономов, зоотехников, экономистов, лесоводов, охотоведов, а также представите­лей местных исполкомов. Земельно-водное устройство было проведено на огромной площади — более 800 млн. га и завершено к концу 30-х годов.

В основу работ по земельно-водному устройству вхо­дило: выделение целостных хозяйственно-жизнеспособных территорий для образования национальных районов, созда­ние земельно-организационных условий для развертыва­ния кооперирования и коллективизации местного населе­ния; выделение государственных земельных фондов; за­крепление охотничьих, рыболовных, пастбищных и других промысловых угодий за трудовым населением; ликви­дация спорности и неопределенности прав землепользова­ния, прекращение захватов земельных угодий любыми пользователями.

Национально-территориальное районирование и зе­мельно-водное устройство на Севере являлось предпосыл­кой и подготовительной ступенью социалистического переустройства сельского и промыслового хозяйства. Зе­мельно-водное устройство, создав необходимые условия для производственного кооперирования, являлось системой социально-политических, экономических и технических мероприятий, стимулирующих более ускоренный переход сельского хозяйства Севера на социалистические рельсы.

Советская власть оказала народностям Севера бы­струю и эффективную помощь в охране пастбищных, рыбных, пушных угодий от пришлых промышленников, а также в осуществлении демократических аграрных пре­образований, совпавших по времени с коллективизацией сельского и промыслового хозяйства народностей Севера.

У кулачества и шаманов были изъяты лучшие и ближ­ние земельные, рыбные, пастбищные угодья и переданы первым производственным объединениям, а также бедно­те и середнякам; выделен государственный земельный фонд для организации совхозов. Это создавало предпосыл­ки для планового и разумного использования природных богатств. Усиление роли социалистического сектора обеспечивало условия для постепенного перехода от простей­ших форм производственных объединений к более высо­ким формам коллективных хозяйств — рыболовецкой и сельскохозяйственной артелям. На основе реформы проис­ходила ликвидация остатков патриархально-родовых от­ношений в промысловом хозяйстве; земля и водные угодья передавались на вечное пользование колхозам.

Подготовительный период перехода к социалистическо­му преобразованию сельского и промыслового хозяйства народностей Севера по продолжительности был фактиче­ски таким же, как и для страны в целом, и занял немно­гим более десятилетия.

Партия направила на Север лучших представителей рабочего класса, трудового крестьянства и интеллиген­ции — специалистов, оказавших неоценимую помощь в социалистическом строительстве. Опираясь на эту брат­скую помощь, народы советского Севера совершили в своем развитии гигантский скачок: в короткий историче­ский период они развили свою экономику и культуру, достигли высокого материального благосостояния и при­шли к социализму, минуя стадию капитализма.