3 месяца назад
Нету коментариев

В чем-то этот спор сходен со спо­ром о соотношении фундамен­тальных и прикладных исследова­ний. Пожалуй, у них и истори­ческие корни общие.

Во-первых, еще очень малое время отделяет географию — учебную, кабинетную дисциплину от географии — науки. Выход географов XX века в поле — это как бы обретение географией вто­рого дыхания.

Выход из кабинетов в поле — шаг революционный. И как всякий революционный шаг, он овеян ро­мантикой. Я помню, как в 1936 го­ду профессор А. А. Борзое гово­рил нам, первокурсникам, о поле­вой работе географа как о подо­бии благородного, но тяжелого крестьянского труда: «Прежде, чем получить результат, вам при­дется еще много поплакать на бо­розде». Стоит напомнить и о том, как поэтизировался, романтизи­ровался труд изыскателя, т. е., по сути, географа-полевика, Констан­тином Паустовским или Эдуар­дом Багрицким, сколь почетен был труд полярника… Это не могло не привести к некоторому про­фессиональному снобизму — «мы люди особого склада, особой про­фессии. Мы не сидим в кабинетах, не выдумываем. Мы — полевики. Наше дело добывать факты…» К тому же труд полевика часто давал непосредственно ощутимый прикладной результат; особенно отчетливо проявлялось это в 30— 40-е годы в геоморфологии, в гид­рологии.

В направлении пренебрежения теорией действовало и то, что в условиях экстенсивного пути раз­вития хозяйства первое место в нем принадлежало сферам дея­тельности, получившим название отраслей нулевого цикла, т. е. не­посредственно, напрямую связан­ным с добычей ресурсов. А их тре­бования к науке ограничивались прежде всего простейшими вопро­сами: что еще из природных объ­ектов можно вовлечь в число ре­сурсов? Где и сколько? Именно под таким влиянием и мы, геогра­фы, стали считать все природные составляющие географической оболочки ресурсами: воду — ре­сурсами гидроэнергетики и гидро­мелиорации, почвы — земледе­лия. Поиск ресурсов и казался ос­новой основ полезности геогра­фии, а сбор фактов, составляю­щих базу инвентаризации ресур­сов, — главной ее задачей.

С другой стороны, нужны были и знания о природных условиях, о природных факторах размеще­ния производства и строительства (обеспеченность водой, сейсмич­ность, возможная ветровая или снеговая нагрузка на строительные конструкции и т. д.). И опять же на первом плане здесь факты, факты и факты и простейшие зави­симости. Может быть, все это и способствовало тому, что в геогра­фии по отношению ко всему, что не касалось сбора фактов, возобла­дал довольно безликий термин «обобщение» материалов. Обоб­щение в форме карты, характерис­тики, описания, статистической за­висимости. То есть того, что в тео­рии познания получило наименова­ние «эмпирическое обобщение» фактов. Но такое обобщение — это еще не теория…

Факты — воздух ученого. Пред­полагалось, что накопление эмпи­рического материала автомати­чески приведет к теоретическим обобщениям. И чем больше будет материала, тем глубже будет обобщение.

Работа на малых площадях дава­ла, как правило, ограниченный ма­териал. Отсюда и еще одно за­блуждение — представление о том, что в географии ученый соз­ревает столь медленно, что теоре­тическая работа — удел стариков. Я на всю жизнь запомнил слова, сказанные в период дискуссий 50-х годов уже известным в то время сорокалетним исследова­телем: «Я еще не вырос, чтобы участвовать в теоретических спо­рах». До сих пор я храню надежду, что в этом высказывании было больше заблуждения, чем осто­рожности премудрого пескаря…

К тому же существовала и пози­ция: все можно объяснить общи­ми законами физики, химии, эко­номики и кибернетики, что своди­ло «теоретическую работу» в геог­рафии лишь к поискам простей­ших отношений и простейших объ­яснений; заблуждение, что любая формула, характеризующая отно­шения между двумя объектами, — это уже теория.

Таким образом, длительное вре­мя географами практически был забыт раскрытый В. И. Лениным путь познания истины: «От живого созерцания к абстрактному мышлению, и от него к практике…»

Многие, очень многие свято ве­рили и продолжают верить, что к практике можно перейти прямо от живого созерцания. Это не мог­ло не привести к прямому или скрытому пренебрежению аб­страктным мышлением, абстрак­цией. Слова «абстракция», «иде­альное» становились своего рода жупелом, а то и ругательством. Никак не нащупывалось различие между информацией и знанием — различие, достаточно важное для понимания разных типов иссле­дования.

Таков фон. На этом фоне экзо­тическими островами, возникши­ми где-то в прошлом, оставались закон природной зональности, уче­ние о географической оболочке, учение о ландшафте, концепция территориально-производственно­го комплекса…

Длительное пренебрежение тео­ретической работой не могло не привести к отставанию темпов раз­вития теории географии от дру­гих наук. Следствие этого — невы­сокий престиж географии в науч­ном сообществе, привыкшем це­нить науку за глубину обобщения, а не за обилие накапливаемых ею фактов. Еще одно следствие — отсутствие монографических ис­следований, более или менее ис­черпывающе излагающих теоре­тические и эмпирические основы как общей, так и экономической, социальной и физической геогра­фии и их ветвей. Речь при этом идет не о вузовских учебниках. Хотя редко кто рискует взвалить на свои плечи создание учебников с такими названиями. А возможно ли расширенное и углубляющее воспроизводство специалистов-профессионалов без солидных ра­бот об основах науки, воспроиз­водство их на упрощенных, облегченных «учебниках», а не на кни­гах, раскрывающих суть споров и пути их решения, дающих пищу мысли, способствующих выработке собственной позиции? И каким об­разом мы, географы, можем по­знакомить со своим строем мыс­лей, идей высококвалифицирован­ных специалистов другого профи­ля? Без «свертывания» мысли, без стройной системы постулатов, без построения идеальных моделей, без обращения к абстрактному мышлению, без логического изло­жения здесь не обойтись!

Велики заслуги В. В. Докучаева, В. И. Вернадского, Л. С. Берга, А. А. Григорьева. Но одним этим классическим наследием нам на рубеже XX—XXI веков не обой­тись!

С другой стороны, любой иссле­дователь осознает, что организа­ция эмпирических исследований не становится легче. Дистанцион­ные методы, поступающие с само­летов и из космоса материалы и рядом… примитивная, тяжеловес­ная техника для наземных работ, а то и просто ручной труд студен­тов-практикантов. Космические станции, насыщенные электрони­кой и лабораториями корабли нау­ки, самолеты-лаборатории и рядом экспедиционная машина геогра­фа — грузовик с брезентовым верхом, мало изменивший свой облик за десятилетия, прошедшие со времени героического авто­пробега Кара-Кумы — Москва. А ведь современной технике и приборостроению по плечу созда­ние на базе автоматизации поле­вых лабораторий съемных моду­лей для геофизических, почвен­ных, геоботанических, комплексно-картографических исследований.

Десятилетиями идет речь о ком­плексных физико-географических стационарах, без которых невозможно получение надежных фак­тов о закономерностях изменения состояний геосистем. Создание каждого из них — результат пря­мо-таки героических усилий энту­зиастов-организаторов. Причем главные усилия здесь сосредоточе­ны вокруг слова «достать» — обо­рудование, приборы, строймате­риалы. На каждом стационаре можно встретить оригинальные методики, оригинальные приборы (порою дело рук талантливых умельцев). Очень интересна, на­пример, применяемая на стацио­нарах тактика «этажерки», когда одновременно ведется исследо­вание (в том числе и однотип­ными приборами, к примеру, спектрометрами) из космоса, с по­мощью самолета-лаборатории, вертолета и наземными наблю­дениями. Но вот связать стациона­ры в единую сеть, получить срав­нимый материал не удается. И де­ло не только в том, что каждый ру­ководитель стационара ставит свои научные цели — стационары, воз­никавшие в разное время, не снаб­жены однотипными, стандартными приборами, с помощью которых и можно было бы получать срав­нимый материал. Доля ручного труда (не автоматизированных на­блюдений) на стационарах весьма велика.

Не может современное геогра­фическое исследование обойтись без изучения обмена веществ в геосистемах и между ними. Гео­химические методы уже завоевали авторитет в географии. Но не­большие лаборатории не справ­ляются с объемом собранных проб и образцов.

Все чаще для решения эколо­гических проблем бывает необхо­димо быстро развернуть углублен­ные стационарные исследования на многих полигонах или полустационарные исследования, объе­диненные специальным картогра­фированием, в ходе которого должны быть в короткие сроки созданы принципиально новые кар­ты (например, механизмов устой­чивости, антропогенных нагрузок и т. д.). Только таким путем можно получить надежный, статистически достоверный фактический мате­риал, который может быть введен в качестве эмпирической базы математического моделирования.

Руководителю коллектива геог­рафов-экспериментаторов прихо­дится на долгое время становиться администратором, снабженцем, дипломатом, просителем… Да, не­легко сегодня в географии добы­вается «воздух науки»!

Современные эмпирические ис­следования, как правило, требуют междисциплинарного коллектива, причем в нем, кроме географов, важная роль принадлежит прибо­ристам, физикам, химикам. В оди­ночку, даже героическими усилия­ми, добыть новые научные факты почти невозможно. Добавим к это­му традиционную необходимость вести наблюдения в любую погоду, работать в тяжелых условиях пус­тынь, высокогорья, неосвоенных территорий.

Кажется, вывод лежит на поверх­ности — нужны и практические, и теоретические исследования. Но как они объединяются? В каких пропорциях? И столь ли односто­ронняя связь между ними — лишь от фактов к теории? Как развер­нуть теоретическую работу, если не составлен кадастр полей знания и незнания, нет перечня нерешен­ных проблем? Если не приобретен солидный или хотя бы достаточный опыт абстрактного мышления в на­шей специфической отрасли по­знания — географии? Если не от­работан понятийно-терминологический аппарат науки?

Такие вопросы не вставали пе­ред учеными-одиночками. В. А. Обручев, например, блестяще со­четал в одном лице и навыки со­бирателя фактов, и стремление к обобщению. А как поступать науч­ным коллективам, когда в работу неизбежно вовлекаются десятки различных по профилю специа­листов?

Опираться на факты… Хотя мы и сознаем недостаток своих знаний, в научных архивах в тысячах отче­тов, журналах наблюдений, в рабо­чих дневниках сосредоточены мил­лионы фактов. Какие же факты со­бирать? Измерять с еще большей точностью то, что мы измеряли вчера? Проводить наблюдения там, где они вчера не проводились? Очевидно, что в ряде случаев и та­кая конвейерная по своей сути стратегия оправданна. Но рацио­нально ли повсеместно при по­стоянной нехватке географических наблюдательских кадров идти та­ким путем?

Кажется, сегодня нет задачи важнее, чем получить надежное достоверное знание об экологи­ческой ситуации в стране, в ее от­дельных районах. Что же положить на карту? Ведь мы знаем буквально тысячи видов веществ и видов воз­действия на природу со стороны человека, знаем сотни свойств природы, подвергающихся при этом изменению, знаем о мно­жестве последствий в состоянии здоровья людей (включая генети­ческие) и лишь догадываемся о сложных цепочках последствий в состоянии генофонда биоты. Мы осознали роль устойчивости природных и социальных объектов к антропогенным воздействиям. Но как измерить ее?

Ясно, что при таком положении конвейерная стратегия бесконечного повторения ранее разрабо­танных однотипных операций (на­блюдений) не подойдет. Нужна четкая постановка вопросов перед различными отрядами исследова­телей. Требуется предваритель­ная инвентаризация того, что мы уже знаем. Но этого мало, надо сформулировать, что же мы хо­тим узнать? Что нового надо найти? Что сдерживает, что тормозит ре­шение поставленной задачи? Какие пути ее решения еще не были использованы? Для ответов на эти вопросы мы должны создать гипо­тезу об объекте, представить себе желаемое, идеальное знание. А это уже сфера теоретического ис­следования, опирающаяся на ранее разработанные теоретические

представления и видящая в них (а порою вначале и просто угады­вающая в них) недостающие звенья. Такое знание позволяет составить нам развернутую про­грамму эмпирических исследова­ний, обозначить в ней последова­тельность и объем добычи фактов. Но вот начат сбор фактов, и наша первоначальная гипотеза либо подтверждается и становится эле­ментом теории, либо не под­тверждается… И снова сбор фак­тов.

Так в обширном исследовании чередуются теоретический поиск и эмпирические разработки, мно­гократно повторяясь и меняясь местами. Вот почему в составе ис­следовательских коллективов дол­жны быть и теоретики-интеграто­ры, и экспериментаторы-отрасле­вики. Практически они беспомощ­ны друг без друга. И дело научного руководителя программы (а рабо­та по программам становится од­ним из наиболее распространен­ных, массовых видов работы) обес­печить условия для совместных действий, обеспечить одинаково уважительное отношение друг к другу и теоретиков-интеграторов, и экспериментаторов-отраслеви­ков. Мало сказать, что роль научно­го руководителя — организатора программы требует специальных методологических знаний (т. е. знаний о способах добычи нового знания). Роль реального лидера требует еще и таланта: в ходе вы­полнения даже «абсолютно» иде­ально продуманной программы непрерывно возникает необходи­мость увязки эмпирических и тео­ретических разделов, противоре­чий, выявившихся в ходе работы новых потребностей…