4 years назад
Нету коментариев

Представления о первобытности в древно­сти и в средние века. История первобытного общества — сравнительно молодая отрасль исторической науки: она возникла лишь во второй половине прошлого века. Это, однако, не означает, что и раньше люди не пытались составить себе представление о начальной поре истории человечества. Интерес к своему прошлому возник у людей на самых ранних этапах их развития. Во всяком случае у самых отсталых народов, изучавшихся этнографами, обнаружены устные предания об их далеком прошлом, о деяниях и подвигах предков, о происхождении родов и племен (так назы­ваемые генеалогические и этногонические легенды). К глубокой древности относятся и наблюдения за образом жизни соседей, по­пытки разобраться в том, откуда они появи­лись, заглянуть в их прошлое.

С появлением классового общества перво­бытные легенды о древнейшем состоянии лю­дей превратились в мифы о «полузверином прошлом» или, напротив, о «золотом веке», когда люди жили без труда и забот, не знали вражды и войн и т. д. Зародыши научной истории первобытности, не оторвавшейся, правда, окончательно от мифологии, намети­лись у античных греков и римлян, у которых мы вообще впервые встречаем систематичес­кое изложение исторических фактов. Цивили­зованный мир для античных историков был ограничен Средиземноморьем, а за его пре­делами лежали огромные пространства, на­селенные народами, которых они имено­вали варварами. У многих из этих народов сохранялся первобытный строй общества.

Варварский мир был плохо известен антич­ным авторам, путешественники редко туда проникали, и их кратковременные и поверх­ностные наблюдения содержали немало пре­увеличений и фантастики. И все же именно в античное время появились первые описания первобытных народов, были сделаны ценные наблюдения, сыгравшие впоследствии нема­лую роль в создании системы представлений о первобытности. Таковы, например, описа­ния скифов, пигмеев и множества других пле­мен и народов у Геродота (484—425 гг. до н. э.), народов Малой Азии у Ксенофонта (430—350 гг. до н. э.), народов Европы и Азии у Страбона (ок. 63 г. до н. э. — 20 г. н. э.), германцев у Цезаря (100—44 гг. до н. э.) и Тацита (ок. 55—120 гг. н. э.) и т. д. Геродот и Страбон заметили, что у некоторых варварских народов существует коллективная собственность. Геродот писал о том, что ликийцы ведут родословную по материнской линии, что женщины у них сами выбирают се­бе мужей, что сарматские женщины воинственны и выходят замуж только после того, как убьют врага.

Описания этих обычаев, совокупность ко­торых позже получила название матриарха­та (От греч. mater — мать и arche — начало, власть), и других фактов, позволяющих судить о первобытности, не привели, однако, антич­ных историков к выводу о возможности с помощью сведений о примитивных народах выяснить доисторическое прошлое самих гре­ков и римлян. Долгое время эти наблюдения оставались лишь регистрацией курьезов.

Все же античные философы пытались пред­ставить себе общую картину первобытности и, хотя их гипотезы носили отвлеченный ха­рактер, порой высказывали блестящие догад­ки. Так, великий материалист древности Де­мокрит (470—380 гг. до н. э.) считал, что пер­вые люди на земле «вели жизнь грубую и Звериную, выходя на пастбище и кочуя, они питались обильнейшими естественными кор­мами земли и случайными плодами деревь­ев». Он подчеркивал, что необходимость до­бывать себе пищу, укрываться от непогоды и диких зверей заставляла людей искать спосо­бы борьбы с природой: «Борьба за сущест­вование научила людей всему». Последова­тель Демокрита древнеримский философ и поэт Лукреций Кар (ок. 99—55 гг. до н. э.) в поэме «О природе вещей» нарисовал картину развития древнейшего человечества от дикого состояния к изобретению огня, одежды, жи­лищ и т. д. Он высмеял распространенные тогда легенды о сотворении людей богами, о «золотом веке», с которого будто бы на­чинается жизнь людей на земле, и утверждал, что люди делали важнейшие изобретения, подгоняемые нуждой. Он предложил деление истории на три эпохи (века) по материалу, из которого изготовлялись орудия труда: ка­менный, медный (бронзовый) и железный:

Прежде служили оружием руки могучие, когти.

Зубы, каменья, обломки ветвей от деревьев и пламя,

После того была найдена медь и порода железа.

Все-таки в употребленье вошла прежде медь, чем железо.

Так как была она мягче, притом изобильней гораздо.

Этой догадкой он на девятнадцать столе­тий предвосхитил важнейшие положения сов­ременной археологии. Древнекитайские фи­лософы также различали каменный, бронзо­вый и железный века.

В средние века церковь и схоластика по­давляли науку. В это время еще больше, чем в древности, распространились самые неве­роятные вымыслы о прошлом людей и о на­родах неведомых стран. Средневековые геог­рафы и хронисты всерьез принимали легенды о собакоголовых людях (киноцефалах) или о фанезийцах, закутывающихся в свои гро­мадные уши, как в одеяла. Что же касается проблемы возникновения человечества и его первоначальной истории, то считалось, что об этом все уже сказано в библейской легенде. И все же даже в этих трудных условиях рас­ширялись знания о земле и населяющих ее народах. Эти знания и послужили позже ис­точником изучения первобытной истории. Арабские географы составили описания народов Восточной Европы и Азии. Замеча­тельные данные о народах Средней Азии в XIII в. сохранились в описании путешествия китайского географа Чан-Чуня. Путешествен­ники, отправлявшиеся на Восток для установ­ления торговых связей (Плано Карпини, Виль­гельм Рубрук, Марко Поло и др.), расшири­ли знакомство европейцев с восточными на­родами. Среди этих сочинений следует отме­тить «Хождение за три моря» тверского куп­ца Афанасия Никитина, совершившего про­должительное путешествие по странам Восто­ка (1466—1472), прожившего 3 года в Индии и описавшего быт ее народов.

Накопление этнографических знаний. Нас­тоящий переворот в накоплении этнографиче­ских знаний в Европе начинается с конца XV в., со времени великих географических открытий. В 1492 г. Христофор Колумб пред­принял первое плавание к берегам Америки. В 1497 г. Васко да Гама отыскал морской путь из Европы в Индию. В 1519—1521 гг. Магеллан совершил кругосветное путешествие. Вслед за ними в заморские страны дви­нулся поток завоевателей, купцов и миссио­неров, приносивших в Европу массу разнооб­разных сведений о многих отсталых народах. Для европейцев мир сразу стал почти в десять раз больше. В новооткрытых замор­ских странах жили народы, сильно отличав­шиеся друг от друга, а еще больше отличав­шиеся от жителей Европы своим физическим обликом, одеждой (чаще же отсутствием ее), языком, религией, обычаями. Описывавшие новооткрытые страны европейцы обращали внимание на особенности общественного уст­ройства «дикарей», на отсутствие у некоторых из них организованной власти, представлений о частной собственности. Сам Колумб, на­пример, сообщал, что островитяне Кубы жи­вут родовыми группами. Много ценных этно­графических наблюдений было сделано хрис­тианскими миссионерами.

До конца XVIII в. продолжались открытия новых земель, все более и более расширяв­шие знакомство с первобытными народами. Некоторые путешественники (Лаперуз, Мо-геертюи, Бугенвиль и др.) оставили замеча­тельные описания своих открытий. Знамени­тые путешествия Джеймса Кука (последнее относится к 1776—1779 гг.) открыли для евро­пейцев обитателей Океании. Этнографические наблюдения самого Кука и записи его спут­ников отличаются большой достоверностью и содержат описание быта и культуры острови­тян Таити, маори Новой Зеландии, абориге­нов Австралии и др. Продвигалось этногра­фическое изучение Азии, особенно Индии.

С началом XVIII в. в орбиту этнографии входит обширная область Восточноевропей­ского и Азиатского Севера, в изучении кото­рого важнейшую роль сыграли русские уче­ные. В 1715 г. был создан первый в России научный этнографический труд «Краткое опи­сание о народе остяцком» Григория Новиц­кого. Это сочинение было опубликовано только в 1884 г., но уже в XVHI в. материалы Новицкого вошли в научный оборот без име­ни автора. В. Н. Татищев (1686—1750) в своих географических и исторических трудах ис­пользовал этнографические материалы, писал о верованиях и обрядах разных народов, ставил вопросы происхождения народов, их этнической истории. В частности, он считал, что об исторических связях и происхождении народов можно судить прежде всего по язы­ковым данным, по взаимному родству язы­ков. Ценнейший этнографический материал собрала снаряженная Российской Академией наук так называемая Великая Северная, или Первая Академическая, экспедиция (1733— 1743). Участники этой экспедиции историк Г. Ф. Миллер (1705—1783) и натуралист И. Г. Гмелин (1709—1755) сообщили множест­во новых сведений о населении Сибири. Осо­бый интерес представляет труд участника одного из отрядов этой экспедиции, обследовав­шего Камчатку, С. П. Крашенинникова (1713— 1755) «Описание земли Камчатки», в котором содержатся материалы об ительменах (камча­далах), в XVIII в. еще почти не знавших металла и живших родовым строем. Много интересных наблюдений содержит труд дру­гого участника того же отряда — Г. В. Стел­лера (1709—1746).

Вторая Академическая, или Физическая, экспедиция (1768—1774) собрала ряд ценных сведений о народах Сибири. Ее участники П. С. Паллас (1741—1811), В. Ф. Зуев (1754—1794) и другие дали подробные описа­ния быта эвенков (тунгусов), хантов, ненцев и других народов, отметили у них некоторые стороны родовых отношений, собрали сведе­ния по обычаям, религии, фольклору. И. И. Лепехин (1740—1802) собрал материалы по этнографии народов Поволжья, Урала и Севера европейской части России. И. Г. Ге­орги (1729—1802), участник Физической экс­педиции Академии наук, стал автором пер­вой сводной этнографической работы, содер­жавшей обозрение народов России, описа­ние их хозяйства, образа жизни, обычного права, верований. Его четырехтомное «Описа­ние всех в Российском государстве обитаю­щих народов» появилось в 1776—1780 гг.

Русские путешественники и исследователи внесли значительный вклад в изучение от­сталых народов Нового и Новейшего Света. Участники русских кругосветных путешест­вий, предпринятых в 1803—1849 гг. для уста­новления регулярных связей с русскими колониями в Америке (И. Ф. Крузенштерн и Ю. ф. Лисянский, О. Е. Коцебу, ф. П. Литке, А. П. Лазарев и др), описали многие народы Океании и Западного побережья Северной Америки. Служащий Российско-Американ­ской компании Л. Я. Загоскин, посетивший племена Юкона — эскимосов и индейцев-атапасков, посвятил их обычаям книгу «Пе­шеходная опись части русских владений в Америке» (1847) и собрал ценные коллекции предметов материальной культуры. Миссио­нер И. Е. Вениаминов (1797—1879) в своих «Записках об островах Уналашкинского отде­ла» (1840) и в других сочинениях детально описал обычаи алеутов и тлинкитов. Замеча­тельный ученый-гуманист Н. Н. Миклухо-Мак­лай (1846—1В88) долгое время прожил среди папуасов Новой Гвинеи и собрал материалы огромной научной ценности.

Возникновение науки первобытной истории. Быстрое накопление в эпоху великих гео­графических открытий и в последующие ве­ка этнографического материала, естественно, повлекло за собой возникновение различных теорий первобытного общества и его разви­тия.

Описание народов Нового Света открыло яркую картину первобытной жизни, которая наводила на мысль о первобытном прошлом всего человечества. Одним из первых попы­тался доказать это, основываясь на сведениях по этнографии индейцев Америки, француз­ский миссионер-иезуит Жозеф-Франсуа Лафито (1670—1740), длительное время непосред­ственно наблюдавший быт ирокезов и гуронов. Его книга «Обычаи американских дикарей в сравнении с обычаями первобытных времен» (1724) имела большое значение не только по­тому, что в ней много ценных данных о жиз­ни индейцев, но и потому, что в ней приме­нен новый, сравнительно-исторический метод изучения, сыгравший впоследствии большую роль в науке о первобытном обществе. Лафито высказал мнение, что общественный строй ирокезов и гуронов должен быть похож на общественное устройство древних народов и что обычаи дикарей дают возможность легче понять и объяснить многое содержащееся у античных авторов. Лафито, однако, ошибочно полагал, что установление им этих сходств свидетельствует не об общих законах разви­тия народов, а об их историческом родстве, что сходство нравов американских индейцев с нравами древних греков дает возможность заключить, «что они происходят от одного ствола».

Более продуманно применил сравнительно-исторический метод Георг Форстер (1754— 1794). Например, в описании своего путешест­вия с капитаном Куком он указывает на сход­ство между носителями общественной вла­сти — вождями на о. Таити и героями гоме­ровской Греции. Из этого он делает вывод, что «люди при сходном уровне культуры мо­гут быть похожи друг на друга даже в самых удаленных одна от другой частях света».

С момента зарождения сравнительно-исто­рического метода в нем содержалась идея о сопоставимости обычаев разных народов и об исторической правомерности их появления и развития. Следующим шагом в поступатель­ном движении научной мысли была попытка создать общую схему всемирно-историческо­го развития человечества, рассматривая «ди­кие народы» как представителей ранней сту­пени этого развития. Здесь значительную роль сыграли великие мыслители XVIII в. Руссо, Дидро, Монтескье, Вольтер, Кондорсе и дру­гие. Руссо и Дидро идеализировали первобыт­ность, рисовали ее как золотой век, как сча­стливое детство человечества, создавали об­раз «добродетельного дикаря», обычаи кото­рого основаны на естественных законах при­роды, развитие же цивилизации представля­лось им как искажение этих законов. Несколь­ко иначе смотрели на прошлое человечества другие философы-просветители, видевшие в истории непрерывный прогресс культуры и разума. Наиболее отчетливо эта концепция представлена в трудах Жана Антуана Кон­дорсе (1743—1794), в особенности в его «Эс­кизе исторической картины прогресса челове­ческого разума» (1794). Он считал, что про­гресс происходил в виде последовательных ступеней развития хозяйства: от охоты и ры­боловства к одомашнению животных, а от него к земледелию. Каждой из этих хозяйст­венных эпох соответствовало определенное устройство общества. Так, во «второй эпохе», когда появились «пастушеские народы», плен­ных стали обращать в рабов, выделились знат­ные семьи вождей, сложилось законодатель­ство, укрепилось право собственности и т. д. По мнению Кондорсе, главными двигателями прогресса были человеческий разум и про­свещение.

Гораздо более последовательно историче­ской была попытка создать общую концепцию развития человеческой культуры, в известной мере построенную на этнографическом мате­риале, предпринятая шотландским философом Адамом Фергюсоном (1723—1816). В своем «Опыте истории гражданского общества» (1768) он писал, что современные народы хра­нят в себе следы первобытного состояния. В теперешнем состоянии отсталых племен, знакомых нам по описаниям путешественни­ков, «мы видим, как в зеркале, черты наших собственных предков» и можем поэтому су­дить об условиях их жизни. Фергюсон разде­лил историю на три периода: дикость, варвар­ство и цивилизацию. Гранью между «ди­костью» и «варварством» он считал переход от охоты и рыбной ловли к земледелию и скотоводству как преобладающим способам добывания пищи и введение частной собствен­ности. Цивилизация характеризуется прежде всего окончательным установлением и зако­нодательным закреплением частной собствен­ности. Таким образом, Фергюсон не только признавал единство истории развития челове­чества, но и в основу общей ее периодиза­ции положил материалистические признаки: формы хозяйственной деятельности и разви­тие форм собственности.

Сходные взгляды развивали немецкие уче­ные Иоганн Форстер (1729—1798) и названный выше его сын Георг, выдвинувший положение, согласно которому человечество прошло три ступени: детство, или дикое состояние, юно­шество, или варварское состояние, и зрелость, или культурное, благонравное состояние. Форстеры разместили все изученные ими пле­мена и народы по ступеням намеченной ими схемы и тем самым включили отсталые пле­мена и народы в общую цепь исторического развития.

Многие другие философы и историки XVIII в. пытались сформулировать свои выводы о пер­вобытном обществе. Итогом развития науки в этой области к концу века было признание единообразного и прогрессивного развития человеческой культуры, о прошлом которой можно судить по народам, пребывающим в состоянии дикости или варварства. Отсталые народы не знают ни государства, ни частной собственности, следовательно, эти учреждения не являются исконными, вечными в истории человечества. Такие выводы были чрезвычай­но важны для дальнейшего развития науки о первобытности.

Однако в первой половине XIX в. интерес к ней резко снизился. Это отчасти объясня­ется тем, что после Французской революции буржуазия стремилась к стабилизации буржу­азных отношений; экономисты и историки ста­рались обосновать извечность и незыблемость частной собственности, семьи, государства, а это вело к отказу от прежнего понимания первобытности и упадку интереса к этому от­даленному прошлому. И в самом деле, было сравнительно легко аргументировать исключе­ние туманных сведений о первобытности из круга «подлинной» истории. Ведь в распоря­жении науки не было серьезных доказа­тельств того, что уровень культуры, на кото­ром этнография застала отставшие народы, был характерен для предков остального чело­вечества. Это было только более или менее вероятное предположение. Применение срав­нительно-исторического метода не давало возможности установить конкретные факты и этапы первобытной истории.

Реальные факты древнейшего прошлого че­ловечества дало развитие первобытной архе­ологии. К XIX в. в музеях Европы были собра­ны большие коллекции найденных в раскоп­ках орудий труда и предметов утвари перво­бытных людей. Для того чтобы они стали объектом исторического исследования, их нужно было классифицировать. Одним из пер­вых это попытался сделать датский археолог К. Ю. Томсен (1778—1865). Он распределил собрание первобытных памятников по мате­риалу, из которого они сделаны, на три груп­пы: каменного века, бронзового и железного. На основании обширного археологического материала Томсен научно доказал правиль­ность существовавшей еще со времени Лук­реция Кара теории трех веков. Он не уста­навливал никаких хронологических дат, а по­казал только последовательную смену раз­личных стадий развития в производстве орудий. Значительно дальше Томсена пошел другой датский археолог — И. Я. Ворсо (1821—1885). Он обратил внимание на то, что погребения бронзового века отличаются друг от друга по обряду, причем вещи, положен­ные с покойниками, соответственно различны. Таким образом, он открыл новый способ ис­следования, позволяющий по обряду погре­бения определять относительную хронологию найденных в погребениях вещей. Ворсо под­твердил и расширил схему Томсена. Открытия датских ученых имели большое значение для археологии. Создание системы классификации дало возможность построения исторических концепций, и вскоре такая концепция появи­лась. Шведский ученый Свен Нильсон в 1838—1843 гг., отправляясь от технологической системы трех веков Томсена и Ворсо, поль­зуясь сравнительно-историческим методом и сопоставляя археологические и этнографиче­ские данные, предложил свою культурно-исто­рическую периодизацию. Нильсон различал четыре стадии развития человечества: дико­сти, номадизма (кочевого скотоводства), зем­леделия и цивилизации.

Открытия и выводы первобытной археоло­гии с трудом и медленно добивались призна­ния. Особенно сильно было сопротивление в тех случаях, когда данные первобытной археологии приходили в противоречие с биб­лейской доктриной. Кроме того, весь камен­ный инвентарь, накопленный археологами к началу XIX в., относился к неолиту. Орудия эпохи палеолита археологам не были извест­ны. Огромный период в истории человечест­ва, исчисляемый сотнями тысячелетий, оста­вался пока без источников. Поэтому особенно важны были открытия, сделанные француз­ским археологом Ж. Буше де Пертом (1788—1868). Он собрал грубо оббитые ка­менные орудия и стал доказывать, что они и есть орудия труда первобытного человека, жившего в одно время с древним носорогом, мамонтом и т. д. Открытие буше де Перта отодвигало происхождение человека в такую глубь тысячелетий, что совершенно опроки­дывалась вся библейская хронология. Не уди­вительно, что клерикально настроенные уче­ные встретили это открытие в штыки. Однако работы нескольких известных археологов и геологов (Дж. Прествич, Д. Эванс, Ч. Лайел, Э. Лартэ и др.) подтвердили открытие Буше де Перта.

К первой половине XIX в. относятся и на­ходки костных остатков человека вместе с остатками вымерших животных. В 1825 г. Мак-Инери сделал такие находки в пещере на юго-западе Англии, в 1833—1834 гг. Шмерлинг — в пещерах Бельгии. Эти откры­тия подтверждали существование ископаемого человека. А это приближало и постановку проблемы происхождения человека — антро­погенеза (От греч. anthropos — человек и genesis — происхождение).

Интерес к проблемам происхождения чело­века возник еще в античное время, но реша­лись они, как и в средние века и в эпоху Возрождения, чисто умозрительно. Правда, в XVII—XVIII вв. появилось несколько сравни­тельно-анатомических работ, посвященных сопоставлению строения внутренних органов человекообразных обезьян и человека, однако работы эти в общем не оказали ощутимого влияния на формирование представлений об антропогенезе. Только в начале XIX в. Ж.-Б. Ламарк (1744—1829) в своих трудах (впервые в «Исследованиях об организации живых тел и, в частности, о ее возникновении, о причинах развития и прогресса в ее стро­ении…» (1802) высказал идею о постепенном развитии организации живых существ от про­стейших до человека в результате усложне­ния их строения. Он был первым ученым, создавшим эволюционную теорию, обосно­вавшим исторический метод в биологии. Однако Ламарк не решился до конца сфор­мулировать взгляды, противоречащие религи­озным представлениям, и поэтому разбор проблемы происхождения человека закончил словами о ином происхождении человека, чем происхождение животных («Философия зоо­логии», 1809).

На твердую фактическую и теоретическую базу решение проблемы происхождения чело­века было поставлено после появления заме­чательных трудов Чарлза Дарвина (1809— 1882) о закономерностях органической эво­люции. В своем основном труде «Происхож­дение видов путем естественного отбора» (1859) Дарвин не рассматривал специально проблем человеческой эволюции, но создан­ная им стройная теория закономерного и прогрессивного развития органического мира в процессе приспособления к меняющимся условиям среды под влиянием естественного отбора не могла не оказать огромного воз­действия на исследования в области антро­пологии, зарождение которой относится так­же к середине XIX в. В 1863 г. один из бли­жайших друзей и последователей Дарвина Томас Гексли (1825—1895) выпустил книгу «Место человека в природе», в которой на основании тщательного рассмотрения сравни­тельно-анатомических фактов под углом зре­ния эволюционной теории провозгласил тезис о происхождении человека от низших форм и о его ближайшем родстве с человекооб­разными обезьянами.

В 1871 г. вышел труд Дарвина «Происхож­дение человека и половой отбор». В нем Дарвин, базируясь на широчайшем использо­вании фактических данных сравнительной анатомии, зоогеографии, истории первобыт­ного общества, во-первых, обосновал живот­ное происхождение человека с гораздо боль­шей обстоятельностью, чем это было сделано Т. Гексли, а во-вторых, показал, что современ­ные человекообразные обезьяны представля­ют собой боковые ветви эволюции и что человек ведет свое происхождение от каких-то вымерших более нейтральных форм. После появления этой книги материалистическое положение о животном происхождении чело­века стало краеугольным камнем теории антропогенеза.

Введя в науку огромный новый материал и мастерски суммировав его для доказатель­ства основного положения своего труда, Дарвин назвал в качестве главной движущей силы человеческой эволюции половой отбор. Но гипотеза полового отбора не могла объяс­нить, почему изменение человека на протя­жении эволюции шло именно в таком направ­лении, почему столь мощные преобразования претерпели, например, мозг и рука человека. Это обстоятельство вызвало появление цело­го ряда критических соображений по поводу гипотезы полового отбора и многих новых гипотез, тем более что трудовая теория ан­тропогенеза, изложенная Фридрихом Энгель­сом в статье «Роль труда в процессе превра­щения обезьяны в человека», оставалось тогда еще неопубликованной.

И в распоряжении Дарвина, и в распоря­жении Энгельса почти не было ископаемых находок, по которым можно было бы судить о физическом облике предков человека. Рез­кое увеличение числа этих находок приходит­ся на последние 70 лет и связано с интенсив­ным развертыванием геологических исследо­ваний и археологических раскопок на разных континентах. В результате этих работ были получены обширные палеоантропологические материалы, подробное изучение которых позволило восстановить этапы человеческой эволюции.

И все же, несмотря на успехи археологии и зарождение палеоантропологии, основным источником представлений о первобытном обществе и его развитии по-прежнему оста­валась этнография. Этнография заимствовала от естественнонаучного эволюционизма идею прогрессивного развития человеческого об­щества вообще и первобытного общества в частности. Развивавшее эту идею в этногра­фии направление получило название «эволю­ционная школа». Ученых, принадлежавших к этой школе, объединяла идея единообразия исторического развития и однолинейности его — от простого к сложному. Многочислен­ные факты свидетельствовали о том, что у народов разных областей земного шара, не связанных ни общностью происхождения, ни дальнейшим общением, самостоятельно во­зникали сходные явления в области матери­альной культуры, обычаев, религии и т. п. Эволюционная школа видела объяснение этих фактов в единстве человеческой психики, ко­торая развивалась по одному пути и вызыва­ла поэтому у разных народов возникновение одинаковых элементов материальной и духов­ной культуры. Наиболее ярко психологическое направление представлено в многочисленных работах немецкого этнографа Адольфа Бастиана (1826—1905), и прежде всего в его трех­томном труде «Человек в истории», изданном в 1860 г. Бастиан считал, что «стихийная», или «элементарная», мысль свойственна всем на­родам на определенном этапе их развития и обусловливает единство культуры всех наро­дов. Но каждый народ «развивает сам из се­бя определенный круг идей», возникающих позднее. Эти «народные идеи» порождают этнические различия народов. Попытка психо­логического объяснения истории была слабой стороной работ Бастиана, но признание един­ства человечества и его культуры в то время сыграло большую роль в развитии науки.

Выдающимся представителем эволюционной школы (его часто даже считают ее основа­телем) был английский этнограф Эдуард Тайлор (1832—1917). Основная идея Тайлора, изложенная в его «Первобытной культуре» (1871) и «Антропологии» (1881), заключается в том, что общество и его культура развива­ются постепенно от низших форм к высшим, подобно тому как развивается органический мир. Ошибочно перенося законы развития природы на человеческое общество, Тайлор предполагал, что вся культура состоит из от­дельных явлений, развивающихся более или менее независимо друг от друга и составля­ющих ряды, в которых более совершенные элементы вытесняют на основе закона борьбы за существование менее совершенные, луч­шие орудия труда вытесняют грубые древние топоры, суеверия уступают место просвеще­нию и т. д. При этом Тайлор и его последова­тели строили каждый эволюционный ряд не­зависимо от другого ряда, не рассматривая их связь и взаимообусловленность. Все же и в таком виде теория Тайлора позволяла видеть в современных отсталых народах преж­ние ступени развития всего человечества, считать, что эти народы еще не достигли уровня культуры передовых народов, а не являются вырождающимися, пришедшими в упадок народами, как полагали в то время многие ученые. Тайлор считал, что ключи к исследованию первоначального состояния человечества находятся в руках первобытной археологии, и его бесспорной заслугой было сближение археологического и этнографиче­ского материала для обобщенных историче­ских построений. Он же показал значение пережитков, сохранившихся в быту и пред­ставлениях современных народов, как важно­го источника изучения истории первобытного общества.

Видными представителями эволюционной школы были также англичанин Джон Леббок (1834—1913), австриец Юлиус Липперт (1839— 1909) и шотландец Джон Фергюсон Мак-Леннан (1827—1881).

Леббоку принадлежит одно из первых ис­следований, основанных на сопоставлении археологических и этнографических фактов («Доисторические времена, или первобытная эпоха человечества, представленная на осно­вании изучения остатков древности и нравов и обычаев современных дикарей», 1865), а также разделение каменного века на две эпохи, названные им палеолитом и неолитом.

Липперт в значительной степени прибли­зился к материалистическому взгляду на исто­рию культуры. Свою книгу «История культу­ры» (1886—1887) он начинает словами: «Исто­рия культуры есть история того труда, кото­рый поднял человечество из низменного и бедственного состояния на занимаемую им теперь высоту». Он считал, что побуждения, влияющие на деятельность человека, очень разнообразны и даже противоречивы, но з конечном итоге все они сводятся к заботе о поддержании жизни.

Заслугой Мак-Леннана является то, что он в своей книге «Первобытный брак» указал на повсеместное распространение в первобыт­ных обществах обычая заключать браки меж­ду членами разных групп и запрещать браки между членами одной группы. Это явление было названо Мак-Леннаном экзогамией (От греч. ехо — вне и gamos — брак), а обратный порядок, при котором браки заклю­чаются внутри групп, — эндогамией (От греч. endo — внутри). Однако он ошибочно полагал, что все племена де­лятся на экзогамные и эндогамные и что при­чиной экзогамии является недостаток женщин, порожденный обычаем умерщвлять новорож­денных девочек. Это был домысел ученого, не опиравшийся ни на какие серьезные факты.

Естественнонаучный эволюционизм оказал большое влияние также на развитие археоло­гии. Убежденным эволюционистом был круп­нейший французский археолог Габриель Мор-тилье (1821—1898). Он привлек к археологи­ческим исследованиям методы геологии, па­леозоологии и антропологии и в итоге изуче­ния обширного материала предложил общую хронологическую классификацию палеолита, сохранившую свое значение и поныне. Разви­тие человеческого общества обусловлено, по Мортилье, развитием технологии. Хронологи­ческие этапы развития человека определялись им по геологическим признакам. При этом Мортилье ошибочно считал, что древнейшая история человечества и, в частности, измене­ние форм предметов материальной культуры развивались по законам биологии. Подобных же взглядов придерживался выдающийся шведский археолог Оскар Монтелиус (1843— 1921), создатель хронологической классифи­кации неолита, бронзового и раннего желез­ного века Европы.

Эволюционизм с его идеей единообразно­го прогрессивного развития человечества по­зволил сделать попытку создать схему основ­ных этапов первобытной истории, реконстру­ировать ее общественные системы, расширить круг исследуемых проблем. Первая такая по­пытка принадлежит швейцарскому историку и юристу Иоганну Якобу Бахофену (1815—1887), положившему начало изучению истории семьи. В своем основном труде «Материнское право» (1861) и в других работах преимущест­венно на античном материале, но с привлече­нием археологических и этнографических данных Бахофен показал, что первобытное чело­вечество развивалось от первоначального бес­порядочного общения полов («гетеризма» (От греч. heteira — подруга; у греков так назывались женщины, ведущие свободный об­раз жизни)) к материнскому («гинекократия» (От греч. gyne— женщина и kratos — сила, власть)), а затем к отцовскому праву («патернитет», или «патри­архат»). Бахофен противопоставил свои идеи господствовавшей тогда патриархальной тео­рии, согласно которой первые люди жили семьями, а главами их были мужчины. Он считал, что общественное главенство женщин в первобытную эпоху не представляет слу­чайности или явления, свойственного истории лишь некоторых народов, а является этапом универсального для всего человечества исто­рического процесса. Однако основу развития семьи Бахофен неправильно видел в эволю­ции религиозных идей.

Важнейшая заслуга в изучении первобытного общества принадлежит уже названному выда­ющемуся американскому ученому Льюису Генри Моргану (1818—1881). Наиболее полное изложение его учения содержится в главном труде Моргана «Древнее общество» (1877); большое значение имели также его книги «Системы родства и свойства» (1870) и «Дома и домашняя жизнь американских туземцев» (1881). Его выводы основаны на множестве фактов, почерпнутых из этнографии, археоло­гии и истории всех частей земного шара, но особое значение имели изучение Морганом общественных отношений у североамерикан­ских индейцев-ирокезов и реконструкция иро­кезского рода.

В основе учения Моргана также лежит принцип единства и прогрессивного развития человечества и его культуры, но в отличие от других эволюционистов Морган, хотя и не всегда последовательно, видел причины этого прогресса в материальных условиях развития общества, что и отразилось в созданной им периодизации первобытной истории. Морган не сумел полностью оторваться от идеализма (он считал, например, что происходит разви­тие не собственности, а «идеи собственности»), но его конечные выводы были стихийно-мате­риалистичны. Морган показал, что основной ячейкой первобытнообщинного строя был род, развивавшийся от архаической материн­ской к позднейшей отцовской форме. Он установил, что экономика первобытного об­щества базировалась на общинной собствен­ности и что этот принцип коллективизма оп­ределял и остальные стороны общественной жизни первобытных народов, в том числе начальные формы их семейно-брачной орга­низации. Вслед за Бахофеном и Мак-Леннаном Морган пытался восстановить историю брака и семьи и наметил ряд этапов их развития от существовавших на заре истории ничем не ограниченных брачных отношений до моно­гамии современного ему общества.

Несмотря на то, что отдельные предположе­ния Моргана, в частности некоторые рекон­струированные им архаические формы семьи, предложенная им периодизация и т. п., с дальнешим развитием науки устарели, его учение в целом не утратило силы и поныне. Создание марксистской концепции перво­бытной истории. Развитие науки подготовило появление историко-материалистической кон­цепции первобытной истории в трудах К. Маркса и Ф. Энгельса. Основоположники марксизма не раз обращались к истории пер­вобытного общества. В 1880 г. было начато Марксом, а после его смерти продолжено и закончено Энгельсом специальное исследова­ние по истории первобытнообщинной форма­ции. Это был вышедший в 1884 г. труд Энгель­са «Происхождение семьи, частной собствен­ности и государства». В основу исследования было положено «Древнее общество» Л. Г. Моргана, однако Энгельс переработал обобщенный Морганом материал, дополнил его новыми фактами и выводами и истолко­вал процесс первобытной истории последо­вательно материалистически.

Еще ранее, в 1873—1876 гг., Энгельсом бы­ла написана другая специальная работа по первобытноисторической тематике — «Роль труда в процессе превращения обезьяны в человека», одна из глав его незаконченного труда «Диалектика природы».

В этих работах Энгельсом были развиты основные методологические положения марксистской концепции первобытной исто­рии как особого этапа человеческой истории с присущими ему начальным и конечным рубежами, спецификой социально-экономиче­ских отношений и определенными закономер­ностями развития.

Согласно этой концепции, гранью, отделяю­щей человека от животных, первым основ­ным условием всей человеческой жизни яв­ляется труд, который начинается с изготов­ления орудий. Возникнув с выделением че­ловечества из животного мира, первобытное общество характеризуется примитивным, обусловленным неразвитостью производи­тельных сил коллективизмом в производстве и потреблении. Производство, писал Эн­гельс, «было по существу коллективным, равным образом и потребление сводилось к прямому распределению продуктов внутри больших или меньших коммунистических об­ществ. Этот коллективный характер производ­ства осуществлялся в самых узких рамках, но он влек за собой господство производи­телей над своим производственным процес­сом и продуктом производства» (Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд., т. 21, с. 174).

Первобытный коллективизм и покоящиеся на его основе первобытнообщинные отноше­ния гибнут только тогда, когда благодаря прогрессу производительных сил развивается общественное разделение труда со всеми его последствиями — обменом, имуществен­ным неравенством, эксплуатацией человека человеком и в конечном счете антагонисти­ческими классами, занимающими различное положение в производстве и распределении. Первобытнообщинный строй «был взорван разделением труда и его последствием — расколом общества на классы» (Там же, с. 169). В разных природных и конкретно-исторических усло­виях этот процесс мог быть представлен раз­личными локальными и временными форма­ми, но его основные тенденции — от доклас­сового общества к классовому — универсаль­ны для всего человечества. Таким образом, Энгельс не только указал на отличительную особенность первобытной истории — прими­тивный коллективизм, но и раскрыл на ее примере идеи исторического единства, про­грессивного развития и закономерной сме­няемости общественных форм.

Тем самым были даны методологические установки и для понимания исторических взаимоотношений между передовыми и от­ставшими в своем развитии народами. Ведь признание того, что развитие человечества всегда определялось общими, едиными исто­рическими закономерностями, несовместимо с противопоставлением «культурных», или «ис­торических», и «природных», или «неистори­ческих», народов, из которых якобы только первые являются активным субъектом истории и, следовательно, призваны руководить вто­рыми.

Такова суть марксистского учения о перво­бытном обществе. Важно отметить, что сами основоположники марксизма четко отграничи­вали ее от разного рода частных решений, в особенности от некоторых тезисов, воспроиз­веденных Энгельсом на основе труда Морга­на «Древнее общество», которые отражали определенный уровень накопления и обобще­ния фактических данных и не могли не из­мениться в ходе развития науки. Уже гово­рилось, что Энгельс предвидел неизбежность последующего пересмотра принятой им пери­одизации Моргана; отметим также, что он указывал на гипотетичность стадии промиску­итета и механизмов возникновения родовой организации, речь о которых будет ниже. Более того, сам Энгельс показал пример творческого марксизма, внеся уже в чет­вертое издание «Происхождения семьи, част­ной собственности и государства» ряд сущест­венных уточнений и дополнений. На необхо­димость разграничения коренных и частных вопросов истории первобытного общества ука­зывал и В. И. Ленин.

Развитие науки первобытной истории в кон­це XIXXX в. Новое учение о первобытном обществе оказало заметное влияние на разви­тие взглядов многих историков и этнографов того времени, в том числе и таких крупных, как признанный глава английской этнографии Тайлор. Однако в целом марксистское учение о первобытности вызвало враждебное отноше­ние со стороны буржуазной науки. Вступив в борьбу с марксизмом, она отвергла не только историко-материалистическое понимание пер­вобытной истории, но и идеи единства и прог­рессивного развития человечества, выдвину­тые Морганом и крупнейшими представителя­ми эволюционизма. Борьба с эволюционизмом облегчалась упрощенной прямолинейностью, схематизмом присущих ему построений. Поэ­тому противники марксизма всегда предпочи­тали видеть в нем лишь разновидность эво­люционизма и «опровергать» его критикой эволюционистских конструкций, ошибок Мор­гана и т. п.

В 1888 г. вышла в свет книга датчанина Конрада Старке «Первобытная семья, ее воз­никновение и развитие». Автор поставил своей задачей опровергнуть взгляды эволюционистов на историю брака, семьи и родовой органи­зации. Он утверждал, что основой социального устройства первобытного общества был не род, а моногамная семья, основанная на общ­ности хозяйства и имущества. В первобытной семье счет родства и наследования велся по отцу, матриархат же — более позднее явление. Единомышленником Старке был финн Эдуард Вестермарк (1862—1939), издавший в 1891 г. на английском языке свою книгу «История человеческого брака». Он утверждал, что древнейшей формой брака была патриархаль­ная семья. «Не было такой стадии в развитии человека, — утверждал Вестермарк, — когда бы не существовало брака, и отец всегда был, как правило, защитником и покровите­лем семьи. Таким образом, человеческий брак есть, видимо, наследие от нашего обе­зьяноподобного предка».

Немецкий социолог Эрнст Гроссе (1862— 1924) механически сопоставил типы семьи с формами хозяйства и пришел к выводу, что материнский род связан лишь с хозяйст­вом «низших земледельцев», одной из пяти форм хозяйства, установленных классифика­цией Гроссе. Но при всех пяти формах хо­зяйства господствовала одна и та же форма семьи: обособленная патриархальная семья.

Попытки выйти за пределы эволюционист­ских схем сказались на особом интересе, проявленном некоторыми учеными к истории хозяйства и экономических отношений. В этой связи обращают на себя внимание труды не­мецкого географа и зоолога Эдуарда Хана (1856—1928), подвергшего критике традици­онную «трехступенную» схему хозяйственного развития человечества: «охота — скотоводст­во — земледелие». Хан утверждал, что древ­нейшей стадией человеческого хозяйства бы­ли не охота и рыболовство, а собирательство. Из собирательства развилось примитивное «мотыжное» земледелие, которое было изоб­ретением женщин и в котором применялся преимущественно женский труд. Одновре­менно мужчины занялись охотой и рыболов­ством. Позднее произошло одомашнение ско­та, причем Хан ошибочно связывал его не с хозяйственными потребностями, а с религиоз­ными мотивами. Гораздо менее научной, хотя и ставшей очень известной, была книга не­мецкого экономиста Карла Бюхера «Возник­новение народного хозяйства» (1893). Он счи­тал, что развитие хозяйственной жизни чело­вечества проходило три стадии: замкнутого домашнего хозяйства, городского хозяйства и народного хозяйства, К стадии домашнего хо­зяйства Бюхер относил народы, живущие ро­довым строем, народы античного мира и ран­него средневековья. Большую же часть перво­бытной истории он называл «дохозяйственной стадией», или эпохой «индивидуального ра­зыскивания пищи». Совершенно необоснован­ная концепция «дикаря-одиночки» противоре­чила всем данным науки о первобытности, накопленным этнографией к концу XIX в.

В конце XIX и особенно в первой полови­не XX в. за рубежом возникли целые этно­графические направления, или школы, соз­давшие ряд антиисторических построений в изучении первобытного общества. Правда, многие из них не занимались собственно ис­торией первобытного общества, но, изучая так называемые примитивные народы и призна­вая, что у этих народов сохранились пережи­точные черты их древнего быта, они тем са­мым фактически распространяли свои этнографические концепции на область пер­вобытной истории. Надо учесть и то, что при общей антиисторической направленности этих школ многие их крупные представители внес­ли заметный позитивный вклад в разработку этнографических и первобытноисторических проблем.

На первых порах едва ли не самым влия­тельным антиэволюционистским направлением в буржуазной науке стал диффузионизм (От лат. diffusio — распространение), противопоставивший понятию эволюции, ис­торического прогресса понятие культурной диффузии, т. е. пространственного переме­щения культурных явлений.

Появлению диффузионизма предшествова­ло созданное немецким географом и этно­графом Фридрихом Ратцепем (1844—1904) так называемое антропогеографическое уче­ние. В то время как эволюционисты рассмат­ривали каждое явление культуры лишь как звено в цепи эволюции, отвлеченно от кон­кретных условий его бытования, новым и важ­ным в работах Ратцеля было стремление изучить явления культуры в связи с конкрет­ными, прежде всего географическими усло­виями, в которых эти явления наблюдаются. В своих трудах «Антропогеография» (1882— 1891), «Народоведение» (1885—1888), «Земля и жизнь» (1901—1902) он исследовал вызван­ные природными условиями различия между культурами народов и формами взаимодейст­вия между народами, такими, как переселе­ния, завоевания, обмен, торговля и т. д. Если эволюционисты представляли себе куль­турные явления в некоем саморазвитии, в от­рыве от создавшего их народа, то для Ратце­ля было ясно, что культура создается наро­дом и распространение ее связано с истори­ей народов. Но вместе с тем в антропогеографии Ратцеля были утверждения, вскоре использованные реакционными учеными для выступлений против эволюционизма. Из на­блюдений Ратцеля они делали вывод, что развитие общества определяется главным образом географической средой, что из-за разнообразия природных условий человечест­во не могло развиваться по единым законам и что сходство отдельных явлений культуры у разных народов — результат не сходного уровня развития, а всегда только заимствования их одними народами у других. Таким образом, эволюционистской теории о единст­ве путей развития человечества был противо­поставлен тезис о множественности и даже случайности вариантов исторического разви­тия.

Одной из диффузионистских школ была школа «культурных кругов» в Германии, непосредственным предтечей которой явился крупнейший немецкий этнограф-африканист Лео Фробениус (1873—1923). Картографируя явления культуры, он пришел к выводу, что сочетание целого ряда признаков (главным образом из области материальной культуры) в определенном географическом районе поз­воляет выделить отдельные культурные про­винции («круги»). Однако это само по себе важное и плодотворное для этнографии и ар­хеологии открытие получило в трудах Фробениуса совершенно неправильное толкова­ние. Он представлял себе «культуры» как осо­бые организмы, развивающиеся самостоятель­но, независимо от людей, подобно живым существам. Культура, считал он, не создается народом, а порождается природными усло­виями. Она может быть перенесена в иные природные условия, и тогда ее развитие пой­дет по другому пути и из взаимодействия ста­рых культур могут возникнуть новые. Эти идеи, так же как и антропогеографическое учение Ратцеля, были подхвачены основателем школы «культурных кругов» Фрицем Гребнером (1877—1934). По Гребнеру, каждый эле­мент культуры (предметы материального бы­та, обычаи, религиозные представления и т. п.) происходит из одного какого-то цент­ра, появился лишь раз в истории, в каком-то одном месте, принадлежит к одному «куль­турному кругу» и вместе с ним распростра­няется по разным странам. Такой «культур­ный круг», представляющий искусственно соз­данное по произвольно отобранным элемен­там понятие, не развивается во времени, а лишь взаимодействует с другими «кругами» в географическом пространстве. Элементы од­ного «круга» могут распространяться путем диффузии и накладываться на элементы дру­гого «круга». Вся история культуры — это история перемещений по земному шару нескольких «культурных кругов» и их механиче­ских соединений друг с другом («напластова­ний»). Теория «культурных кругов» резко ан­тиисторична: в последовательных ступенях развития Гребнер видел лишь явления, от­носящиеся к различным «кругам». Он считал, что никакой повторяемости, а следовательно, и никакой закономерности в истории челове­чества и его культуры нет.

Теория Гребнера получила дальнейшее раз­витие в работах этнографов так называемой венской культурно-исторической школы. Ее создателем и многолетней главой был Виль­гельм Шмидт (1868—1954), католический па­тер, откровенно задавшийся целью доказать изначальность религиозного мировоззрения, частной собственности и патриархальной власти. Шмидт несколько видоизменил гребнеровский метод, внеся в него элементы мни­мого историзма, направленного против марк­систской концепции исторического процесса. Расположив «культурные круги» по опреде­ленной, якобы исторической схеме — от «при­митивных пракультур» до «высших культур» народов Старого Света, — он попытался, с од­ной стороны, сконструировать две параллель­ные независимые друг от друга линии разви­тия — патриархальную и матриархальную, а с другой стороны, найти у «патриархальных на­родов» изначальное существование названных выше институтов и идей классового общества.

Теория «культурных кругов» оказала влия­ние и на археологию. Австрийский археолог и этнограф Освальд Менгин в своей «Всемир­ной истории каменного века» (1930) пытался на археологическом материале доказать, что история первобытного общества — всего лишь результат переселения (миграции) отдельных племен, принадлежавших трем разным «куль­турным кругам». Позднее Менгин, взгляды которого содержали элементы расизма, при­шел к сотрудничеству с фашизмом. С подоб­ными же идеями реакционного толка высту­пил немецкий археолог Г. Коссина (1858— 1931), который занимался разработкой мето­дики этнического определения археологиче­ских культур, но видел в них лишь выражение изначальных свойств рас и народов, а в исто­рическом процессе — лишь распространение этих свойств путем завоеваний, миграций и заимствований. Крайний националист, пытав­шийся в своих исследованиях представить культурное развитие Европы как результат германских завоеваний, Коссина был предте­чей археологии фашистской Германии.

Диффузионизм оказал влияние на этногра­фию и археологию в Англии, хотя английские ученые-диффузионисты были менее последо­вательны в своих взглядах, чем германские. Видный представитель этого направления в английской этнографии Уильям Риверс (1864— 1922) в изданной им в 1914 г. двухтомной «Истории меланезийского общества» пытался совместить эволюционистскую и диффузио­нистскую точки зрения. Признавая прогрес­сивное развитие человечества, Риверс в то же время считал важнейшим его стимулом контакты народов и слияние культур. Идеи диффузионизма были доведены до абсурда Г. Эллиотом-Смитом и Уильямом Джеймсом Перри, которые признавали только один ми­ровой центр цивилизации, откуда будто бы она распространилась по всему земному ша­ру: Египет. Выдающийся английский археолог Гордон Вир Чайлд (1892—1957) пытался сов­местить диффузионистские взгляды с марк­сизмом. Он признавал основные положения марксистского учения о первобытном общест­ве и в то же время преувеличивал значение переселения народов и влияние одних куль­тур на другие.

В целом для диффузионизма как особого течения в этнографии и археологии характер­ны некоторые общие черты. Диффузионисты считали, что все сходное в культурах разных народов является результатом заимствова­ний, миграций или просто диффузии элемен­тов культуры или целых культур. Все важные открытия и изобретения, по их мнению, быпи сделаны только однажды и распространялись из единых центров. Преувеличивая роль за­имствований и переселений в истории куль­туры, диффузионисты отрицали значение внутреннего развития культуры отдельных на­родов, что позволяло строить националисти­ческие и расистские теории, приписывающие важнейшую историческую роль одним наро­дам и отрицающие такую роль других народов. Было бы, однако, ошибочным приписы­вать всем диффузионистам расистские взгляды, которые вовсе не являются прямым и обязательным выводом из диффузионизма.

В конце XIX в. почти одновременно с диффузионистским направлением появилось так называемое социологическое течение в этно­графии, представленное главным образом з трудах французских ученых.

Социолог Эмиль Дюркгейм (1858—1917) считал главным содержанием исторического процесса развитие общественного сознания. Предметом социологии, по его мнению, яв­ляются «социальные факты» — общественные учреждения, установления и т. д. Истоки всех общественных институтов Дюркгейм видел в «коллективных представлениях», которые он трактовал как формы общественного созна­ния, превращенные социальным опытом в принудительно действующие нормы общест­венного поведения. «Коллективные представ­ления» не заимствуются человеком из его непосредственного опыта, а как бы навязы­ваются человеку общественной средой. В сво­ей книге «Элементарные формы религиозной жизни (Тотемическая система в Австралии)», изданной в 1912 г., Дюркгейм пытался дока­зать, что единственным источником зарожде­ния религиозных представлений является об­щественная среда. Бог есть выражение соци­альных сил, которым человек вынужден под­чиняться, не понимая их происхождения. В этой книге Дюркгейм высказал правильный взгляд на тотемизм как на религию родового общества. Вместе с тем он преувеличивал значение религии в истории человечества и приписывал ей положительную роль. В целом социология Дюркгейма была одной из попы­ток опровергнуть марксизм.

Близок к «социологической» школе Дюрк­гейма французский философ и психолог Люсьен Леви-Брюль (1857—1939). В книге «Мыслительные функции в низших обществах» (1910) (в русском переводе «Первобытное мышление». М., 1930) и в других Леви-Брюль выступил с теорией дологического мышления, якобы характерного для первобытных людей и современных отставших в своем развитии обществ. Он утверждал, что в «низших обществах» преобладают «коллективные пред­ставления», не зависящие от опыта и не чув­ствительные к логическим противоречиям. В первобытном мышлении господствует «закон сопричастия». Это значит, что предмет может быть самим собой и одновременно и чем-то другим («сопричаствовать» в чем-то другом), быть здесь и в то же время в другом месте и т. д. Леви-Брюль называл первобытное мышление «мистическим», так как оно про­никнуто верой в таинственные силы и в об­щение с ними.

Вскоре после первой мировой войны в Англии возникла функциональная школа в эт­нографии, основателем которой был Бронис­лав Малиновский (1884—1942). В отличие от культурно-исторической, эта школа рассмат­ривала культуру не как механическое соеди­нение различных элементов, а как единое це­лое, в котором каждый элемент культуры несет свою социальную функцию. Однако этот правильный тезис получил у функционалистов ложное толкование. Малиновский призывал отказаться от исторического подхода к объяснению явлений культуры, так как ее начало и конец якобы непознаваемы, функ­ционалисты утверждали, что нужно изучать, как действуют общественные институты, а не как они произошли.

Несколько отличаются от взглядов Мали­новского идеи другого видного представите­ля функционализма Алфреда Реджиналда Рэдклифф-Брауна (1881—1955). Он делил эт­нографию на две области, каждую со своим специфическим методом: «этнологию», изу­чающую конкретные факты, касающиеся прошлого и настоящего отдельных народов, действующую «историческим» методом, и «социальную антропологию», исследующую общие законы развития человечества и его культуры. «Социальная антропология» пользу­ется индуктивным методом, аналогичным ме­тоду естественных наук. Сущность его — генерализация, изучение «социальных сис­тем», или «социальных структур». Познание общих законов развития человеческого обще­ства должно опираться прежде всего на изу­чение ныне наблюдаемого состояния совре­менных отсталых народов, а не на гипотетически реконструируемую историю.

В США сложилась так называемая амери­канская школа исторической этнологии, осно­ванная антропологом, этнографов и лингвис­том Францем Боасом (1858—1942). Боас кри­тиковал многие ошибочные взгляды совре­менной науки, в частности диффузионизм, был активным борцом против расизма, часто в анализе конкретных общественных явлений стоял на позициях материализма. Конечной целью науки о человеке он считал реконст­рукцию истории человечества. Но для этого, писал Боас, надо сначала изучить историю каждого отдельного народа, его языка, куль­туры, антропологического типа, а также куль­турного взаимодействия народов внутри картографированных географических ареалов. Основное понятие школы Боаса — «культур­ный ареал» — характеризуется сплошным рас­пространением не отдельных элементов куль­туры, а целых серий их; вводятся также поня­тия «культурного центра» — области наиболь­шей густоты признаков и «окраинных ареа­лов», где сочетаются черты соседних районов, Боас признавал существование общих законов развития человечества и его культуры, но, учитывая трудность познания этих законов, призывал к величайшей осторожности при попытках их вывести. Эта справедливая в принципе точка зрения Боаса повела к увле­чению краеведческим методом и к отрицанию значения теоретических обобщений, что осо­бенно проявилось в работах его учеников. Боас призывал не переносить наших критери­ев моральной оценки на народы иного куль­турного типа. Эта идея Боаса впоследствии легла в основу целого направления в амери­канской этнографии — так называемого реля­тивизма, т. е. учения об относительности всех морально-оценочных критериев и несравни­мости культурных ценностей разных народов. Теоретические взгляды Боаса и его скепти­цизм в отношении научных теорий его пред­шественников, высказанные в очень осторож­ной форме, в работах его последователей приобрели гипертрофированный характер и в конечном итоге вели к отрицанию единства человеческой истории. Наиболее крайняя ан­тиисторическая точка зрения выражена в работах Александра Гольденвейзера (1880— 1940), пытавшегося доказать, что общих за­конов и общего направления развития чело­вечества не существует, да и само развитие, сам прогресс в его работах ставится под сомнение. Другой ученик Боаса — Роберт Лоуи (1883—1957) в своем большом труде «Примитивное общество» (1921) стремился опровергнуть важнейшие положения учения Моргана. В частности, он утверждал, что са­мым древним элементом общественной жиз­ни была парная семья, что же касается по­следовательности других общественных форм (материнский и отцовский род, локальная и племенная организация и т. п.), то о них нель­зя сказать ничего определенного и попытки установить их стадиальную последователь­ность безнадежны. Принципиальные установ­ки «исторической» школы Боаса ярко прояви­лись в трудах Пола Радина (1883—1959), до­ведшего до педантизма тщательность иссле­дования отдельных культур и проявившего крайнее недоверие к общеисторическим по­строениям.

После второй мировой войны появились новые социолого-этнографические теории. Та­ково «этнопсихологическое направление» в американской этнографии, сторонники кото­рого утверждали, что каждому народу свой­ственна особая «модель культуры», опреде­ляемая «структурой характера» данного на­рода. Эта структура якобы передается от поколения к поколению и остается неизмен­ной, пока на нее не воздействует народ бо­лее высокого психического типа. Базисом для исследования структурализации в обществе служит понятие «основной личности», т. е. некоего среднего психологического типа, преобладающего в каждом данном обществе. По мнению этнопсихологов, вполне законно переносить данные психологического изуче­ния личности на общества в целом: какова «основная личность», такова и культура. В ми­ре существует великое множество «моделей культуры», остающихся неизменными на всем протяжении истории — от первобытности до сегодняшнего дня, но отличающихся от дру­гих своей «социальной ценностью». Например, глава этнопсихологической школы А. Кардинер утверждал, что судя по постоянству от­ношения к богу, прослеживаемому на про­тяжении 5 тыс. лет, структура основной личности западного человека не изменилась. Антиисторизм и колониалистская направлен­ность этнопсихологической школы вызвали резко отрицательную реакцию в среде уче­ных всего мира.

Бесславный конец этнопсихологического на­правления ускорил поворот известной части этнографов-теоретиков США к историзму. С 1950-х и особенно с 60-х годов в их среде наметилось новое направление, получившее название «неоэволюционизм». Неоэволюцио­низм в свою очередь представлен нескольки­ми теоретическими течениями. Одно из них близко к моргановскому пониманию эволю­ции первобытной истории. Его признанный глава Л. Уайт (1900—1975) и его ученики Э. Р. Сэрвис и М. Д. Салинз стремятся выя­вить в первую очередь общие черты в исто­рическом развитии человечества (ученики, впрочем, менее последовательно, чем учи­тель). В этом отношении наиболее содержа­тельны книги Сэрвиса «Первобытная соци­альная организация» (1962), «Культурный эво­люционизм: теория в практике» (1971), «Происхождение государства и цивилизации» (1975) и Салинза «Соплеменник» (1968), «Эко­номика каменного века» (1972) и др. К этому же направлению примыкают М. X. Фрид («Эво­люция политического общества», 1967, и др.) и ряд других этнографов США. Сторонники другого течения, получившего наименование многолинейного эволюционизма, или плюра­лизма (От лат, pluralis — множественный), также стремятся исследовать развитие первобытного общества, но с преувеличен­ным вниманием к специфическим, не подчи­ненным общим закономерностям вариантам, обусловленным особенностями природной среды. Взгляды основоположника и главы этого течения Дж. Стюарда (1902—1972) пользуются наиболее широким признанием в этнографии США и других западных стран. Делаются попытки сочетать концепции общей и многолинейной эволюции в так называемом дифференцированном эволюционизме, учитывающем как расхождения, так и сближения линий культурного развития (Р. Карнейро). Другая часть этнографов США отмежевыва­ется даже от неоэволюционизма и пытается подменить закономерности поступательного развития исторических эпох проблемами их структурной характеристики. В этом отноше­нии одно из наиболее видных мест принад­лежит Дж. П. Мэрдоку, попытавшемуся пока­зать в своей основной работе «Социальная структура» (1949), что структура общества не обязательно обусловлена ступенью историче­ского развития. Мэрдок и его последователи пользуются количественными методами для сравнительного («кросс-культурного») изуче­ния народов и их культур, однако материалом для сопоставлений служат не однотипные, а такие разнотипные народы, как, например, папуасы и белорусы.

Неоэволюционизм оказал свое влияние также на развитие первобытной археологии, главным образом в США и в Англии, где в 1960-х годах возникла школа так называемой новой археологии. Ее представители (Л. Бинфорд, К. Флэннери, К. Ренфру и другие) де­лают упор не на исследовании конкретной истории культуры, а на выявлении законо­мерностей культурно-исторического процесса (отсюда их другое обозначение — «процессуа­листы»).

В то же время в исследованиях этногра­фов и археологов США, Франции и других западных стран все заметнее становится ин­терес к историко-материалистической трак­товке первобытной истории. Проявляется он, правда, по-разному. В то время как одни ученые добросовестно стремятся осмыслить древнейшее прошлое человечества с марк­систских позиций, другие пытаются ревизовать и «улучшить» наследие классиков научного коммунизма. Во всем этом сказываются осо­бенности научного климата на современном Западе: теоретический кризис буржуазного обществоведения, рост влияния марксистско-ленинского мировоззрения, неблагоприятная идейно-политическая обстановка, в которой приходится работать прогрессивным ученым. В значительной мере отличными от запад­ных путями развивалась этнографическая, а тем самым и первобытноисторическая наука в России. Русская этнография в большей мере, чем западная, испытала влияние марк­сизма. Так, известный русский ученый Н. И. Зибер (1844—1888) в «Очерках перво­бытной экономической культуры» (1883) опи­рался на выводы Маркса и Энгельса и много сделал для популяризации их взглядов в России. В названной книге Зибер впервые пос­тавил вопрос о характере производственных отношений, форм собственности в первобыт­ном обществе и на огромном материале по­казал, что древнейшими формами ведения хозяйства были общинные, коллективные фор­мы. Испытал на себе влияние марксизма крупный русский историк и этнограф М. М. Ковалевский (1В51—1916). В своих рабо­тах о семье, роде и общине в первобытном обществе Ковалевский широко использовал славянский и кавказский материал. Он разра­батывал вопросы развития форм родового строя и доказал универсальное распростра­нение семейной общины, что было высоко оценено Энгельсом.

Другой особенностью развития русской эт­нографии было то, что в нее почти не про­никли описанные выше антиисторические по­строения, распространившиеся с начала XX в. на Западе. Большинство русских ученых (Многие из названных в этом разделе эт­нографов продолжали жить и работать в со­ветское время. Мы упоминаем их в данном месте, так как все они в той или иной степе­ни примыкали к эволюционистской школе) про­должали придерживаться эволюционистских взглядов, в то же время многие из них стре­мились усовершенствовать эволюционизм, преодолеть ограниченность его схем, развить концепции эволюции брака и семьи, проис­хождения религии, бывшие главными темами трудов этнографов-эволюционистов, и вклю­чить в круг научных интересов новые проб­лемы, такие, как история хозяйства, культур­ные связи между народами и т. д.

Эволюционистским методом пользовался в своих трудах Д. Н. Анучин (1843—1923), вы­дающийся ученый, очень плодотворно рабо­тавший одновременно в области географии, археологии, антропологии и этнографии и стремившийся к объединению трех последних родственных наук. Большое значение для раз­вития науки имели труды В. Г. Богораза (Та­на) (1865—1936) и В. И. Иохельсона (1855— 1943), отбывавших царскую политическую ссылку в Колымском крае и там начавших изучение народов Северо-Восточной Азии и их культурно-исторических связей с народа­ми Северо-Западной Америки.

Видными представителями эволюционизма в России была семья этнографов Харузиных. Наиболее известны работы Н. Н. Харузина (186S—1900) «Очерк истории развития жили­ща у финнов» (1895) и «История развития жи­лища у кочевых и полукочевых тюркских и монгольских народностей России» (1896), в которых эволюционистский метод был прило­жен к трактовке явлений материальной куль­туры. Примером комплексного использования данных этнографии и смежных наук является монография «Русские лопари. Очерк прош­лого и современного быта» (1В90). Оставаясь эволюционистом, Н. Н. Харузин в этой книге вместе с тем стремился преодолеть односто­ронность эволюционистского метода, учесть различные культурные взаимовлияния.

С рядом интересных исследований, посвя­щенных вопросам религиозных верований и духовной культуры (культ огня, фетишизм, семейная обрядность), выступила В. Н. Хару­зина (1866—1931).

Очень заметный след в историографии первобытной истории оставил выдающийся русский этнограф Л. Я. Штернберг (1861 — 1927). Он изучал семейные и родовые отно­шения, обычное право, верования коренного населения Сахалина и Приамурья. У одной из народностей — нивхов (гиляков) Штернберг обнаружил родовой строй, пережитки группо­вого брака, классификаторскую систему род­ства. Эти открытия были отмечены Ф. Энгель­сом. Много нового содержат работы Штерн­берга по эволюции верований и его обоб­щающая работа «Первобытная религия» (1936). Для исследований Штернберга харак­терно комплексное изучение данных языка и культуры.

Показательна критика односторонности эво­люционизма со стороны крупного этнографа A. Н. Максимова (1872—1941). В ряде работ он доказывал, что некоторые смелые обоб­щения Бахофена, Мак-Леннана и других уче­ных, считавшихся в его время уже классиками науки, не всегда были достаточно обоснова­ны, и новый фактический материал требует новых обобщений. Главным предметом науч­ных исследований Максимова были вопросы истории семьи и родовых отношений.

Развитие в СССР марксистской науки о пер­вобытном обществе. Ведущую роль в разви­тии марксистской концепции первобытной ис­тории сыграли ученые СССР. Ими был изучен большой4 этнографический, антропологический и, что особенно показательно, почти отсутст­вовавший во времена Энгельса археологиче­ский материал, давший новую аргументацию в пользу материалистического понимания ис­тории первобытного общества.

Работы антропологов В. В. Бунака, Г. А. Бонч-Осмоловского, Г. Ф. Дебеца, М. М. Герасимова, М. Г. Левина, М. Ф. Нестурха, Я. Я. Рогинского, М. И. Урысона, B. П. Якимова способствовали складыванию представлений об этапах становления челове­ка, а вместе с тем и путях возникновения че­ловеческого общества. Труды археологов П. И. Борисковского, А. Я. Брюсова, П. П. Ефименко, С. Н. Замятнина, В. М. Массо-на, А. П. Окладникова, Б. Б. Пиотровского, B. И. Равдоникаса, С. А. Семенова, П. Н. Тре­тьякова, А. А. Формозова и других содержат важнейшие вещественные данные для рекон­струкции первобытной экономики и культуры. Исследования этнографов А. М. Золотарева, Е. Ю. Кричевского, М. О. Косвена, В. К. Ни­кольского, Д. А. Ольдерогге, С. А. Токарева, C. П. Толстова и других помогли пониманию процессов развития рода, семьи и других ин­ститутов первобытности.Советским истори­кам удалось во многом уточнить и система­тизировать наши знания о развитии произво­дительных сил первобытного общества (С. А. Семенов и др.), о праобщине, или первобытном человеческом стаде (П. И. Борисковский, Ю. И. Семенов), о развитии форм родовой организации (М. О. Косвен, Л. А. Файнберг), о путях разложения перво­бытного общества и формирования раннеклассовых отношений (Ю. П. Аверкиева, Л. Е. Куббель, В. М. Массой, И. И. Потехин, С. А. Токарев, С. П. Толстое и др.). В самое последнее время сделаны первые шаги в изу­чении этнического процесса первобытности (В. Ф. Генинг, Ю. В. Бромлей, С. А. Арутю­нов, Н. Н. Чебоксаров). Большую роль в ис­следовании духовной культуры первобытно­го человека сыграли работы А. П. Окладни­кова, А. Д. Столяра, С. А. Токарева, А. А. Формозова, Б. А. Фролова.

Советские ученые уделили большое внима­ние борьбе с концепциями диффузионизма, функционализма, релятивизма, неоэволюцио­низма и т. п. В этом отношении важную роль сыграло изучение и научное истолкование тех новых данных этнографии, которые, по мнению противников марксизма, якобы про­тиворечили основным положениям Моргана, развитым Энгельсом. Так, изучая родовую организацию и ее начальную форму — мате­ринский род, советские этнографы показали наличие материнско-родовых пережитков у многих народов Сибири, рассматривавшихся последователями культурно-исторической школы Шмидта и Копперса в качестве типич­ных представителей патриархальной пастушес­кой «пракультуры», Обнаружение остатков материнского рода у индоевропейских наро­дов показало беспочвенность утверждений об исконно патриархальном строе «арийских» народов (теория «неарийского матриархата»). Все это явилось подтверждением положения об универсальности родовой организации.

Заметное, хотя и во многом противоречи­вое влияние на развитие советской науки о первобытном обществе оказали взгляды вы­дающегося языковеда и археолога Н. Я. Мар­ра (1864—1934). Исходя из созданного им «нового учения о языке», в основе которого лежали утверждение о единстве процесса развития всех языков мира и их стадиальная классификация, Марр утверждал, что смена культур на одной и той же территории всегда отражает стадии местного (автохтонного) развития. Его последователи пошли дальше и отрицали какое-либо историческое значе­ние переселений и заимствований. Они оши­бочно полагали, что признание марксистского принципа единства исторического процесса должно вести к отказу от исследования мест­ных этнических особенностей и что социаль­ные изменения могут завершиться полным исчезновением старых черт культуры. Одна­ко, несмотря на указанные ошибки в его разработке, само учение Н. Я. Марра содер­жало правильные идеи о единстве развития человеческой культуры, о том, что все сов­ременные народы являются наследниками исчезнувших племен и народов и что возник­ли они как результат сложных скрещений на длительном историческом пути.

Многочисленных последователей Марра привлекала в его идеях их антирасистская и антинационалистическая направленность. Ра­боты Марра и его последователей сыграли положительную роль в критике устаревших концепций, в поисках новых методов иссле­дования, но некоторые их положения, а глав­ное — попытки монополизировать науку на­несли вред ее развитию.

В то же время в прошлом в ряде случаев имели место догматический подход к насле­дию Моргана и канонизация отдельных выска­зываний Энгельса по частным вопросам, по­требовавшим дополнительной разработки в свете вновь накопленных научных фактов. Это не могло не повредить марксистской нау­ке первобытной истории, замедлило ее раз­витие в нашей стране.

Следует отметить и то обстоятельство, что до недавнего времени советские этнографы, изучая развитие семейно-брачных и общинно-родовых отношений, не уделяли достаточного внимания первобытной экономике. Этот про­бел стал отчасти восполняться только в последние годы (В. М. Вахта, Н. А. Бутинов, В. Р. Кабо, Ю. И. Семенов), что активизиро­вало изучение как специфики первобытной экономики, так и социально-экономической истории первобытности в целом и привело к плодотворному обсуждению таких вопро­сов, как историческое и функциональное соотношение рода, общины и семьи.

После второй мировой войны к марксист­ской разработке истории первобытного об­щества присоединились ученые других социа­листических стран. Особенно серьезная работа в этой области ведется в ГДР, где активно обсуждаются и исследуются проблемы антропо- и социогенеза, периодизации первобыт­ной истории, этнографической и археологиче­ской методики первобытноисторических реконструкций, путей и механизмов становления классов, государства и права (Г. Геберер, Г. Ульрих, И. Зельнов, В. Зельнов, Г, Грюнерт, Г. Гур и др.). В Венгрии выделяются фунда­ментальные исследования по вопросам палеодемографии (Я. Нимешкери). Палеоантроп оло-гическая и археологическая работа ведется в Болгарии (П. Боев), Венгрии (Л. Габори, П. Липтак), Румынии (О. Некрасова), Чехосло­вакии (Э. Влчек, Я. Елинек), в Югославии (М. Малеш, Д. Хрейович). Во многих стра­нах Восточной Европы ведется работа по изу­чению отставших в своем развитии внеевро­пейских народов, в которой ориенталистика смыкается с историей первобытного и ранне­классового обществ.

Как уже отмечалось, марксистское понима­ние истории первобытного общества распро­страняется и среди ученых капиталистических стран. Одни из них открыто признают себя марксистами, другие еще только приближа­ются к материалистическому пониманию пер­вобытной истории, некоторые отвергают марксизм, но, объективно истолковывая фак­ты, невольно приходят в своих работах к историко-материалистическим выводам.