6 месяцев назад
Нету коментариев

Этот вопрос ставится при раз­работке программы изучения гео­графических объектов любой при­роды. Связан он с общим ходом развития общенаучного мышле­ния, со сменой, как говорят спе­циалисты, в области истории науки общенаучных парадигм, т. е. устой­чивых общепринятых представле­ний.

Вспомним, каким великим (гово­ря без всяких преувеличений) бы­ло открытие В. В. Докучаева о том, что почву можно и следует рассматривать как естественноисторическое тело, т. е. как реаль­ный, единый, однородный объект науки, сходный с другими, уже хо­рошо изученными естественноис­торическими телами. А ведь до него почву рассматривали преж­де всего как объект научно-про­изводственных манипуляций. По­этому почва, с которой имел дело земледелец, по своему описанию отличалась от почвы санитарного врача, лесовода, дорожника, каж­дый из которых видел в ней сов­сем отличные от других специа­листов стороны.

Признать почву естественноис­торическим телом — это означало признать ее познаваемой с по­мощью общепринятых в науке ме­тодов и подходов, среди которых в те времена особенно сильны бы­ли подходы физические. В этом случае объект часто рассматри­вался как сводимый к однородной (гомогенной) точке, свойства и по­ведение которой зависят прежде всего от взаимодействия, от игры внешних по отношению к нему сил — факторов. В качестве такой точки был принят профиль почвы, а в качестве факторов — клима­тические условия, растительность, механический состав почвообразующих пород и время. Было обра­щено внимание на то, что факторы эти действуют в комплексе, сово­купно.

Эта теоретическая модель (па­радигма «естественноисториче­ское тело и факторы») оказалась весьма продуктивной не только для почвоведения, но и для всего географического естествознания. Порою она преломлялась в образ­ные представления «реки — зер­кало климата», «озера — зеркало климата». Образ зеркала как бы невольно подчеркивал пассивность характера изучаемого объекта. Эта модель сыграла свою роль да­же в экономической географии, где (хотя и независимо, но в рам­ках той же логики) сформиро­валось учение о факторах разме­щения производства. С помощью этой модели были углубленно исследованы факторы внешней по отношению к объекту среды, их роль в происхождении и жизни объектов. Такой подход способ­ствовал широкому распростране­нию генетических классификаций: объект относился к тому клас­су, который формировался пре­имущественно под влиянием того или иного фактора. Таковы, на­пример, классификации форм рельефа: эоловые (ветровые), плю­виальные (сформированные пото­ками), гляциальные (ледниковые) и т. д. Модель эта хорошо вы­полняла объяснительную функ­цию, она помогла понять, что и почему происходит с объектом. Частично она помогла и управлять состоянием объекта, регулируя те факторы, которые благодаря про­стоте, прямолинейности связей по линии «воздействие фактора — изменение тела» оказывалось ме­нять в наших возможностях (на­пример, увлажнение почвы, харак­тер ее минерального питания). Это сильные стороны модели. Каза­лось также, что, рассчитав равно­действующую всех факторов, мы всегда можем предсказать направ­ление изменения тела, изменение его свойств. А слабые стороны этой модели — это необходимость представить себе объект в зна­чительной мере однородно или плавно — в соответствии с изме­нением факторов — меняющим свои свойства. Внимание сосре­доточивалось на вертикальных свя­зях — один из компонентов (или однородный ландшафт, предпри­ятие) рассматривается как тело, а другие компоненты или ланд­шафты как внешние факторы.

В 60-е годы XX века появилась новая общенаучная парадигма — системная. Было осознано, что большинство географических объ­ектов можно рассматривать как системы, состоящие из разнород­ных (гетерогенных) элементов, каждый из которых выполняет в ней свою роль, системы, облада­ющие внутренней связью, сетью цепных реакций, внутренним ме­ханизмом устойчивости, памятью, саморегуляцией, препятствующей мгновенному изменению состо­яния системы в результате слепой игры внешних факторов. Внимание при этом как бы переносится с по­ведения внешних факторов на дея­тельность внутрисистемных связей, на механизмы саморегуляции, са­моорганизации, на механизмы ус­тойчивости.

Незаменимым оказалось исполь­зование системного подхода при изучении географических объек­тов, элементами которых высту­пали разнородные территориаль­ные комплексы: ландшафты, со­стоящие из комплексов более низ­кого ранга, города, включающие в свой состав ряд различных функ­циональных зон, экономические районы, сочетающие промышлен­ные и сельскохозяйственные под­районы, системы расселения, со­стоящие из городов с разным хо­зяйственным профилем и сельских поселений. Это оказались как раз те случаи, когда мы не могли пред­ставить эти единые, но в тоже вре­мя состоящие из разнородных частей территории в виде одно­родного тела. Те случаи, когда на передний план выступали не связи между компонентами, а горизон­тальные связи между террито­риальными комплексами, когда проявлялись сложные, ветвящиеся пространственные цепные реак­ции, перебрасывающие воздей­ствия от одного территориального комплекса к другому.

Модель системы помогла глуб­же уяснить ряд свойств уже ра­нее изучавшихся географами при­родных ландшафтов и производ­ственных комплексов. Ее исполь­зование способствовало ускорен­ному исследованию ранее не изучавшихся в географии (и не только в географии) объектов: территориальных рекреационных систем (т. е. систем организации отдыха, туризма и курортного ле­чения), демоэкологических систем (экологических систем человека, населения, народа).

Эта модель оказалась особенно полезной в тех случаях, когда перед практикой встали задачи не просто извлечения полезных свойств из географических объек­тов, а сохранения механизмов воспроизводства этих свойств, и в особенности когда возникла зада­ча создания геосистем с некото­рым набором заданных свойств: природно-технических (водохра­нилища, плантации культурных растений, ирригационных систем, парков и т. д.) и в особенности интегральных и демоэкологических систем (населенных пунктов (примером могут выступать курорт­ные города, где должны сочетаться со­циально-психологическая (бытовые удоб­ства городского типа, развитая сеть услуг) и психофизиологическая (газовый и ион­ный состав воздуха, пейзажное разнообра­зие) комфортность окружающей среды), систем расселения, территориаль­ных производственных комплек­сов). В этих системах и без того сложный природный комплекс входит в состав еще более слож­ного комплекса, выполняя в нем некоторую — выбранную для него в соответствии с его свойствами и целью создаваемой системы — социально-экономическую функ­цию.

Таким образом, модель систе­мы, охотно воспринятая геогра­фами, выполняет не только объ­яснительную, но и конструктивную функцию. В целом можно пред­положить, что модель «естествен­ноисторическое тело — факторы» в большей мере соответствовала представлению о преобладании в реальном мире жестко, однознач­но предопределяемых изменени­ем факторов состояния геогра­фических объектов, в то время как модель системы в значитель­но более высокой мере опиралась на представление о вероятностной природе последствий изменения внешних факторов.

Споры между традиционалиста­ми (физикалистами) и авангар­дистами (системниками) не пре­кращаются, но ведутся сегодня довольно вяло. Скорее, даже про­является и не спор, а нежелание или неумение использовать новую модель, надежда на то, что и но­вые задачи можно решить, опи­раясь лишь на старую модель.

А между тем напрашивается простой вывод: противопоставле­ние этих двух различных моделей нецелесообразно. Успех использо­вания той или иной из них зависит от масштаба рассмотрения и сте­пени упрощения задачи. При рас­смотрении как бы издалека, по­жалуй, не только проще, но и эффективнее модель естественно-исторического тела — монолит­ной, гомогенной точки, при при­ближенном (крупномасштаб­ном) — системы. Еще целесооб­разнее рассмотрение любого объ­екта с помощью двух моделей, учитывающих и внутрисистемные связи, и внешние связи системы со средою, с ее весьма разно­образными факторами.