1 год назад
Нету коментариев

Брать с него пример… Но как?

Автор — никуда от этого не деться, — до того как стал академиком, был некогда школьни­ком, а следовательно, объектом воспитания. И раньше любых других средств воспитания познакомился с одним, считав­шимся универсальным, — «воспитанием на примере…». Меня учили «брать пример» с Ф. Э. Дзержинского, Павлика Моро­зова, Клима Ворошилова. Мне ставили в пример шахтера Алексея Стаханова, пограничника Никиту Карацупу с его замечательной собакой Ингусом, наркома Николая Бжова с его «ежовыми рукавицами», в которых корчились «враги на­рода», троцкисты и бухаринцы. Следующие поколения школьников «брали пример» с Зои Космодемьянской, Олега Кошевого, Ульяны Громовой и других молодогвардейцев. По-моему, и сейчас «берут пример» и «воспитываются на при­мере». Причем пример предлагали брать с людей вполне достойных, иногда даже великих, если, конечно, не иметь в виду палача Ежова, Ворошилова, запачкавшего себя участием в репрессиях 30—40-х гг., и несчастную жертву пропаганды всеобщего доносительства Павлика Морозова.

Но каким образом мои ровесники, комсомольцы 30-х гг., могли выполнить пожелание В. В. Маяковского «делать жизнь… с товарища Дзержинского»? Участвовать в револю­ции? Но она уже свершилась. Пойти работать в органы НКВД? Но чекисты Дзержинского и «чекисты» Ежова и Берии ока­зались на разных полюсах права и нравственности. Шли в «органы» некоторые мои товарищи. Не могу не сказать об одном из них — моем соученике Игоре Н. Человек он был по своим исходным данным неплохой, хотя и ленивый, но добрый. Вообще-то есть основания считать, что он меня спас от допросов, ареста и последующих бедствий. Как я узнал впо­следствии, он увидел на столе у коллеги, такого же следова­теля МГБ, мои фотографии, изъятые при обыске у моей подру­ги детства и нашей с ним соученицы, и попросил меня не тро­гать. Верю, спас! Наша соученица ни за что ни про что полу­чила 20 лет лагерей, гроза прошла мимо меня. Но что сотво­рила жизнь с человеком, который начал с того, что делал ее «с Дзержинского», а кончил фабрикацией заведомо фальси­фицированных следственных дел на ни в чем не повинных людей! После 1953 г. он был изгнан из «органов». Так можно ли вот так просто «следовать примеру» в совершенно иных исторических обстоятельствах, в иной по своему харак­теру деятельности, не имея возможности хоть в малой степе­ни воспроизвести проблемы и душевные качества того, кто служит примером?

Для того чтобы взять пример с Зои Космодемьянской или Олега Кошевого, надо по меньшей мере воссоздать фронтовую обстановку, смертельную угрозу жизни, выбор между изменой Родине и неминуемой гибелью. Между тем «брать с них при­мер» предлагали человеку, у которого в повседневной жизни были совсем другие проблемы. Исправление двух двоек по математике, мужество, проявленное в драке с одноклассни­ком, отказ от мороженого во имя накопления денег на фото­аппарат и даже добровольное принятие каких-либо шефских обязанностей — конечно, подвиги, но иного рода, и они никак не могут быть продиктованы следованием примеру Зои и Оле­га. Вот и получается — «пример» отдельно, а жизнь отдельно.

Привычка, едва ль не традиция, отыскивать всюду приме­ры для подражания привела однажды к откровенно анекдо­тическому результату. Один мой знакомый, научный работ­ник в области педагогики, опубликовал в периферийной газете статью «Жизнь, достойная подражания». Статья посвящена была… слепоглухой Ольге Скороходовой. Трудно по­нять, каким образом широкий читатель мог следовать при­меру Скороходовой, не считая для себя возможным ради этого предварительно лишиться зрения и слуха. Жизнь Ольги Ивановны Скороходовой, которая писала стихи, стала докто­ром наук, с раннего детства ничего не слыша и не видя, конечно, подвиг, но конкретным примером она может быть только для слепоглухих. Здесь не требуется пояснений.

Пример учит — это бесспорно так. Но только конкретный пример в конкретных обстоятельствах. Если молодому солда­ту-пограничнику рассказывают о подвигах Карацупы, это обучение примером, потому что новобранцу предстоит дей­ствовать в чем-то сходных ситуациях, используя приемы, которые себя уже оправдали, беря уроки мужества и на­ходчивости при задержании нарушителя границы. Биография выдающегося человека, его дела и мысли существенны для формирования личности, но не сами по себе, а как материал для ответа на вопросы, которые мы сами себе ставим: каким надо быть, чтобы уважать себя, как надо поступать в труд­ных обстоятельствах, как преодолевать трудности, вообще, как проявить себя подлинно личностью? Вот, когда эти вопросы возникают, тогда и к месту оказывается воспитание «на примерах». Притом не лобовое — рассказали, как Воло­дя Ульянов повел себя, когда узнал о казни брата Алек­сандра, и этот рассказ уже трактуют как воспитание «на ма­териалах жизни В. И. Ленина». Нет, фактором развития личности подобные истории — при всей их необходимо­сти — становятся только тогда, когда они воспринимаются в качестве ответа на мучающий человека вопрос: как самому поступить, как жить, как решать свои собственные пробле­мы? Конкретный пример может иметь, а может не иметь своего продолжения в душе человека, который с ним позна­комился, и не производить того эффекта, который известный советский психолог Л. С. Выготский назвал эффектом по­следействия.

Чтобы проиллюстрировать свою мысль, Л. С. Выготский приводил ряд примеров из художественной литературы. Так, он вспомнил рассказ А. П. Чехова «Дома», где повествуется о неудачной попытке отца путем сухих нравоучений объ­яснить семилетнему мальчику предосудительность курения. И только рассказав наивную сказочку о старом короле и его маленьком сыне, который от курения заболел и умер, он до­стигает эффекта, для него самого неожиданного, — сын упав­шим голосом говорит, что курить больше не будет. Сказка, рас­сказанная отцом, обеспечила «моральное последействие искусства». «Самое действие сказки возбудило и прояснило в психике ребенка такие новые силы, дало ему возможность почувствовать и боязнь, и заинтересованность отца в его здо­ровье с такой новой силой, что моральное последействие ее, подталкиваемое предварительной настойчивостью отца, не­ожиданно сказалось в том эффекте, которого тщетно добивался отец раньше».

Если эффекта эмоционального последействия нет, ни один пример сам по себе к каким-либо изменениям личности не приведет.

Так что же делать? Вопрос о том, какой путь выбрать для того, чтобы не просто ощутить себя личностью, а на самом деле ею быть, остается для каждого его личной проблемой и ре­шать его надо каждому своим путем. Я позволю себе сказать о том, как я это вижу для себя самого, а читатель — с учетом разницы в возрасте и обстоятельств жизни — вправе поду­мать о своих проблемах и своих путях их решения, своих представлениях о том, что это такое: быть личностью.

Посмотреть в глаза и не подать руки

Лет пятнадцать назад, когда я работал в педагогическом институте, одна преподава­тельница сказала: «Я человек порядочный, я с любым срабо­таюсь!» Меня уже тогда заинтересовала подобная трактовка порядочности. Потом я часто вспоминал этот разговор и зада­вал себе нелегкий вопрос: «Так что же это такое — порядоч­ность?» И второй вопрос: «А сам-то ты человек порядочный?» Вот, например, ко мне подошел коллега и спросил, что я думаю о его новой книге. Не скажу, чтобы книга мне по­нравилась. Уверен, такое же мнение было у многих специа­листов. Однако я пробормотал что-то вроде: «Да, да, очень интересно» — и поспешил перейти к другим темам. А ведь надо было посмотреть ему прямо в глаза и сказать: «И книж­ка серая, и сам ты неведомо как стал доктором наук. Так-то вот, уважаемый!» Нет, не сказал… Не зря ведь в психологи­ческих анкетах среди множества вопросов обычно запрятан один: «Всегда ли вы говорите правду?» Если человек говорит «да», анкету считают негодной. Ясно, что отвечающий покри­вил душой. В самом деле, веселая началась бы жизнь, если бы мы всем и каждому говорили правду. Только правду, и ни­чего, кроме нее! «Я сегодня ужасно выгляжу, Игорь Петро­вич!» — «Да, Майя Семеновна, и мешки у вас под глазами, и кончик носа покраснел, и погрузнели вы в последнее время; старость, дорогая моя, не радость». Не буду комментировать, как сложатся после такого диалога отношения этих людей…

Видимо, порядочность и правдивость как-то сопряжены, связаны, но не так уж напрямую: режь всем и каждому прав­ду-матку, и тебе воздастся! Мы на каждом шагу предъявляем друг другу определенные ожидания. Так вот, неумение при­нимать во внимание эти ожидания и приводит к бестактно­сти — об этом мы еще поговорим особо. Неужели же права была моя знакомая, которая принимала порядочность за уме­ние сработаться и ужиться со всеми?

В повести А. П. Чехова «Скучная история» старый профес­сор так сформулировал свои представления о порядочности ученого: «Я трудолюбив и вынослив, как верблюд, а это важно, и талантлив, а это еще важнее. К тому же, к слову сказать, я воспитанный, скромный и честный малый. Никогда я не совал своего носа в литературу и в политику, не искал попу­лярности в полемике с невеждами, не читал речей ни на обе­дах, ни на могилах своих товарищей… Вообще, на моем уче­ном имени нет ни одного пятна и пожаловаться ему не на что».

Не знаю, как отнестись сейчас к завету не полемизировать с невеждами. Так много ныне высокотиражных научно-по­пулярных изданий, написанных людьми, которые не столько популяризируют науку, сколько наукой популяризируют себя, свое имя. Я часто читаю: «психологи считают… психологи утверждают… по мнению психологов…» Далее следуют такие несообразности, от которых у меня начинается что-то вроде зубной боли. Но в целом «его превосходительство заслужен­ный профессор Николай Степанович» приводит четкую про­грамму элементарно порядочного поведения ученого, конечно, применительно к своему времени.

Правда, в последние годы сложилась необходимость в существенных к ней дополнениях. Например, над заглавием научной статьи или книги не ставь свою фамилию рядом с фамилией твоего сотрудника, написавшего эту статью, а то и вместо него, что иногда случается. Чаще вспоминай строчки Б. Пастернака: «…позорно, ничего не знача, быть притчей на устах у всех». Вступив на торный путь литературных реминисценций, вспомним Д. Гранина, который писал о вре­менах, когда академики шли в директора, и сетовал на обстоя­тельства, когда директора пошли в академики. Ну а если уж так случилось, то памятуй, что порядочный ученый должен рассчитывать на власть своего авторитета, а не на авторитет своей власти. Будь скромен, но не чересчур, во всяком случае не уподобляйся тому доценту, который, как мне рассказывали, написав дрянную да еще наполовину у кого-то списанную книжку, выдрал из каталогов всех центральных библиотек соответствующие ей карточки, навсегда похоронив «дитя гре­ха» среди миллионов томов.

Впрочем, подобные советы много не дадут, если не осознать, не осмыслить психологическую сущность феномена непоря­дочности и питающие его социальные корни.

Мне кажется, непорядочность проявляется не в том слу­чае, если человек совершает правонарушение, — это уже имеет квалификацию юридическую — и не когда он совер­шает проступок, за который его могут осудить на общем со­брании коллектива. Непорядочность проявляется в каких-то других случаях, с трудом поддающихся определению. Их скорее можно описать, чем объяснить. Окружающие испыты­вают неловкость, когда сталкиваются с душевной нечисто­плотностью, но обычно не решаются высказать в глаза такому человеку то, что они о нем думают. Быть может, потому, что подсознательно чувствуют: их и его представления о том, как можно и как нельзя себя вести, представления о дозво­ленности и недозволенности лежат в разных нравственных плоскостях. Непорядочному человеку очень сложно предъ­явить прямое обвинение уже хотя бы потому, что он, как пра­вило, за рамки официально дозволенного не выходит. Ну а совесть его растягивается, как безразмерные носки.

Вспоминается такая история. Скончался профессор Г., с сы­ном которого я дружил со школы. Один мой знакомый, на­зовем его Боровин, позвонил мне и попросил: «Я в свое время видел у Г. книгу Пиаже (известный швейцарский психолог) на французском языке. Думаю, что она не нужна его сы­ну, — у него другая специальность. Может быть, вы попро­сите, чтобы он отдал ее мне?» Я, конечно, пообещал, по­звонил приятелю и попросил отложить для меня эту книгу. Тот сказал, что, как только разберет отцовскую библиотеку, с удовольствием отдаст ее мне. Прошло месяца полтора, зво­нит этот мой друг: «Ты прости меня, я не могу выполнить твоей просьбы. Приходил Боровин, оказывается, это его книга. Он дал ее почитать отцу незадолго до кончины. Пришлось отдать…»

Какими мерками мерить такие поступки? На товарищеский суд не потащишь… Не хватило у меня тогда мужества пусть не публично, но хотя бы с глазу на глаз сказать Боровину, что я думаю об этом мелком нравственном мародерстве. По­чему не хватило? Стыдно было за него; его позор был для меня невыносим.

Когда обдумываешь подобные ситуации, то приходишь к парадоксальному выводу — основную питательную среду для непорядочного человека составляют в общем-то… люди порядочные. Именно они заботливо оберегают его от неприятных эмоций, им за него совестно, но они ему этого не пока­зывают, чтобы не задеть, не огорчить, да и свой душевный комфорт не нарушить. Можно сказать, холят его и нежат и тем подвигают на новые деяния, не менее «ароматные»…

Мы уже упомянули анонимные доносы. Не лучший ли спо­соб прекратить этот мутный поток — взять и самому написать анонимку на подлеца? Ведь часто, хотя и нелегко юридически доказать, пострадавшие догадываются, кто автор, почему, в силу каких мотивов он написал и чего этими подметными письмами хотел добиться. Взять бы и написать самому — пусть отмывается… Но вот ведь какое дело — не можешь это сделать.

И это понятно. Здесь тоже проходит граница между по­рядочным человеком, не способным на низость даже по отношению к заведомо гадкому типу, и подлецом, которому сделать грязное дело, что чаю напиться. И он-то прекрасно знает об этом своем подавляющем превосходстве, а потому и не ждет ответных действий, хотя в условиях, когда аноним­ные письма рассматривали, уязвимость сторон, казалось бы, должна была быть равной.

Не сомневаюсь, что позорная мягкотелость людей, в чьей порядочности никто не сомневался, поощряет людей непоря­дочных. Человек, совершивший подлость, большую или ма­ленькую, протягивает тебе руку. Ты знаешь о подлости, но тем не менее пожимаешь эту запачканную длань. Он спраши­вает тебя о здоровье, и ты, вместо того чтобы процедить сквозь зубы: «Нормально», рассказываешь про свои недуги, жалуешься на плохой сон… Он распахивает перед тобой дверцу своих «Жигулей», и ты, вместо того чтобы сказать: «Нам не по пути», усаживаешься и катишь с комфортом… Он говорит: «Ей-богу, не ведал я обо всех этих безобразиях», и ты мямлишь что-то сочувственное, прекрасно зная, что он тебе нагло врет. Язык, что ли, не поворачивается сказать ему о своем к нему презрении? А его это вполне устраивает.

Во все времена существовал свод правил, которыми очер­чивались пределы дозволенного и недозволенного в сфере морали. Библейские заповеди… Не знаю, может быть, специали­сты по атеизму со мною не согласятся, но мне кажется, что многие из этих заповедей всегда имели общечеловеческое звучание. Другое дело, что их применение неизбежно прини­мало сословный характер («не убий», но раба за скромную плату — пожалуйста; «не пожелай жены ближнего», но реализуй «право первой ночи»; «не пожелай осла ближнего своего», но за недоимки сведи у него со двора корову…). К этим общеизвестным правилам примыкают правила непи­саные, так сказать, второй эшелон моральных принципов порядочного человека: лежачего не бьют, чужие разговоры не подслушивают и чужих писем не читают, слово держат, долги отдают, в карты не плутуют, на «живое место» не на­нимаются… Если нарушение многих заповедей, например «не укради», «не убий», подкреплялось действием уголовно­го кодекса, то игнорирование правил неписаных (за исклю­чением, пожалуй, шулерства — за него били подсвечниками) предполагало и предполагает единственную форму санкций — презрение людей. Можно ли позволить себе задушевно бесе­довать с морально нечистоплотным человеком, выдав ему таким образом индульгенцию, которую потом будет оплачи­вать общество? Фальшивое сочувствие «добреньких» знако­мых легко перечеркивает неприглядность его поступков, утверждает в жизненной позиции «все мы люди, все человеки».

В последние годы мы не ограничиваем себя в показе то­го, что мешает нам двигаться вперед. Мы читаем о траге­дии Чернобыля и ее причинах и последствиях, об эшелонах, где вместо хлопка транспортировался знойный узбекский воздух, о подпольных миллионерах из елисеевского гастро­нома, о «блюстителях закона», умудрившихся из честного гражданина сделать злодея. Так следует ли на фоне столь серьезных наших проблем затрагивать такое в общем-то эфемерное душевное качество, как непорядочность? Не слиш­ком ли это мелко?

Нет! Это вопрос очищения нравственной атмосферы об­щества. Убежден: большие преступления и пороки начинаются с мелких гадостей, которые делаются с опаской, с огляд­кой на окружающих. Заметят ли, осудят ли, посмеют ли сказать в лицо, что об этом думают? И лишь поняв, что с ним, несмотря ни на что, готовы «сработаться», что ему мило улы­баются, что, за руку не пойманный, он вполне приемлем, а случись ему попасться, все равно не выпадет он из круга «славных людей», этот беспардонный субъект развертывается вовсю… Не будем забывать — сегодняшний преступник вче­ра был просто непорядочным человеком. И не станем утешать себя мыслью, что не каждый непорядочный человек обяза­тельно станет преступником.

Располагаем ли мы действенными санкциями против этих людей? Я убедился, что располагаем: посмотреть ему прямо в глаза и не подать руки. Думаю, не такой уж это плохой способ, хотя и не имеет он юридической силы…

Да! Самовоспитание личности начинается с четкого пони­мания того, что такое порядочность. Я себе представляю это образно так. У каждого человека есть что-то вроде планки допустимого, у одних она закреплена выше, у других ниже. Верхнюю часть совокупности его поступков составляет то, что он делает, в общем-то понимая, что содеянное его не укра­шает (покривил душой, воспользовался «знакомствами», кого-то обидел, где-то «схалтурил» и т. п.). Человек понимает: хорошо бы такого не было, но считает, что без этого, увы, жизнь не проживешь. Одобрено это ни в коем случае быть не может, но лицемерием, достойным мифа о беспорочном «советском человеке эпохи развитого социализма», было бы отрицание этого факта. Нижняя часть шкалы поступков — прямая подлость, злостная ложь, наушничество, издеватель­ства над окружающими, мелкое мошенничество, двурушниче­ство в деловых и личных отношениях и другие весьма дурно пахнущие, хотя и не предусмотренные уголовным кодексом, деяния. Весь вопрос в том, как высоко установлена планка допустимого. Если установлена человеком высоко, то он счи­тает приемлемым для себя только незначительные нравст­венные прегрешения, которые оказываются в результате «выше планки». На подлость он не пойдет, хотя «правду-матку» каждому в лицо резать не станет. Низко расположена «план­ка» — некто готов позволить себе многие и многие гадости, считая, что они его совести не тревожат и если их не очень афишировать, то они сойдут ему с рук. Высота порога инди­видуально специфична и обнаруживается в тот момент, когда человеку предстоит осуществить значимый для него нравст­венный выбор.

Каждому стоит задать себе вопрос: как высоко ты держишь планку допустимого в области порядочности, не ползет ли планка вниз? Не оказалось ли выше планки, т. е. в пределах «допустимого», гнусное сплетничество, к примеру? Не очень ли различается высота планки во взаимоотношениях с разны­ми людьми? Не сужаем ли мы проблему личности до решения главным образом бытовых проблем? Ну, что же, выйдем в широкое пространство социальных отношений и посмотрим, как можно там быть личностью.

Решить для себя

Былое красноречивое безмолвствование, отнюдь не свидетельствовавшее о всеобщем благоденствии, в настоящее время сменилось широкой волной гласности, она превратила чтение периодики едва ли не в центральное со­бытие дня, смывая с поверхности нашей жизни опасливый шепоток и анекдоты, различия между телефонными и «не­телефонными» разговорами. И разговоры все теперь телефон­ные, и вопросы поднимаются в печати острейшие. Приметы времени!

Уже понятно, что процесс перестройки идет не гладко. Его идеологические, политические и экономические состав­ляющие входят в нашу общественную жизнь неравномерно. При его оценке разные слои нашего общества далеко не всегда ориентируются на одни и те же критерии.

Для одних свидетельством перестройки служит смелая и конструктивная мирная политика партии и правительства, честный разговор о наших недостатках, консерватизме, воз­вращение несправедливо забытых имен, расширение личной инициативы в торговле и в бытовом обслуживании, реоргани­зация в экономической и социальной сфере, наконец, понима­ние, что за Словом (нелицеприятным) ныне, пожалуй, и не последует Дело (персональное). Не те времена!

Другие видят прежде всего, что дефицит все еще не на при­лавке, а под ним, что вот этого чванливого бюрократа все еще не погнали с работы, а лишь пересадили в кресло пониже и пожестче, что соседка как тащила с мясокомбината вы­резку, так и тащит, но только не в сумке, как прежде, а при­крутив ее к ноге повыше колена.

Кто прозорливее, покажет история — она-то будет судить о нашем общегосударственном коллективном подряде по ко­нечному результату. Уже мало кто сомневается в том, что этот конечный результат к нам с неба не свалится, а на него надо работать и что, не получив его, мы рискуем, что назы­вается, «пойти по миру». Вот когда во весь рост встанет зна­чение того, что в официальных документах именуется чело­веческим фактором и что я бы обозначил как «роль личности в истории», имея в виду не только лишь великих людей, но и всех сознательных творцов истории. Другими словами, роль нашей собственной личности и личности человека рядом с нами.

Может возникнуть вопрос: а раньше-то разве человеческий фактор значения не имел? От усилий людей, их разума и спо­собности всегда зависело государственное благополучие. Ведь было же сказано в свое время: «Кадры решают всё!» Так оно и было. Человеческий фактор действовал, и кадры решали всё, что от них зависело. Лозунг был архиправильным, но что последовало за ним? За ним последовала сознательная селек­ция этих кадров, когда по признакам, которые могли бы быть основанием для продвижения человека наверх, его отправляли в места не столь отдаленные…

Но не все же туда попали, и что же произошло с тем самым человеческим фактором в дальнейшем? Возвеличение одного человека как вершителя судеб привело к признанию других «винтиками государственной машины»… Казалось бы, что здесь плохого: всякая машина нуждается в хорошо работаю­щих деталях, в их точной подгонке и хорошей смазке, лишь бы они отвечали ГОСТу (утверждалось, что незаменимых нет). Что меняется в бесперебойном функционировании общественных механизмов, если деталью оказывается этот, а не другой человек? В годы застоя эта и другие родственные ей эконо­мические теории выявили свою непригодность — машина стала буксовать.

Сущность нынешнего обращения к человеческому фактору в том, что заинтересованный в результате своего труда чело­век мыслится не как Исполнитель, а как Деятель, осознаю­щий свою роль в истории общества и стремящийся вклю­чить других в этот процесс, который не приведет к резуль­тату, если они не будут в него включены. Именно эта пози­ция будет теперь укреплена и поддержана в государственном масштабе.

Вместе с тем личностное в каждом из нас при величайшем многообразии наших индивидуальностей слишком долго было приглушено. Это часто вело к подмене активности стремлени­ем реагировать лишь на чьи-то приказы и распоряжения. Инициатива становилась фактором повышенного риска. Штам­пы мышления и языка ограждали от обвинений в отсебятине и инакомыслии, а отсиживание в хате, которая «с краю», ока­зывалось предпочтительнее выхода на передовые позиции изобретательства, науки и искусства. Так воспитывались люди, панически боявшиеся всего нового — в работе, в мыслях, в идеях. XXVII съезд КПСС отключил тормоза, два десяти­летия сдерживавшие начатый на рубеже 50-х и 60-х гг. бла­готворный процесс возвращения человеку активности и досто­инства Деятеля и Творца собственной истории.

Лет пятнадцать назад я выступал на совещании по со­циальной психологии и говорил о последствиях перерыва в ее развитии, который длился почти четверть века. В этот пе­риод у нас не проводились исследования по социальной пси­хологии, не было конференций и симпозиумов, не готовились специалисты этого профиля. Причем все это происходило в период бурного развития на Западе этой важнейшей отрасли психологии. Достаточно сказать, что в США 150 тыс. психоло­гов, а в нашей стране всего 5 тыс. Сидевший в президиуме мой коллега бросил хмуро реплику: «Не было такого перерыва, и такого периода не было!» Всем было ясно — он усмотрел в моем тезисе намек на «период культа личности», который тогда либо замалчивался, либо вовсе отрицался. Помнится, я ответил: «Не знаю, был или не был этот перерыв, но, слава богу, он кончился». В зале засмеялись.

«Культ личности Сталина»… Какой исторический и поли­тический смысл вкладываем мы в это понятие?

Поставим вопрос так: был ли культ именно личности Сталина? Что знало мое поколение (а мне уже за шестьде­сят) о его личности, хотя он жил и работал всего в километре от того дома в переулке близ Остоженки, где проживали мои родные, друзья, знакомые и где я провел детство, юность, многие годы? Это сейчас перед нами раскрываются личность этого человека, ее реальные черты и деяния, отраженные в документах, ставшие общедоступными, в художественных произведениях, не противоречащих исторически достоверным фактам. Но что мы знали тогда?!

Я иногда думаю: культ Сталина принес стране неисчисли­мые трагические бедствия, тормозил поступательное движе­ние социализма, но… Если бы сложился культ его подлинной личности — вот что было бы такой трагедией, с которой во­истину ничто не могло бы сравниться. Известна ленинская характеристика его личности. Его грубость, о которой писал В. И. Ленин, по происшествии времени обернулась беспо­щадной жестокостью к людям, нелояльность — презрением к законам, нетерпимость — игнорированием чужого мнения, что приводило к тяжелейшим ошибкам, невнимательность — глухотой к страданиям недавних товарищей по революцион­ной борьбе. Если бы предметом поклонения стали именно такие качества его личности, во что бы это нас всех превра­тило?!

Мы знаем, были в истории человечества — да и сейчас еще не исчезли — фигуры, чья личность являлась для их соотечественников и современников живым воплощением зве­риного шовинизма, религиозного фанатизма, враждебности к общечеловеческой культуре. В этих случаях сам общественный строй культивирует именно такие, а не иные черты лич­ности «вождя нации».

Было ли что-либо подобное у нас в 30—40-е г.? Не было! Это вступило бы в открытое и непримиримое противоречие с нашим мировоззрением, идеалами. Революционные идеалы в глазах советских людей в те годы не меркли, кто бы ни пы­тался приписать себе лично следование им.

Мы уже упоминали новеллу Гофмана о крошке Цахесе, которому приписывалось все хорошее, сделанное другими, а чужим — все гадости, которые делал он, за что тех примерно наказывали. Эта сказка имела социально-психологическое основание. Реальную личность Сталина заслонил его гигант­ский, обрамленный красными знаменами автопортрет, допи­санный и раскрашенный многими мастерами «иконописи». Фактически мы имели дело не с его личностью, а с подав­ляющим своим величием, мудростью и гуманностью изобра­жением.

Парадокс! Самая примечательная для истории этих деся­тилетий личность оказалась деперсонализирована и для всех нас заменена «образом Сталина», к которому мы отно­сились с благоговением. С ним мы связывали все наши успе­хи, а неудачи относили на счет его врагов. Современным молодым людям, читающим о преступлениях этого периода, зачастую непонятна причина и сущность тогдашней предан­ности и поклонения. Иной раз они готовы объяснить все нашей неискренностью, непоследовательностью или же стра­хом, который мы в те годы действительно нередко испытыва­ли. Когда я подобное слышу, я вспоминаю платформу стан­ции Ильинская на Казанской железной дороге, где нас застало известие о смерти Сталина, распухшее от слез лицо жены и себя, растерянного, не знающего, чем ее утешить и успоко­ить…

Итак, в итоге наших нелегких лет мы в общем-то научи­лись различать реальную личность и ее «имидж» (этим сло­вом в социальной психологии обозначается создаваемый сред­ствами массовой коммуникации привлекательный или отталкивающий образ человека). Но существует другой вопрос: можем ли мы увидеть человека за должностью, черты его живой личности, которая не ограничена сколь угодно вы­сокой, официальной ролью? Важно видеть его не только на трибуне и не только в окружении официальных лиц, по не­обходимости подчиняющегося протоколу, а в живом общении с людьми, открытым для взаимопонимания. Конечно, о челове­ке судят по его делам, но все-таки хочется открыть его самому для себя, без официальной подсказки и не по его авто­биографии, составленной специалистами.

У меня вообще складывается впечатление, что, чем выше человек по своей государственной должности, тем меньше у нас шансов узнать его как индивидуальность во всем бо­гатстве ее проявлений. Почему не рассказывать о рабочем дне этих людей и немногих часах отдыха, об их семье, перед которой они зачастую чувствуют себя виноватыми — не хва­тает на дела домашние времени, об их интересах, огорче­ниях? Увы, это неудобно, как-то не принято. Почему? Скры­вать сегодня нечего, дела этих людей в условиях гласности на виду. Между тем о том, что за делами стоит живой чело­век, которому ничто человеческое не чуждо, писать и знать почему-то не принято! Реакция на набившие в прошлом оско­мину славословия? Но кто к ним сейчас призывает? Скром­ность? Более чем вероятно. Но что же может задеть скром­ность, если люди хотят больше знать об интересном челове­ке?

Может быть, этого и в самом деле не следовало бы касать­ся — все-таки непривычно. Еще велика власть стереотипов мышления: «об этом писать не принято», «это не тема для печати», «это могут неправильно понять», «следовало бы подождать, пока будет высказано официальное мнение», и, наконец, такой вопрос: «С какой стороны света надуло подоб­ные идеи?»

На самом деле никто не запрещает. Закрепощает себя сам человек в память прежних запретов и с опаской по поводу ка­ких-то там запретов в будущем.

Быть или не быть личностью? Для Гамлета, принца дат­ского, «быть или не быть?» — это проблема смерти или про­должения существования, когда оно утрачивает ценность, когда «распалась связь времен». Для героя Достоевского, Родиона Раскольникова это вопрос «посметь или не по­сметь?» — в горячечном умозрении созревшая идея индиви­дуалистического самоутверждения своей сверхценности, оправдывающей даже преступление. А для нас? Понятно, что каждый человек — это личность, и какие здесь могут быть проблемы? Между тем они имеются, и от них не уйти, их предельно обостряет время революционного переустройства нашего общества.

Очень долго психология, считавшая, что она изучает личность, сводила в каталог индивидуальные особенности чело­века — такие-то черты характера у данного Индивида в на­личии, а таких-то недостает. Откуда их взять — было не очень понятно. Между тем эти сведения немногое прибавляют. Ведь понять личность, как мы уже знаем, — это, прежде всего, выяснить, какие изменения человек вызывает в сознании дру­гих людей, каков его реальный вклад в конечный результат их деятельности.

Я убежден, нашему обществу, где целью экономического и социального развития является благо советских людей, культ личности необходим, но не культ «великого вождя на­родов», а именно культ личности человека. Речь идет в этом случае не о возведении на пьедестал фигуры «простого со­ветского человека». Вовсе он не прост и не однозначен. Хотя в песне и поется, «высокие горы сдвигает советский простой человек», но усредненный, он, лишаясь индивидуальности, превращается всего лишь в помпезную модель винтика об­щественного механизма, и не более. Предметом восхищения должна стать смелая, открытая творчеству и социально актив­ная, живо откликающаяся на все новое, принципиальная, спо­собная сострадать, мыслящая личность, которая может и должна быть сформирована в каждом человеке.

Понимаю, разумеется, что нам еще далеко до того, чтобы личность человека стала предметом культа. До этого надо еще научиться ее просто уважать, не унижать ее достоинство, ее право на неповторимую индивидуальность, на чуткость и внимание. Хотя призыв «давайте говорить друг другу ком­плименты» очень хорош, останавливает невольная мысль: а можем ли мы на них надеяться, даже если заслуживаем? Пока что и классическая рекомендация «быть взаимно веж­ливыми», общаясь через прилавок, относится к разряду бла­гих прекрасных пожеланий. Но что там магазины — эта за­поведная область современной юмористики! Мне часто прихо­дилось бывать за рубежом, и, признаюсь, я терпеть не мог заходить в наши консульства. Впору было там повесить пла­кат: «Уважаемые товарищи дипломаты! Будьте вежливыми с командированными и просто приезжими из нашей родной страны! Вы здесь для того, чтобы они вас беспокоили, а не для того, чтобы блистать на светских приемах!»

Однажды, взяв в руки один из номеров весьма уважаемой газеты, я буквально оторопел, Крохотная заметка, заголовок крупным шрифтом: «ОСТОРОЖНО, ПСЕВДОНАУКА!» О чем это? Мелькнула смятенно мысль: неужели опять начинает­ся что-то вроде истории с генетикой, педологией, киберне­тикой? Вчитываюсь — оказывается, одному кандидату наук не понравилась работа другого кандидата наук, и он, не утруж­дая себя какими-либо научными аргументами, благословил его таким образом в газете.

И все-таки времена меняются, хочется надеяться, что све­жий ветер переустройства нашей жизни выветрит в конце кон­цов безразличие человека к человеку, неумение и нежелание видеть в нем живую душу, беречь его честь и достоинство. Может быть, мы научимся, наконец, относиться к себе, как к другому, и к другому, как к себе.

Учиться этому надо, конечно, с детства. В философии и психологии уже не раз формулировался вопрос: с чего начи­нается личность и когда? В самом деле, когда и как совершает­ся этот загадочный акт зарождения в маленьком человеке личности? Может быть, когда он в первый раз сознательно сказал правду, которая, как он знал, могла обернуться для него наказанием и другими неприятностями? Или когда при­тих и прижался к матери, впервые почувствовав не свою, а ее боль и огорчение? Или же, когда испугался, что испугается, и, превозмогая страх, вступился за слабого, которого обижал сильный? Или когда мы увидели в нем личность, признали за ней право на наше уважение и внимание, на реальное участие в нашей жизни, на сотрудничество, и он понял это, осознав не только свои, еще детские права, но и свои, уже взрослые, обязанности. Этот акт творения личности в своих временных границах неуловим, как момент перехода ночи в утро. Личностью не рождаются — личностью становятся, и для всего нашего общества жизненно важно, чтобы этот процесс становления личности не искривлялся и не тормозился никем и ничем. Как известно, свободное развитие каждого — условие свободного развития всех.

Свободная личность советского человека должна культи­вироваться в нашем обществе, получить статус наибольшего благоприятствования в нашей повседневности. Вместе с тем все это не может не противостоять серости, консерватизму, шаблонности мышления, страху перед новым,зашоренности шовинистическими и националистическими предубеждения­ми, мещанскому отношению к жизни, бюрократическому фор­мализму.

Быть личностью сегодня — это, повторим, стать актив­ным участником социального переустройства, и схватка за победу в нем развертывается прежде всего во внутреннем про­странстве нашей личности. М. С. Горбачев сказал: «Не думайте, что силы инерции находятся где-то на стороне. Они в нас с вами сидят». Превозмочь эти силы — задача более труд­ная, чем преодоление объективных препятствий, даже таких, как последствия стихийных бедствий, техническая отсталость и т. д. Надо по капле выдавливать из себя консерватизм мышления, страх перед переменами, привычное расхождение слова и дела, боязнь ответственности и многое другое — все то, что застоялось на дне души каждого за те годы, когда энергичная поступь общественного развития все чаще сменя­лась бодрым шагом на месте.